Реинкарнация Временного Шинигами

Воздух в магазине был спертым и неестественно теплым.Ичиго, согнувшись, копался в фруктовой корзине, перебирая заветренные манго в поисках хоть одного приличного. В руке пакет с молоком и какими-то крекерами, которые Орихимэ назвала «совершенно необходимыми для утреннего настроения». «Вечно она что-то придумает…» — мысль пронеслась с легким раздражением, но тут же смягчилась теплой волной. Уголки его губ сами собой дрогнули в почти незаметной улыбке. Не улыбке воина, сокрушившего Айзена, а простой, человеческой. Улыбке парня, который тащит домой гостинец для девушки. Этот мелкий, бытовой ритуал — купить фруктов для салата, который она наверняка испортит своим фирменным «сюрикэном» из всего, что есть в холодильнике, — был его тихим, завоеванным спокойствием. Он мог это делать. Просто жить. Резкий, металлический лязг сорвавшейся с крючка швабры разрезал тишину магазина. Ичиго вздрогнул и поднял глаза. Не из-за звука — его нервы давно уже не реагировали на такие мелочи. Из-за волны паники, внезапной и густой, как сироп. У кассы, залитая мертвенным светом ламп, застыла продавщица. Девушка лет двадцати, в небрежно повязанном поверх формы фартуке. Ее лицо, обычно сонное или уставшее, сейчас было маской чистого, животного ужаса. Пальцы вцепились в край стойки, костяшки побелели. Причина стояла напротив. Крупный, грузный мужчина в темной куртке с поднятым капюшоном. Движения его были резкими, нервическими. И в его руке, неуклюже и потому еще страшнее, лежал пистолет. Дуло, черное и круглое, как слепой глаз, смотрело прямо в нее. — Гони всю выручку, сучка! Быстро! — его голос был сиплым, сдавленным адреналином и, возможно, дешевым алкоголем. Мозг Ичиго отключился. Мысли, рефлексия, анализ — все это испарилось в один миг. Осталось только тело. Тело, которое годами учили быть оружием. Тело, которое знало один-единственный закон: защищать. Он даже не почувствовал, как пальцы разжались, и пакет с молоком мягко шлепнулся на пол, образовав мутную лужу у его ног. Весь его мир сузился до двух точек: цели в затылок громилы и перекошенного от страха лица девушки. Он рванулся с места беззвучно, как тень. Пара шагов по скользкому полу — и он уже за спиной у грабителя. Рука сама сложилась в идеальное, отточенное оружие. Удар в основание черепа. Мгновенный, точечный, чтобы отключить, но не убить. Левая рука уже потянулась, чтобы схватить за воротник и швырнуть эту гнилую тушу прочь от невинного человека. Но мир, который только начал возвращать ему спокойствие, сыграл с ним самую жестокую шутку. Гром. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, сдавленный стенами маленького магазина. Он не услышал его. Он почувствовал. Словно раскаленный лом вонзился ему в грудь, сзади наперед, выбивая воздух, волю, саму жизнь одним махом. Его собственное движение, стремительное и неудержимое, сыграло против него, вогнав пулю еще глубже. Ичиго не упал. Он рухнул. Как мешок с песком. Как подкошенное дерево. Зрение помутилось, поплыло. Он увидел осыпающиеся с полок от грохота банки, испуганное лицо продавщицы, уже кричащее беззвучно в оглушительном гуле, и грязный, восковый пол, который стремительно приближался к его лицу. «Что…?» Мысли не шли. Только ощущения. Резкая, обжигающая боль, разливаясь теплой волной по груди. Ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу. Липкая влага, быстро пропитывающая куртку. И всепоглощающая, беспросветная тьма, которая накатывала с краев зрения, беззвучно взывая его в себя. Последнее, что успел поймать его затухающий слух, — это собственное хриплое, захлебывающееся дыхание. А потом тишина.

