Реинкарнация Временного Шинигами

Изможденный бурей дневных эмоций, Ичиго наконец провалился в беспокойный сон. Его сознание, отринув слабое тело ребенка, метнулось ввысь, в знакомую, выжженную болью пустоту. Ему снилось. Воздух был холодным и влажным, пахнет свежевскопанной землей и увядающими цветами. Он стоял, вернее, парил, лишенный формы, на краю свежей могилы. Холодный гранит надгробия резал глаз знакомым именем: Ичиго Куросаки. Перед ним, словно размытая акварель горя, стояли они. Его мир. Его вина. Орихимэ вся сжалась в комок, ее рыдания были беззвучными, оттого еще более душераздирующими. Она вцепилась в рукав Садо, и ее пальцы белели от напряжения. Чад стоял непоколебимо, как утес в бушующем море скорби. Его молчание было громче любого крика — оно было обетом. Суровым, тяжелым, как скала. Взгляд его, устремленный в никуда, говорил яснее слов: «Твои сестры. Твои друзья. Они под моей защитой теперь. Спи спокойно, Ичиго». Рядом с ним, притихшие и потерянные, Юдзу и Карин. Карин сжимала кулаки, пытаясь быть сильной, как он, но по ее щекам упрямо ползли предательские слезы. Сердце Ичиго — призрачное, несуществующее — сжалось в ледяной ком. Он хотел закричать, сказать, что он здесь, что он жив... но мог лишь наблюдать. Иссин стоял ближе всех к черной проваливающейся яме могилы. Его широкая спина, всегда такая надежная, теперь была сгорблена под невидимым грузом. Лицо, обычно сияющее дурацкой улыбкой, было серым и старым. —Прости меня, сынок, — его голос прозвучал хрипо, разрывая тишину. — Папа... папа очень старался... уберечь тебя. Он не договорил. Его плечи содрогнулись, и он, пошатнувшись, резко развернулся и пошел прочь, не в силах вынести вида места, где лежало его сердце. И тут же картина поплыла, закрутилась вихрем, и холод кладбища сменился уютным теплом... дома Грейратов. Яркий огонь плясал в камине, пахло хлебом и яблочным пирогом. Зенит смеялась, ее глаза сияли счастьем, а не слезами. Пол, обняв ее за плечи, что-то рассказывал, размахивая кружкой, и его лицо, так похожее на лицо Иссина, светилось глупой и чистой радостью. А между ними, зажатый в этих объятиях, сидел он — Рудеус. Маленький, рыжий, счастливый. Настоящий. Не призрак. Идиллия. Ад, замаскированный под рай. И в углу, отброшенный тенями от камина, стоял Он. Скрестив руки на груди, прислонившись к стене. Не яростный, не насмешливый. Дзангацу. Но не тот, что терзал его днем. Его черные одежды не рвались магией, лицо не искажала дикая ухмылка. Он смотрел на эту семейную сцену с молчаливой, почти что печальной серьезностью. Голос его, когда он заговорил, был низким, глубоким, узнаваемым до боли. Голосом последней битвы. Голосом части его души. — Обе семьи желают тебе счастья, Король, — произнес он, и в его словах не было ни капли яда. Лишь усталая, тысячелетняя правда. — Не вини себя за то, чего не можешь изменить. Ты сделал свой выбор. Они сделали свой. Каждый несет свой крест. Даже ты. Особенно ты. Эти слова, полные не свойственного ему спокойствия и принятия, обожгли Ичиго сильнее любого крика. Это была не манипуляция. Это было... прощание. Ичиго внезапно проснулся. Резкий вздох, похожий на предсмертный хрип, вырвался из его груди. В глазах стояли слезы. Он лежал в своей комнате, в полной темноте, и лишь слабый отсвет луны серебрил край одеяла. За окном еще было ночь. Тихая, мертвая ночь. И тут в его сознании, как нож по стеклу, прозвучал знакомый, язвительный шепот. Тот, что стал ему родным за эти годы. — Что такое? Королю приснился кошмар? — голос Дзангацу снова был полон яда и насмешки. Все то доброе, что было во сне, испарилось, оставив лишь горький осадок и этого — вечного мучителя. — Ну что ты плачешь, как девчонка? Иди к мамочке, поплачь у нее на плече. Пока эта её версия ещё жива и может тебя утешить... Торопись, король. Счастье имеет привычку заканчиваться. Ты же знаешь. Последняя