Реинкарнация Временного Шинигами

Сознание вернулось к нему не светлой волной, а ударом по черепу. Каждый толчок колеса по ухабистой дороге отзывался в висках свинцовой пульсацией, заставляя скулы сжиматься до хруста. Первая мысль была четкой и яростной, как укус змеи: «Пол… Я тебе это припомню. Клянусь, ты у меня попляшешь». Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Скованное, одеревеневшее, оно безвольно подскакивало на чем-то жестком и тряском. Запах пыли, пота и старого дерева ударил в ноздри. Ичиго заставил веки разлепиться, и мир предстал в мутном, прыгающем мареве. Он лежал на полу грубой телеги, заваленный мешками, а руки и ноги были стянуты за спиной тугими, врезающимися в кожу узами. Словно мешок с картошкой — так с ним и обращались. — Не шурши, а то шею свернешь, малой, — прозвучал над ним хрипловатый голос, пропахший дымом костров и бесконечными дорогами. В нем не было ни капли сладости — только грубая, обтесанная жизнью сила. Ичиго с усилием повернул голову, и у него перехватило дыхание. На ящике напротив, развалясь с непринужденностью хищницы, сидела она. Ноги в прочных, потертых сапогах были расставлены широко, одна рука лежала на рукояти тяжелого меча, брошенного на колени, другой она обтирала о штанину яблоко. Стройная, но не утонченная; ее фигура была сплетена из стальных мышц и гибких сухожилий, и каждое движение говорило не об элегантности, а о смертоносной, дикой эффективности. Это было телосложение не аристократки, а волчицы. Но лицо… Лицо было лицом Йоруичи Сихоин. Те же черты, тот же разрез глаз. Однако если взгляд настоящей Йоруичи всегда искрился насмешливым огнем, то здесь горел лишь холодный, практичный расчет. Взгляд прожженной наемницы, видевшей все и давно переставшей удивляться. — Ты кто? — голос Ичиго прозвучал сипло, язык будто прилип к нёбу. Женщина лениво надкусила яблоко, громко хрустнув. — Я Гислен. Старая подруга твоего папаши. А ты, значит, и есть Рудеус? — Она окинула его оценивающим взглядом, от макушки до связанных щиколоток. — Должна отдать должное, продержался против Пола дольше, чем я думала. Для сопляка — недурно. — Спасибо… — процедил Ичиго, мозг лихорадочно соображая. «Ну и зачем я этой амазонке понадобился?» Гислен, словно уловив его мысль, сплюнула семечко за борт повозки и бесцеремонно наклонилась. От нее пахло кожей, конским потом и степным ветром. Движениями быстрыми и точными она перерезала веревки острым боуи-ножом, снятым с пояса. Острая боль хлынула в онемевшие конечности, заставив его застонать. — Пол сказал, ты умный, — бросила она, не выражая ни капли сочувствия, и швырнула ему в колени потрепанный сверток пергамента. — Читай. Вслух. С трудом разгибая пальцы, Ичиго размял запястья, покрытые красными бороздами от пут. Он развернул сверток, и знакомый, неуклюжий почерк отца вонзился в глаза, как игла. — «Руди, — начал он, и голос прозвучал чужим и надтреснутым в такт подскакивающим колесам. — Прости, что сделал это так. Но иначе я бы не уговорил тебя уехать без Сильфи. И ей, и тебе это нужно». Он сделал паузу, глотая комок ярости, подступивший к горлу. — «В общем, я нашел тебе работу. Ты будешь учить свою троюродную сестру, Эрис Бореас Грейрат. А дама перед тобой, — Ичиго поднял глаза на Гислен, — продолжит твое обучение фехтованию. И поверь, она более умелый воин, чем я». — Наконец-то признал, идиот! — громко, с насмешливым удовлетворением фыркнула Гислен, откидывая со лба прядь черных как смоль волос. — Продолжай, малец. — «За пять лет на этой работе