***

Сознание возвращалось к нему медленно, пробиваясь сквозь ватную толщу небытия. Сначала не было ничего, кроме гула. Глухого, низкого, как шум моря в раковине. Потом в этом гуле начали прорезаться голоса. Голоса… но не слова. Звуки были странными, гортанными, резали слух своей чужеродностью. Он не понимал ни единого слога, будто слушал радиопомехи на другой планете. Но интонации… интонации он ловил с болезненной остротой. Один голос, женский, звучал властно и устало, отдавая короткие, отточенные команды. Слишком монотонно для нее, без привычной похабной жизнерадостности, но… узнаваемо. Мацумото? Что она тут делает? Другой голос, мужской, громкий и срывный, полный неконтролируемых эмоций. Он метался по комнате, вскрикивал, и в его хрипотце сквозь беспокойство и страх пробивалась знакомая Ичигу хриплая нотка. Отец? Но почему он так пьян? Иссин никогда не напивался до такой степени, тем более в такой момент! И третий голос. Тот, от которого сжалось бы все его существо, будь оно подвластно ему. Тихий, прерывистый, изможденный болью, но такой бесконечно нежный и знакомый, что сердце — то ли старое, призрачное, то ли новое, крошечное — готово было разорваться на части. Он слышал его лишь в самых сокровенных, болезненных воспоминаниях и в тишине собственной души. Мама… Он из последних сил заставил веки разлепиться. Мир уперся в него мутным, расплывчатым пятном. Яркий свет факела заставил щуриться. Постепенно зрение прояснилось, выхватывая детали. Простая деревянная комната. Низкие потолки с темными балками. И люди. «Нет. Это невозможно». У камина, со скрещенными на груди руками и лицом, застывшим в маске профессионального безразличия, стояла… Рангику Мацумото. В костюме горничной? Ее яркие волосы были убраны в строгий пучок, и ни единой улыбки не трогало ее губ. Она отдавала распоряжения четко и холодно, и это было так неестественно, что вызывало тошноту. Рядом металась огромная, беспокойная тень. Иссин. Но не в его дурацком гавайском рубахе, а в какой-то простой, потной рубахе, засученной по локти. Его лицо было красно не только от волнения, но и от явного, стойкого перегара, который Ичиго почувствовал даже на расстоянии. Он не подбадривал дурацкими криками, а нервно комкал в руках тряпку, и в его глазах читался настоящий, животный страх. И потом… он чувствовал это. Тепло. Исходящее от того, кто держал его. Нежное, надежное, живое тепло. Его голова лежала на чьей-то руке. Он медленно, с трудом повернул ее. И увидел ее. Усталое, осунувшееся, бледное от пережитой боли лицо. Промокшие от пота каштановые волосы, прилипшие ко лбу и щекам. И глаза… полные бесконечной усталости, облегчения и такой всепоглощающей любви, что ему захотелось закричать. Это было лицо его матери. Масаки Куросаки. «Мама… это ты? Ты жива? Как? Что происходит?» Вопросы, как ураган, пронеслись в его сознании. Он попытался закричать их, излить весь этот накопившийся ужас, боль, надежду и смятение. Из его горла вырвался лишь слабый, сиплый звук. Нечленораздельное младенческое кряхтение. В этот момент его взгляд упал на полированную металлическую поверхность кувшина для воды, стоявшего на тумбочке рядом с кроватью. Кривое, размытое, но отчетливое отражение смотрело на него. Крошечное, сморщенное личико новорожденного с взъерошенными рыжими волосиками и широко распахнутыми, полными недетского ужаса глазами карими глазами. Мир рухнул окончательно. Осколки сознания сложились в чудовищную, невозможную картину. Он был мертв. Он был жив. Он был в теле младенца. Его окружали призраки его прошлого, которые не были ими. Пол что-то радостно и пьяно прокричал, хлопая Лилию по плечу. Зенит слабо улыбнулась ему, прижимая к груди его новое, крошечное тело. А Ичиго мог только лежать и смотреть в потолок, парализованный леденящим душу осознанием. «Зашибись. Прямо как в той дурацкой манге, которую Юдзу таскала с собой и хохотала до слез» — пронеслось в голове отчаянной, истерической и единственно возможной мыслью, за которой накатывала волна абсолютного, всепоглощающего безумия.