фраза повисла в воздухе зловещим эхом, заставляя холодный пот выступить на спине у Ичиго. Грань между кошмаром и явью снова стерлась, оставив его наедине с внутренним демоном и леденящей душу правдой, пришедшей из самого неожиданного места. Время, казалось, обрело новое измерение — размеренный, плавный ритм, отмеряемый не сменами сезонов, а тихими уроками под сенью старого дуба. Со следующего утра Ичиго начал исполнять свое обещание. Теперь его дни обрели двойную структуру. Сначала — утренние тренировки с Полом. Деревянные мечи по-прежнему сходились с сухим стуком, но ярость в движениях Ичиго постепенно сменялась холодной, расчетливой точностью. Он все так же ненавидел грубый стиль отца, но теперь видел в нем инструмент, который можно принять и адаптировать. Пол, чувствуя прогресс и отсутствие прежнего глухого сопротивления, стал заниматься с ним даже с каким-то остервенением, словно пытаясь через клинки сказать то, что не мог выразить словами. А после полудня, когда солнце стояло высоко и свет его был мягким и добрым, начиналось главное. Под раскидистым старым дубом на окраине их участка, чьи листья шептали на ветру древние сказки, Ичиго становился учителем. Он учил Сильфи так, как когда-то учила его Рокси. Нет, даже лучше — он учил ее так, как хотел бы, чтобы учили его самого. Без насмешек, с бесконечным терпением, объясняя не только «как», но и «почему». Его детский голосок звучал удивительно серьезно и сосредоточенно, когда он рисовал палкой на земле руны циркуляции маны или показывал верное движение руки. Сильфи впитывала знания с жадностью утопающего, хватающегося за соломинку. Ее первоначальный, подобострастный ужас перед «молодым господином» постепенно растаял, сменившись робким обожанием и абсолютным, слепым доверием. И вскоре она сама, краснея до кончиков ушей, начала заходить за ним, тихо появляясь у калитки после завтрака. Так Сильфиэтта вошла в жизнь семьи Грейрат. И что удивительнее — семья приняла ее. Зенит, с материнской нежностью, что всегда заставляла что-то сжиматься внутри Ичиго, с первого же дня пригласила девочку к столу, подкладывая ей самые крупные куски пирога. —Руди, — как-то раз сказала она ему тихо, отведя в сторону. Глаза ее были серьезны. — Она кажется очень ранимой. Обещай мне, что не обидишь ее. Будь для нее хорошим другом. Эти слова, сказанные голосом его матери, прозвучали для Ичиго и как величайшее утешение, и как самое страшное проклятие. Пол, неловкий и прямолинейный, однажды после тренировки похлопал по спине так, что Ичиго едва устоял. —Видел, как она на тебя смотрит. Полная надежда, — он хрипло кашлянул, глядя куда-то в сторону. — Это... большая ответственность, сын. Пожалуйста... не повторяй моих ошибок. Ичиго лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Но что-то ледяное и окаменелое в его душе, при виде этого человека, впервые за долгое время дало маленькую трещину. Это было не прощение. Это было начало долгого пути к нему. Лилия, чье новое положение «второй жены» сделало ее еще более сдержанной и наблюдательной, лишь как-то раз, проходя мимо них, занимающихся у дуба, бросила сухую, отточенную фразу: —В вашем возрасте еще рано думать о ваших социальных различиях. Пока что вы просто дети. Наслаждайтесь этим. Ичиго понял ее с полуслова. Он встретился с ней взглядом и увидел в ее глазах — глазах Рангику — не осуждение, а нечто похожее на предостережение и... слабый отголосок грусти. Наивная Сильфи лишь покраснела, не поняв и половины, но почувствовав смущение. Так и текли дни, недели, месяцы. Их жизнь представляла собой кадры немого кино: два ребенка под огромным деревом, сцепившиеся руки, концентрирующие ману; Зенит, несущая им прохладный лимонад; Пол, украдкой наблюдающий за ними из окна с непривычно мягким выражением лица; Лилия, штопающая одежду неподалеку. Этот мирный ритм был нарушен двумя событиями, случившимися