ты вполне сможешь накопить вступительный взнос для Сильфи. И не беспокойся, я прослежу за нашими девочками. Твой любящий, и сожалеющий о многом, отец, Пол». — Пх, серьезно? «Сожалеющий»! — Гислен разразилась громогласным, раскатистым смехом, который, казалось, заставил вибрировать даже доски повозки. — Крошка Зенит наконец-то смогла его исправить? Чудо, да и только! А у Ичиго в голове стоял оглушительный хаос. Пять лет. Пять лет вдали от Сильфи. Пять лет, пока Пол… Он сжал лист в кулаке, бумага хрустнула, едва не разорвавшись. Перед глазами встали картины: Пол, вернувшийся к выпивке, его грубый смех, пьяные крики… и беззащитная Сильфи, забившаяся в угол. «Только представь, Король, — прошипел из глубины сознания знакомый сиплый голос, — что этот мужлан будет вытворять с твоей Сильфи, пока тебя нет рядом?» Страшные, уродливые мысли, как черви, начали точить изнутри, леденя душу. Он закрыл глаза, пытаясь выбросить это из головы, но образы не уходили. И тут их будто что-то отогнало. Словно теплая, твердая рука легла на его плечо — незримая, но ощутимая. В памяти всплыло не испуганное лицо Сильфи, а другое: сосредоточенное, с высунутым от усилия кончиком языка, выводящее в воздухе дрожащие, но уже уверенные руны Воды. Ее голос, тихий, но полный решимости: «Я смогу, Руди! Смотри, у меня получается!» Она не была уже той запуганной девочкой у забора. Он сам вложил в ее руки оружие — знание. И она училась держать его с упрямой отвагой. «Она справится, — прозвучала внутри новая, тихая, но несокрушимо твердая мысль. — Она сможет постоять за себя». И эта мысль, крошечная и хрупкая, как первый росток, посеяла в груди трещинку надежды, сквозь которую пробивался слабый, но упрямый свет. Два дня. Сорок восемь часов тряски в телеге, скрипа колес и ночлегов под открытым небом у костра, где Гислен готовила на удивление съедобную похлебку и точила свой меч с методичным, почти ритуальным спокойствием. За это время Ичиго успел узнать, что Роа — не просто город, а столица региона Фитоа в королевстве Асура, и что его новая наставница оказалась неожиданно словоохотливым попутчиком. Между делом, между глотком воды и поправкой седла, она обронила обрывочные истории о прошлом. О группе авантюристов: она, Пол, Зенит, какая-то эльфийка и дворф. О былых походах, сражениях и делишках, закончившихся тем днем, когда Пол и Зенит сложили оружие и обменяли его на семейный очаг. Гислен рассказывала об этом без тени ностальгии, с сухой, солдатской прямотой, словно перечисляя факты из чуждой ей летописи. На третий день дорога под колесами стала ровнее, а воздух наполнился новыми звуками и запахами. Телега, взобравшись на последний холм, открыла вид на Роа. Ичиго обомлел. Город был чудовищно огромным. Мозг, привыкший к масштабам Каракуры, на миг отказался обрабатывать открывшуюся панораму. Бескрайнее море крыш, улиц, башен и мостов раскинулось до самого горизонта, теряясь в легкой утренней дымке. Он подавил инстинктивное желание искать знакомые ориентиры — телевизионную вышку, здание школы, — их здесь не было и не могло быть. Это был масштаб иного порядка, который он видел лишь в своих снах о Сэйрэйтее, но без тени потусторонней строгости духовного мира. Здесь все было живо, шумно, ярко и по-своему красиво. Они въехали через массивные резные ворота, мимо бдительной, но пропускающей их стражи. Ичиго, как завороженный, впитывал все детали: гулкую какофонию торговой площади, где зазывалы наперебой кричали о своем товаре, смешиваясь с звоном монет и мычанием