***

Бумага хрустела под его пальцами. Доктор Куросаки, главный врач клиники, заполнял графы быстрым, точным почерком. Причина смерти: огнестрельное ранение в грудную клетку… Несовместимо с жизнью… Время: 23:14… А потом почерк срывался, становился неровным, клякса растекалась от пера, которое не могло вывести следующее слово. Иссин Куросаки, отец, пытался расписаться в графе «законный представитель». Его рука дрожала так, что линии плясали, превращая подпись в неузнаваемый каракули горя. Он только что констатировал смерть собственного сына. Тело под белой простыней на холодном столе было слишком длинным, слишком… безмолвным. Он видел шрам. Аккуратный, хирургический входное отверстие. Профессиональная часть его мозга автоматически анализировала траекторию, повреждения органов. Отец в нем умирал с каждым таким невольным подмечанием. Офицер полиции, немолодой мужчина с усталыми глазами, стоял по стойке «смирно», глядя куда-то поверх головы Иссина. Он видел такое слишком часто. Горе, которое не лечится словами. —Все документы в порядке, Куросаки-сан, — тихо, почти шепотом произнес он, когда Иссин, наконец, отбросил ручку. — Мы… мы закончили. Принесем наши глубочайшие соболезнования. Если понадобится помощь с организацией… Иссин лишь молча кивнул,не в силах издать ни звука. Его взгляд был прикован к белому холму простыни. Офицер, понимающе сжав губы, аккуратно собрал бумаги с холодного стола и, пятясь, вышел, притворив за собой тяжелую дверь. Тишина морга, прежде бывшая профессиональной, стала теперь гнетущей и абсолютной. Звуки, доносившиеся сверху, были хуже, чем тишина. В комнате Ичиго пахло им. Порошком для стирки, которым он стирал свою униформу, и едва уловимым запахом его шампуня. Юдзу лежала лицом в его подушку, ее тело сотрясали беззвучные, надрывные спазмы. Слез уже не было — только сухие, тяжелые рыдания, выворачивающие душу наизнанку. —Вернись… — выдыхала она в ткань, вбирая в себя его запах, который теперь будет выветриваться навсегда. — Ичиго… идиот… вернись сейчас же… Не бросай… не бросай меня… Карабин от его рюкзака впивался ей в бок, но она не чувствовала боли. Чувствовала только дыру в мироздании. Рядом, на краю кровати, сидела Карин. Прямая, как струна, сжатые кулаки лежали на коленях, костяшки белые от напряжения. Она глотала комок в горле, раз за разом, отказываясь дать волю чувствам. Ее глаза, красные и сухие, были прикованы к фотографии на полке, где они все вчетвером, и Ичиго корчит рожу. «Дурак. Герой. Идиот. Зачем? Зачем бросаться на какого-то ублюдка с пистолетом? Ты же должен был вернуться домой. Ты же всегда возвращался». Теперь эта обязанность— возвращаться, быть сильной, быть скалой — пала на нее. И она ненавидела его за это почти так же сильно, как любила. Звонок прозвучал как выстрел в тихом доме. Иссин, двигаясь как сомнамбула, побрел открывать. За дверью стояла Орихимэ. Лицо ее было распухшим от слез, волосы растрепаны, а в широко распахнутых глазах стоял такой ужас и отчаяние, что Иссин на мгновение очнулся от своего ступора. Она не дождалась ни приглашения, ни вопроса. Ее слова вырвались наружу, сдавленные, бессвязные, словно ее рвало этим признанием. —Это я… это моя вина! — она почти выкрикнула это, голос сорвался на визг. — Я его убила! Я послала его… в тот магазин… за манго… для салата… Это была моя глупая, дурацкая прихоть! Если бы не я… если бы он не пошел… Она задыхалась, рыдания перехватывали горло. Она смотрела на Иссина, умоляя, ожидая его гнева, его проклятий — чего угодно, лишь бы это стало хоть каким-то искуплением. Но Иссин, его огромная фигура, сгорбленная горем, лишь медленно покачала головой. В его глазах не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. —Нет… — его голос был тихим, осипшим, словно он не говорил целую вечность. — Он… он просто защищал. Всегда защищал. Такой уж он был… — Он не закончил, отвернулся, пропуская ее внутрь, в дом, где теперь навсегда будет не хватать самого громкого присутствия. А Орихимэ, так и не получившая прощения, которое искала, поняла, что ее вина — это крест, который ей предстоит нести одной. И это было куда страшнее, чем любой крик.