почти одновременно. Сначала в доме Грейратов грянул двойной праздник. С разницей в несколько недель Зенит и Лилия родили дочерей. Дом наполнился новыми звуками — не звоном мечей и не шепотом заклинаний, а тихим похныкиванием и убаюкивающими колыбельными. Ичиго думал, что готов ко всему. К любым поворотам судьбы в этом безумном мире. Но он ошибался. Когда ему впервые подали сверток с новорожденной Норн, дочерью Зенит, у него перехватило дыхание. Из пеленок на него смотрело личико с серыми, пока еще мутными глазами и темными волосиками. И это было лицо Карин. Его сестры. Не просто похожее — идентичное в младенчестве. Та же сердитая складочка между бровей, тот же решительный, даже во сне, подбородок. А через несколько недель, когда он увидел Аишу, дочь Лилии, его мир перевернулся окончательно. Пухлая, улыбчивая, с светлыми волосиками, она была вылитой Юдзу. Его младшей сестры. Той, что всегда смеялась и радовалась жизни. Ичиго стоял, прислонившись к косяку двери, и смотрел на двух своих новых сестер. В его висках стучало. Это не было простым совпадением «зеркал». Это был удар ниже пояса. Хитросплетение судьбы, столь же изощренное, сколь и жестокое. Он чувствовал себя так, будто за ним наблюдают свыше, и наблюдатели эти обладают крайне извращенным чувством юмора. Он не был готов. Не был готов к этой новой волне тоски, вины и абсолютной, всепоглощающей растерянности. В одной руке он сжимал теплое молоко для Сильфи, в другой — деревянный меч. А перед ним лежали его сестры, которых он должен был защищать в мире, что он покинул, и которых он теперь должен был растить в мире, что стал его тюрьмой. Разрыв между прошлым и настоящим, который он старательно латал все эти месяцы, снова разверзся перед ним бездной. И на ее дне, в кромешной тьме, уже ждал его знакомый язвительный смех. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона. Воздух под сенью великого дуба, ставшего их молчаливым учителем и хранителем, был теплым и густым, наполненным ароматом нагретой за день земли и свежей зелени. Очередной урок подошел к концу. Сильфи, чье мастерство росло не по дням, а по часам, резвилась неподалеку, ее лицо светилось безмятежной радостью. Пальцы ее выписывали в воздухе изящные па, и магия Воды послушно откликалась, рождая в воздухе хрупкие, переливающиеся на закатном свете фигуры — то трепетную розу, то порхающую бабочку, то сложный вращающийся кристалл. Это был танец воды и воли, красивый и беззаботный. Ичиго наблюдал за ней, облокотившись спиной на шершавую кору древнего дуба. В душе царил не покой, а тихая, нарастающая буря. Он смотрел на Сильфи — на это хрупкое, обретенное счастье, которое он сам же и выковал, — и видел пределы своих возможностей. «Я выжал себя досуха, — пронеслось в его голове. — Я отдал ей все, что знал. Всю теорию Рокси, все свои интуитивные прорывы. Но что дальше?» Его взгляд упал на его собственные руки. Руки ребенка, в которых дремала сила, способная разорвать небо. Сила, перед которой он сам испытывал животный ужас. Сила, которой он не мог управлять. Рокси была права. Этого дикого, необузданного таланта было недостаточно. Ему нужны были не просто мощь, а знания. Система. Понимание самых основ мироздания этого нового мира. И все это было там, за горами, в таинственной Академии Магии Раноа. Мысль об отъезде, долгое время зревшая в глубине сознания, вдруг оформилась в твердое, неотвратимое решение. Горькое и необходимое. — Сильфи, — позвал он, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного. Она тут же обернулась, и водяная бабочка рассыпалась мириадами сверкающих капель. Уловив нотку серьезности в его тоне, она насторожилась, как лесной зверек. — Я научил тебя всему, что знаю сам, — начал он, тщательно подбирая слова, глядя куда-то вдаль, на алеющий горизонт. — Ты стала сильной. Очень сильной для своего возраста. Но я… я уперся в потолок. Моя сила без контроля… она слишком опасна. Мне нужны учителя. Знания, которых нет здесь. Он сделал паузу, набравшись мужества, чтобы произнести самое тяжелое. —Я собираюсь уехать. В Академию магии Раноа. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Улыбка на лице Сильфи замерла, а затем медленно сползла, уступая место полному, абсолютному непониманию, которое быстро переросло в панику. — Нееет! — ее крик был не громким, а скорее сорванным, полным чистого, детского ужаса. Она не подошла — она ринулась к нему, сбив с ног своим порывом. Они оба грузно рухнули на мягкую траву. Сильфи вцепилась в него так, будто цеплялась за жизнь посреди бушующего моря, ее тонкие руки с невероятной силой обвились вокруг его шеи. — Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня одну! — ее голос дрожал, срывался на высоких нотах, превращаясь в рыдания. Горячие слезы катились по ее щекам и оставляли влажные пятна на его рубашке. — Они снова придут! Все начнется сначала! Я не смогу без тебя! Пожалуйста! Ичиго лежал на спине, смотря в уходящее в багрянец небо, и чувствовал, как по его щеке скатывается чужая слеза. Он обнял ее, ощущая, как ее маленькое тело сотрясают судорожные всхлипы. Он смотрел в ее глаза, широко распахнутые, полные страха и бездонной преданности, и вдруг с болезненной ясностью осознал. Он не может этого сделать. Он не может повторить ошибку всех тех, кто когда-либо бросал ее на произвол судьбы. Он не может стать еще одним человеком, который вошел в ее жизнь и ушел, оставив за собой руины. Для нее он был не просто учителем. Он был спасителем, защитником, якорем в этом жестоком мире. Бросить ее — значило убить ту Сильфи, которую он с таким трудом помог возродить. Значило предать собственное обещание. Его решение о поездке в Раноа не отменилось. Оно усложнилось. Окончательно. — Да, прости, — тихо прошептал он, уже не ей, а скорее самому себе, своим прежним планам. Его рука легла на ее голову, успокаивающе гладя мягкие зеленые волосы. — Я не уйду. Я не оставлю тебя. Он сделал глубокий вдох, и его голос обрел новую, стальную твердость. Твердость обета. —Обещаю, я найду способ. Мы поедем вместе. В Раноа. Вместе. Это было уже не просто утешение. Это была клятва. Новая цель, гораздо более сложная и пугающая, чем просто отъезд на учебу. Но глядя в ее глаза, где паника постепенно начала сменяться робкой, неверящей надеждой, он понимал — другого пути нет. Сила без ответственности — ничто. А его ответственность теперь была зеленая, с веснушками и смотрела на него как на целый мир. На следующий день Ичиго ходил как в воду опущенный. Мысль о необходимости подойти к Полу сидела в горле колючим комом. Просить деньги на себя — одно. Это было в рамках странных, но все же понятных отношений «отец-сын». Но просить на двоих? На какую-то деревенскую девочку, к тому же сперда? Это было уже непозволительной наглостью, на которую, как ему казалось, Пол не должен был согласиться. Стратегия выпрашивания карманных денег у Иссина — надуться, покривить лицо или громко потребовать — здесь категорически не работала. Требовался иной подход. Дипломатия. Или, если называть вещи своими именями, — хитрость. Он выбрал момент во время обеда, когда семья была в сборе, а настроение у всех было сытое и спокойное. Воздух был наполнен ароматом тушеного мяса и свежего хлеба. Взяв себя в руки, Ичиго откашлялся, привлекая внимание. — Отец, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уважительно, а не как детский каприз. — Я хочу учиться в Академии Магии в Раноа. Но есть условие. Я не могу ехать один. Сильфиэтте... ей тоже нужно учиться. Ей это нужно даже больше, чем мне. Хватит ли у нашей семьи денег, чтобы оплатить обучение для нас двоих? Повисла напряженная пауза. Пол, до этого с аппетитом уплетавший мясо, замер с вилкой на полпути ко рту. Его брови грозно сдвинулись, плечи