волов; опьяняющий аромат свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, пряностей и цветов; пестрое мельтешение горожан в одеждах всех цветов и сословий. Повозка, лавируя в людском потоке, миновала шумный рынок и свернула в широкий, вымощенный гладким камнем проспект. Дома здесь стали выше, богаче, с резными балконами и витражами в окнах. Воздух наполнился запахом свежести и дорогих духов. Это был богатый квартал. А потом за сверкающими на солнце позолоченными решетками показались белоснежные стены и островерхие крыши дворца. Не того монолитного, давящего Дворца Душ, а скорее изящного, воздушного замка из сказки, но от этого не менее внушительного. Гислен ловко осадила лошадей у массивных дубовых ворот, охраняемых стражниками в синих с золотом ливреях. — Приехали, — бросила она, спрыгивая на землю и отряхивая пыль с колен. Ее движения были резки и полны энергии, словно она не провела два дня в дороге. — Для начала тебя представят господину Филиппу. Он отец госпожи Эрис и мэр этого города. Он тебе и раскажет, чему ты будешь учить ее. Разумей — чему сочтет нужным. Ичиго медленно слез с повозки, чувствуя, как затекшие ноги протестуют. Он окинул взглядом величественный фасад. — Ясно. А ты… кем ты приходишься Эрис? Гислен усмехнулась, одними мускулами спины поправляя тяжелый меч за плечом. — Я ее телохранитель. И учитель фехтования. Так что не расслабляйся, школяр. Мои уроки куда больнее твоих книжек. — Ясно, — кивнул Ичиго, глядя на ее мощную спину, скрывавшуюся в глубине дворца. Он на мгновение задержался на пороге, переводя дух. Где-то в этих стенах его ждало очередное испытание. Очередное напоминание о прошлом. Очередное искаженное зеркало. «Ну, ладно, — мысленно вздохнул он, делая шаг вперед, навстречу прохладе мраморных полов. — Посмотрим, какое зеркало выйдет в парад на этот раз». Комната аудиенций была не тронным залом, но дышала сдержанной, уверенной роскошью. Глубокие ковры, темное полированное дерево, стены, обитые тканью с вытканным гербом — скрещенные мечи над волной. Воздух был прохладен и пах воском и сушеными травами. Ичиго усадили на низкую, но удивительно удобную софу перед небольшим столиком из темного дерева и велели ждать. Гислен, войдя, одним беглым взглядом оценила пространство и без лишних слов заняла позицию у высокого узкого окна, прислонившись плечом к каменному откосу. С этой точки она контролировала всю комнату — и входную дверь, и вторую, поменьше, в глубине, и его самого. Поза казалась расслабленной, но каждый мускул в ее теле был настороже, как у хищницы, притворяющейся дремлющей. Тишину нарушил скрип двери. В комнату вошел мужчина. Высокий, стройный, в изящных одеждах из темно-зеленого бархата, отделанного серебряной нитью. Его движения были плавными, почти бесшумными. Ичиго поднял глаза на его лицо — и мир на миг перевернулся. Холодный пот выступил на спине, сердце замерло, а затем забилось с бешеной силой, пытаясь вырваться из груди. Это было лицо Ичимару Гина. Те же узкие, как щелочки, пронзительно-холодные глаза, тот же острый подбородок, те же тонкие, хищно изогнутые губы, складывающиеся в едва уловимую усмешку. Инстинкты шинигами взревели в панике, требуя схватиться за меч, которого не было, готовиться к бою, к пыткам, к изощренной жестокости. Ичиго сглотнул комок в горле, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. «Стоп. Дыши. Это не он. Это всего лишь зеркало. Пустое зеркало. У этого человека не обязательно тот же гнусный характер и ядовитый язык», — отчаянно