***

Год. Целый год в этом теле, в этом мире, в этой ловушке из плоти и костей, пахнущей молоком и детским потом. Ичиго научился ненавидеть слово «милый». Именно это слово вырывалось у Зенит каждый раз, когда он, сосредоточив всю свою волю бывшего синигами, совершал победоносный шестишаговый марш-бросок от стула к дивану. Его новое тело было слабым, неуклюжим, предательски подкашивающимся в самые ответственные моменты. Каждый шаг давался с титаническим усилием, как если бы он заново учился управлять «Хирэнмару» в десятый раз. Но хуже тела был язык. Эти гортанные, странные звуки, которые он слышал круглые сутки, наконец начали складываться в подобие смысла. Его разум, острый и восприимчивый, схватывал все на лету. Он знал, что его зовут Рудеус. Что нежную женщину с лицом матери — Зенит. Что шумного, вечно пахнущего хмелем и потом мужлана с чертами Иссина — Пол. А холодную, эффективную служанку, в которой угадывались лишь черты Рангику, — Лилия. Он мог произнести: «Мама», «Папа», «Лиля», «Дом». Простые, фундаментальные понятия его новой жизни. Все, что было сложнее, превращалось в кашу. Его голосовые связки отказывались повиноваться, выдавая вместо слов невнятное детское лепетание, от которого его коробило изнутри. Поэтому он молчал. А вместо этого — читал. В доме, к его удивлению, была целая полка книг. В основном, потрепанные тома с яркими обложками, изображавшими героев, сражающихся с драконами — дешевые рыцарские романы. Но среди этого бульварного ширпотреба он нашел один толстый, без иллюстраций, фолиант с выцветшей надписью на корешке: «Основы теории магии и контроля маны». Сердце (новое, но вспомнившее старое) учащенно забилось. Мана. Энергия. Его рейацу был невероятно силен. Может быть… может быть, он просто преобразовался? Может, это его шанс? Его способность снова защищать, быть сильным, а не этой беспомощной личинкой! Улучив момент, когда Зенит была в саду, а Пол храпел на кухне, он уполз в самый дальний угол гостиной, затащив с собой тяжеленную книгу. Пальцами, плохо слушавшимися его, он листал страницы, впитывая сложные схемы и теории. Все сводилось к визуализации, к циркуляции энергии внутри тела, к ее высвобождению. «Ладно, Куросаки, соберись. Ты управлял духовной энергией целого города. Какая-то мана тебе по плечу». Он закрыл глаза, отбросив все лишнее. Представил себе поток энергии. Не голубоватую ауру рейацу, а нечто новое, золотистое и теплое, текущее по его жилам. Он сконцентрировал его в ладони, следуя указаниям из книги для «базового водного канала». Он чувствовал это! Тепло, покалывание, знакомое и чуждое одновременно. Силу, готовую излиться наружу. Он мысленно кричал от торжества. Вот оно! Сейчас! И его тело отреагировало. С напряжением, которое он приложил, не справился не до конца развитый мышечный сфинктер его годовалого тела. Раздался тихий, но совершенно однозначный звук. Теплая, мокрая волна разлилась по его промежности, мгновенно пропитав плотную ткань штанишек и образовав лужу на полу. Ощущение могущества сменилось леденящим душу унижением. Теплая влага быстро остывала, вызывая противный, липкий холод. Ичиго не двигался, уставившись в книгу слезящимися от напряжения глазами. Горячая волна стыда залила его щеки. «Идиот. Полный, беспросветный идиот. Ты, победитель Айзена, только что намочил штаны, пытаясь колдовать». В этот момент в комнату вошла Лилия. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по луже, по его покрасневшему лицу, по открытой книге. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, точь-в-точь как у настоящей Рангику в моменты предельного презрения. —Рудеус-сама, — произнесла она ровным, безразличным тоном. — Похоже, вам требуется переодеться. И, на будущее, магию лучше практиковать после того, как вы научитесь пользоваться горшком. Она взяла его на руки, и Ичиго, поверженный, уничтоженный, мог лишь бессильно свесить голову ей на плечо. Он ненавидел это тело. Ненавидел эту слабость. Ненавидел эти зеркала, которые отражали лишь его беспомощность. Но где-то глубоко внутри, под грудой стыда, тлела искра. Он почувствовал энергию. Она была здесь. И он заставит ее подчиниться. Как бы долго это ни заняло.