напряглись — классическая поза готовящегося к отпору и отказа. Он тяжело вздохнул, собираясь с мыслями для аргументированного «нет». Но он не успел. На него упал не один, а два взгляда. Со стороны Зенит — мягкий, но невероятно настойчивый, полный материнской воли. Взгляд, который говорил: «Подумай хорошенько, дорогой». И со стороны Лилии — холодный, оценивающий, с легким укором. Взгляд, который напоминал: «Ты уже наделал достаточно ошибок. Не соверши еще одну». Пол почувствовал этот безмолвный двойной нажим и замер. Он отложил вилку, потер переносицу, явно перебирая в уме семейный бюджет. —Прости, сынок, — наконец выдохнул он, и в его голосе звучала неподдельная досада, а не злость. — Для тебя одного... я бы, может, и извернулся. Заложил бы что-нибудь, взял бы подработку. Но для двоих... увы, таких денег у нас нет. Это неподъемная сумма. Ичиго кивнул. Отказ он предвидел. И тут он разыграл свою главную карту. —Ясно. Тогда я прошу о другом. Помоги мне найти работу. Любую. Такую, чтобы я смог сам заработать на обучение Сильфи. Я буду работать, сколько потребуется. Он смотрел отцу прямо в глаза, и в его детском взгляде горела недетская решимость. Пол смотрел на него, и его суровое лицо начало меняться. Гнев и досада медленно таяли, уступая место другому чувству. Его взгляд скользнул по решительному лицу сына, потом к Зенит, которая смотрела на них с затаенным дыханием и влажными глазами, к Лилии, которая едва заметно кивнула, одобряя намерение Рудеуса. И на лицо Пола снова вернулось то самое выражение. Та странная смесь удивления, уважения и неподдельной, сияющей гордости. —Ты... уверен в этом, парень? — переспросил он, и его бас стал на полтона тише. — Работа — это не игры. Это серьезно. — Да, — ответил Ичиго без тени сомнения. — Я уверен. — Ладно... — Пол тяжело вздохнул, но теперь это был взгляд человека, принимающего вызов. — Как найду что-то подходящее, сообщу. Дам тебе рекомендацию. Напряжение за столом разрядилось. Зенит не выдержала и просияла, ее лицо озарилось самой нежной улыбкой. —Посмотри на него, — обратилась она ко всем и ни к кому конкретно, голос ее звучал тепло и умиленно. — Руди... такой стал ответственный. Взрослый. И все это благодаря Сильфи. Ичиго почувствовал, как по его щекам разливается предательский румянец. Быть объектом такого пристального, одобряющего внимания со стороны женщины с лицом матери было и блаженством, и пыткой одновременно. Лилия, сохраняя свою обычную сдержанность, лишь поднесла чашку к губам и сдержанно заметила, глядя на Ичиго поверх края: —Рудеус-сама всегда вел себя взрослее своих лет. Но, надо признать, это... даже хорошо. Умение брать на себя ответственность — редкое качество. Ичиго сидел, опустив глаза в тарелку, чувствуя на себе тяжесть этого нового, заслуженного, но такого неудобного доверия. Он добился своего. Дверь в Раноа была приоткрыта. Но цена за это оказалась куда выше, чем он предполагал — ему пришлось шагнуть на шаг ближе к тому, чтобы стать настоящим сыном в этой семье. И этот шаг отдалял его от мести и ненависти, запутывая все сильнее. Следующие несколько дней текли медленно и густо, как теплый мед. В доме Грейратов воцарилось странное, зыбкое спокойствие, словно сама судьба затаила дыхание перед решающим прыжком. Эти дни были наполнены привычными ритуалами, ставшими от этого только ценнее. Фехтование с Полом приобрело новый оттенок. Теперь это был не просто урок, а немой, напряженный диалог. Пол учил с каким-то остервенением, вкладывая в каждый удар не только силу, но и знание, которое спешил передать. Ичиго ловил каждое движение, каждое указание, чувствуя, что за этим кроется что-то большее, чем просто желание обучить сына. Игры с Сильфи стали их тихим убежищем. Под старым дубом они отрабатывали магию, и теперь Сильфи уже не робко копировала его, а предлагала свои, порой неожиданно изящные решения. Ее