твердил он себе, заставляя дыхание выравниваться. И человек заговорил. Голос его был совсем иным — не шипящим, слащаво-ядовитым, а спокойным, глубоким, с бархатистыми нотами аристократической учтивости. — Здравствуй. Ты, должно быть, Рудеус? — он приблизился, его взгляд был оценивающим, но лишенным злорадства. — Я Филипп Бореас Грейрат. Рад знакомству. Пол в письме упоминал, что, несмотря на юный возраст, ты смышленый малый. Надеюсь, это действительно так. Ичиго поднялся с софы, заставив мышцы слушаться. В памяти всплыли бесчисленные уроки Лилии. Он сделал шаг вперед, левую руку положил на грудь, правую вытянул вперед ладонью вверх, и совершил неглубокий, но точный поклон. Жест был отточенным и неестественно взрослым для его лет. — Здравствуйте, господин Филипп. Да, я Рудеус Грейрат. Глаза Филиппа, эти знакомые до ужаса узкие прорези, блеснули легким любопытством и одобрением. — Как интересно. Ты уже знаешь, как правильно кланяться в присутствии вышестоящих. Впечатляет. Но, так как мы все-таки родственники, подобные формальности не обязательны. Хотя… всегда приятны. — Он мягким жестом указал на софу, предлагая сесть, и занял место напротив. — Что ж, перейдем ближе к делу. Твоя задача — обучить мою дочь, Эрис, чистописанию, арифметике и магии. Пол писал, что ты уже в пять лет — Святой Воды. В сознании Ичиго мгновенно всплыли слова Рокси: «То заклинание грозы… оно уровня Святого. И каждый, кто смог его сотворить, по меркам этого мира зовется Святым». — Да, это так, — подтвердил Ичиго, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И я надеюсь, что госпожа Эрис тоже когда-нибудь овладеет этим уровнем. Филипп мягко, но решительно покачал головой, и его тонкие губы сложились в вежливую, но не допускающую возражений улыбку. — О, нет-нет-нет, мой мальчик. Продвинутого уровня будет более чем достаточно. Выше — нет никакой практической необходимости для юной леди. Я ценю твой энтузиазм, но мы будем придерживаться учебного плана. В его словах не было злобы, лишь холодная, расчетливая прагматичность. Это был приказ, облеченный в форму вежливой просьбы. — Я вас понял, — кивнул Ичиго, ощущая, как под маской покорности закипает знакомое сопротивление. «Ограничивать потенциал? Идиотизм». — Прекрасно, — Филипп поднялся, его зеленый бархат шелестнул. — В таком случае, пойдем. Я вас познакомлю. — Он бросил взгляд на Гислен, все еще стоявшую у окна. Та в ответ лишь чуть заметно кивнула, отталкиваясь от стены, чтобы следовать за ними. Ее глаза, встретившись на мгновение с взглядом Ичиго, словно говорили: «Видишь? С этими людьми все не так просто». Длинные, залитые мягким светом из высоких арочных окон коридоры замка казались бесконечными. Ичиго шел за спиной Филиппа, его шаги отдавались глухим эхом по каменным плитам, прикрытым толстыми бежевыми коврами. Гислен следовала сзади, ее присутствие ощущалось как надежный, но грозный тыл. Ичиго старался морально подготовиться, перебирая в памяти лица друзей и врагов. Соц Фон? Слишком харизматичен для простого учителя. Момо? Нет, здесь вряд ли оценят ее непосредственность. Ячиру? Возможно… Он мысленно примерял к будущей ученице маски знакомых, пытаясь угадать, чье же искаженное отражение ждет его за очередной резной дверью. Он ошибался. Ему и в голову не могло прийти, что это будет она. Филипп остановился у массивной дубовой двери, украшенной бронзовыми накладками в виде пышных роз. Легко постучав, он без ожидания ответа толкнул ее. — Эрис, дорогая, познакомься. Это твой новый наставник. Комната