***

Время в доме Куросаки застыло. Оно остановилось в тот миг, когда затихло сердце Ичиго. Прошел всего день, но он растянулся в вечность. На кухне, где обычно пахло жареным мясом и раздавался громовой хохот Иссина, теперь царила гробовая тишина. Иссин стоял на коленях перед небольшим домашним алтарем с фотографией Масаки. Его могучие плечи были ссутулены, словно под невидимым грузом. Он не плакал. Слез, казалось, больше не осталось. Он просто сидел, уткнувшись лбом в прохладный пол, и шептал, его голос был хриплым от бессонницы и непролитых слез. —Прости… Масаки… прости меня… — его пальцы впились в свои волосы. — Я не сберег его. Не уберег нашего мальчика. Я дал слово… на твоей могиле… Я обещал… Прости… Выше, в комнате Ичиго, время также замерло. Пахло им. Его духом. Орихимэ сидела на краю кровати, обняв за плечи Юдзу. Младшая сестра Ичиго, обычно такая живая и ершистая, теперь была маленьким, безжизненным комочком горя. Ее рыдания стали тихими, прерывистыми всхлипами, словно из нее вышли все слез, а боль осталась. Орихимэ гладила ее по спине, но ее собственные глаза были пустыми и красными. Она могла успокоить Юдзу, но не могла исцелить ее боль — потому что сама была разорвана ею изнутри. В кресле, спиной ко всем, сидела Карин. Она сжалась в комок, вцепившись в подлокотники так, что ткань грозила порваться. Ее тело напряглось до дрожи. Она обещала себе быть скалой. Быть как он. Но по ее щекам, вопреки всем усилиям, медленно и упрямо ползли две предательские влажные дорожки. Она яростно смахнула их тыльной стороной ладони, но на смену им уже катились новые. Звонок в дверь прозвучал как раскат грома в этой давящей тишине. Иссин, не поднимая головы, не двинулся с места. До него доносились приглушенные шаги, тихие голоса. Потом на кухню вошли двое. Иссин медленно поднял взгляд. В проеме стояли Урю и его отец, Рюкен Исида. Вид старого соперника, его безупречного, строгого вида, всколыхнул в Иссине что-то темное и уродливое. Он поднялся с колен, его фигура вдруг снова стала огромной, но не от силы, а от ярости и боли. —Ну что? — его голос прозвучал хрило и зло. Он шагнул к Урю, но смотрел на Рюкен. — Пришел позлорадствовать, Исида? В этот раз окончательно? Пришел похвастаться, какой ты образцовый отец? Что твой сын — живой, целеустремленный квинси, а мой… мой… — Голос Иссина сорвался, и он ткнул пальцем в сторону потолка, за которым была комната Ичиго. — Ответь же! Ну! Урю потупил взгляд, сжимая кулаки. Но Рюкен Исида не отступил ни на шаг. Его лицо, обычно холодное и надменное, было необычайно мягким. Он не стал парировать удар. Он просто медленно покачал головой. —Нет, Иссин. — Его голос был тихим, но четким, без тени насмешки. — Я пришел, чтобы разделить боль друга. Ни больше, ни меньше. И эти простые слова, сказанные без привычного высокомерия, обезоружили Иссина. Вся ярость разом ушла из него, и он снова стал просто сломленным отцом. Он пошатнулся, и Рюкен, нарушив все правила личного пространства, поддержал его под локоть. В это время в комнате Ичиго появилась огромная, молчаливая тень. Садо Ясутора остановился на пороге, его глаза под тяжелыми веками обвели скорбную группу. Он не сказал ни слова. Он просто вошел, опустился на одно колено перед тремя девушками и своими могучими, но нежными руками обнял их всех сразу — Орихимэ, Юдзу и Карин. Он не произнес ни единого слова утешения. В его молчании не было пустоты. В нем был бесконечный океан верности и силы. Он говорил громче любых слов: «Я здесь. Я не уйду. Для Ичиго вы были всем. И я буду защищать то, что он защищал. Пока буду дышать». И впервые за весь этот бесконечный день Карин перестала смахивать слезы и просто разрешила себе плакать, уткнувшись лицом в плечо самого сильного и молчаливого друга своего брата. Тишина дома больше не была такой одинокой.