смех, звонкий и беззаботный, стал для Ичиго самым дорогим звуком в этом мире. Помощь по дому и сёстрам и вовсе заняла особое место в его сердце. Норн, с ее сердитым хмурым личиком, и Аиша, всегда улыбающаяся и тянущая к нему ручки, — он полюбил их с той же силой, с какой любил Карин и Юдзу. Это была не замена — это было расширение сердца. Он не видел их горя в своем прошлом мире, но чувствовал его — тупой, ноющей болью где-то глубоко в душе, вечным укором и вечной связью. Он мысленно просил у них прощения, качая новых сестер на руках, и клялся защищать этих до последнего вздоха. И сквозь эту идиллию, как ледяная игла, пробивалось чувство. Смутное, необъяснимое, животное. Ощущение приближающейся беды, что витает в воздухе, меняя его вкус на металлический. Он стал чаще видеть ту самую черную кошку — то мелькнет она тенью на заборе, то свернется клубком на крыше сарая, следя за ним своими не мигающими янтарными глазами. Но тревога, исходящая от мира, была сильнее, и он перестал придавать ей значение, списав на игры воображения и напряжение. И вот настало то самое утро. Воздух был свеж и прозрачен, птицы пели с каким-то надрывным старанием. Предчувствие сжало сердце Ичиго в ледяной тиски. Они с Полом стояли на привычном месте во дворе. Но что-то было не так. Пол стоял к нему спиной, его могучая фигура была неестественно напряжена. Он не разминался, не шутил, не доставал тренировочные мечи. Он смотрел куда-то вдаль, за околицу, на темную полосу леса. — Сын, — его голос прозвучал непривычно глухо, без привычного грубоватого тепла. — Чтобы дальше ни случилось... помни. Это для твоего же блага. Ледяная волна пробежала по спине Ичиго. Это не было похоже на вступление к уроку. Это звучало как... прощание. Или предупреждение перед казнью. —Что ты имеешь в виду? — спросил Ичиго, и его собственный голос показался ему чужим. Он инстинктивно принял стойку, мышцы напряглись сами собой. — Потом поймешь, — коротко бросил Пол и резко развернулся. И в его глазах Ичиго увидел не отца, а солдата. Сурового, решительного и безжалостного. Рывок был стремительным. Если бы Ичиго полагался только на реакцию ребенка, он бы даже не успел моргнуть. Но его душа крикнула об опасности на секунду раньше. Тренировочный меч, который Пол держал как-то незаметно, со свистом рассек воздух, целясь точно в висок. Ичиго отпрыгнул, чувствуя, как ветер от удара опаляет кожу. Сердце заколотилось как бешеное. Это был уже не урок.Это был настоящий бой. Пол не демонстрировал приемы — он атаковал. Наседал всей своей массой, используя проворство и силу взрослого, закаленного в стычках мужчины. Его удары были быстрыми, точными и безжалостными. Ичиго парировал, отскакивал, чувствуя, как немеют руки от мощи блоков. Мозг лихорадочно анализировал: «Он целится в голову. Только в голову. Хочет не победить, а вырубить. Оглушить. Зачем? Куда он меня собирается тащить?» Он знал одно: каким бы гениальным бойцом он ни был в прошлой жизни, его нынешнее детское тело было слишком слабым и коротким, чтобы долго противостоять этой лавине из мышц и стали. Он выживал, используя все свое мастерство, предугадывая удары, читая едва заметные движения плеч Пола. Двадцать минут адского спарринга показались вечностью. Рубашка прилипла к спине, в легких горело, руки отзывались тупой болью. И он допустил одну ошибку. Всего одну. Отвлекся на крик Сильфи, донесшийся из дома. Мгновения хватило. Деревянный меч Пола, описав короткую дугу, с глухим, кошмарно знакомым стуком обрушился ему на голову. Мир взорвался болью и вспышкой ослепительного белого света. Звуки пропали, уступив место нарастающему гулу в ушах. Ноги подкосились, земля резко ушла из-под ног. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его без остатка, — было лицо Пола. Искаженное не злобой, а какой-то невыразимой, почти что отчаянной решимостью. А потом наступила тишина.