была светлой, залитой солнцем, полной дорогих игрушек и книг в роскошных переплетах. И в центре этого царства, у большого окна, стояла она. Ичиго почувствовал, как подкашиваются ноги. Очередной барьер в его сознании рухнул с оглушительным грохотом, похоронив под обломками последние надежды на что-то знакомое. Она была чуть выше его. Платье из тончайшего белого муслина, огненно-рыжие волосы, заплетенные в сложную прическу и перехваченные шелковой лентой. И лицо… Лицо было точной копией Орихимэ Иноуэ. Те же большие, широко распахнутые глаза, тот же милый, немного вздернутый нос, те же пухлые, будто предназначенные для доброй улыбки губы. Лицо самой доброй, самой светлой души из его прошлой жизни. Но выражение на этом лице было совершенно иным. Надменным. Высокомерным. Полным неподдельного, ядовитого презрения. Ее взгляд, скользнув по Ичиго, выразил такую степень разочарования и скуки, словно ей принесли не живого человека, а дохлого таракана. — Ну, и что это за молокосос?! — ее голос, звонкий и чистый, был пронзителен, как удар хлыста. В нем не было ни капли мелодичности Орихимэ, лишь капризная, вздорная сила. — А, отец, кто это?! Он воняет пылью и лошадьми! Ичиго, на автомате, сделал шаг вперед, пытаясь сохранить остатки формальности. Его внутренность сжалась в ледяной ком. — Я ваш новый учитель, Рудеус Грейр… Он не успел договорить. Рыжий вихрь метнулся к нему с недетской скоростью. Он даже не успел среагировать — лишь инстинктивно отвел голову. Но удар пришелся не по лицу. Маленькая, сжатая в кулак рука со всей силы треснула его по макушке. Боль, острая и унизительная, пронзила череп. — Я НЕ С ТОБОЙ ГОВОРЮ! — взревела она, ее милое личико исказила гримаса чистой ярости. — Сопляк, который младше меня! Думаешь, будешь меня учить?! Отброс деревенщины! Она замахнулась для второго удара, уже открытой ладонью, по щеке. Тело Ичиго сработало само. Рука взметнулась вверх, заблокировав запястье Эрис. Кожа под его пальцами была тонкой и горячей. На ее лице мелькнуло удивление, мгновенно сменившееся бешенством. И тогда ее свободная рука, которую он даже не увидел, со всей силы всадила ему прямо в нос. Это был не просто детский тычок. Удар был усилен чем-то… знакомым. Всплеском дикой, необузданной энергии, что с треском напомнило ему рейацу. Его отбросило на пару метров назад. Он грузно шлепнулся на ковер, из носа хлынула теплая, соленая струйка крови, залившая губы и подбородок. Воздух в комнате резко похолодел. Ичиго поднял голову, и его карие глаза, полные боли и ярости, встретились с ее сверкающими от злости изумрудами. «Король! Ты что, позволишь этой взбесившейся девчонке так с собой обращаться?! — проревел в его сознании сиплый, воющий голос. Мана вокруг него затрепетала, окрашиваясь в багровые тона. — Дай мне контроль! Я СТЕРУ ЕЁ В ПЫЛЬ!» «НЕТ!» — мысленно, с силой, способной сокрушить скалу, рявкнул Ичиго, отшвыривая прочь темный порыв. Он не мог. Не это лицо. Ни за что. Он вскочил на ноги, кровь капала на белоснежный ворс ковра, оставляя алые пятна. Он видел, как Филипп делает шаг вперед, но не чтобы остановить дочь, а с любопытством наблюдая за разворачивающейся сценой. Видел, как рука Гислен легла на рукоять меча, но она осталась на месте. И ноги понесли его прочь. Он не думал, не видел цели. Он просто бежал. Выскочил в коридор и помчался, сметая с пути расторопную служанку с подносом. Слышал за спиной ее яростный, высокий крик, полный неподдельной, дикой злобы: — Уже убегаешь?! Я не разрешала! ВЕРНИСЬ! Или я убью тебя! ВЕРНИСЬ, ТРУС! Ее голос преследовал его, эхом в каменных стенах, словно крик самой Судьбы, насмешливой и безжалостной. Он бежал, спотыкаясь, пытаясь стереть с лица кровь и невыносимую боль, исходящую не от сломанного носа, а от очередной раны, нанесенной ему кривым зеркалом этого мира. Запах сена, лошадиного пота и старого дерева. Ичиго забился в самую дальнюю, темную денницу, прижавшись спиной к прохладной каменной стене. Он дышал тяжело и прерывисто, пытаясь заглушить не только стук собственного сердца, но и яростные крики, доносящиеся снаружи. — ВЫХОДИ! — голос Эрис, звонкий и пронзительный, резал воздух, как лезвие. — Если выйдешь сам, я только раз ударю! Но если я тебя найду, я ВСЕ кости тебе переломаю! Лошади беспокойно переступали копытами и фыркали. Ичиго зажмурился, вжав голову в плечи. Капли крови с подбородка падали на солому. «Ну, и что мне с ней делать? — стучало в висках в такт ее крикам. — Не смогу обуздать — значит, не смогу заработать. А значит, не смогу взять Сильфи с собой. Пять лет… Черт, она же Зараки в юбке, да еще и с лицом Орихимэ! Как, скажи на милость, мне с этим монстром быть?» — Ну, как успехи? Ичиго вздрогнул так, что чуть не стукнулся головой о перекладину. Из тени соседнего стойла, словно из самой темноты материализовался, вышел Филипп. Он стоял, скрестив руки на груди, и с легкой, почти безразличной улыбкой наблюдал за ним. Его зеленый бархат казался в конюшне полным абсурдом. — Не бойся, я тебя ей не сдам, — продолжил он, и в его голосе сквозила легкая, язвительная усмешка. — Ну так что? Какие мысли, товарищ учитель? Ичиго с трудом выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он смахнул кровь с носа тыльной стороной руки. — Даже не знаю, — его голос прозвучал хрипло. — Это было… слишком внезапно. Могли бы хоть предупредить о… ее особенностях. Филипп мягко рассмеялся, и в этой улыбке читалось яснее слов: «Тогда, мой мальчик, ты бы сбежал еще на подъезде к городу, и все могло бы закончиться для тебя куда плачевнее». Ичиго снова погрузился в пучину раздумий, глядя в солому. «Сила не вариант. Угрозы — тем более. Подлизываться — бесполезно. Нужно, чтобы она САМА захотела учиться. Но как? Как достучаться до этого маленького урагана в образе ангела? Какой крючок можно закинуть в эту бушующую воду?» Он поднял взгляд на Филиппа, ища хоть какую-то подсказку в этом холодном, отстраненном лице Ичимару Гина. Но нашел лишь вежливый, отстраненный интерес. Внезапно снаружи наступила тишина. Крики стихли, сменившись громким, недовольным фырканьем и удаляющимися быстрыми шагами. Филипп прислушался, его голова была слегка наклонена. — О… Затихла. — Он произнес это с легкой театральной грустью. — Значит, ей надоело. Или она нашла себе новую игрушку для мучиний. Безнадежная скука — ее главный враг. — Он распрямился и сделал изящный жест рукой в сторону выхода. — Пойдем, провожу тебя в твои покои. Утро вечера мудренее. Уверен, завтра ты уже точно что-нибудь… гениальное придумаешь. В его тоне сквозила легкая насмешка, но также и что-то похожее на азарт. Он словно наблюдал за интересным экспериментом, исход которого его занимал, но не слишком беспокоил. Ичиго, пошатываясь, выбрался из укрытия. Он бросил последний взгляд на темный угол конюшни, где только что прятался, словно затравленный зверек. Затем кивнул и молча поплелся за Филиппом, в его сознании уже начинали роиться обрывки безумных, отчаянных планов. Один из них, самый рискованный и дерзкий, начал потихоньку обретать смутные очертания.