***

Три года в этом теле. Три года унизительной слабости, лепета и мокрых пеленок. Но теперь… теперь кости окрепли, ноги слушались, а голосовые связки наконец-то начали издавать членораздельные, хоть и все еще детские, звуки. Ичиго с отвращением наблюдал, как Пол, похаживая с деревянным мечом, разглагольствовал о «пути воина» и «стальной хватке». От мужлана так и разило дешевым элем и пошлым бахвальством. «Тоже мне, пьяный мастер-мечник»,— ядовито подумал Ичиго, с трудом сдерживая глазной тик. Его пальцы сами собой сложились в знакомый жест, будто сжимая рукоять Дзанпакто. Ему было не до дурацких палок. У него был план. Тайный. И он вел на чердак. Забравшись в свое убежище, он отыскал спрятанную за балкой книгу — «Основы теории магии». Он перечитал ее уже десятки раз. Теория циркуляции маны была отточена в его сознании до автоматизма. Но сегодня он не собирался следовать ей до конца. Сегодня был день эксперимента. Он встал по центру, подаль от ящиков. Закрыл глаза. Дышал ровно и глубоко, как когда-то перед битвой. Он чувствовал ее — ту самую энергию, что когда-то была рейацу. Теперь она была гуще, плотнее, золотисто-огненной. Он вел ее по каналам, как предписывала книга, собирая в точке перед собой. Перед его внутренним взором возник знакомый образ. Не водяного шара. Нет. Он представлял себе лунный свет. Ярость. Несокрушимую волю к защите. Всю свою тоску по дому, всю ярость на эту нелепую ситуацию, всю боль от «зеркал» вокруг него. — Гетсуга… — прошептал он, и его детский голосок вдруг обрел стальную твердость. Мана перед ним, послушная до этого мгновения, взбунтовалась. Золотистый свет сменился на багрово-алый, окаймленный черной, поглощающей свет пеленой. Воздух затрещал от напряжения, пыль на полу завертелась в миниатюрном вихре. — ТЕНШОУ! Он не выпустил энергию. Он выплюнул ее. Это не был луч. Это был сгусток чистой, примитивной разрушительной силы размером с его кулак. Он пронесся по чердаку с оглушительным ревом, не похожим ни на один звук этого мира. Алый свет с черной каймой на миг ослепил его, а затем — БА-БАХ! Взрывной волной его отшвырнуло на пол. С потолка посыпалась пыль и щепки. Когда он открыл глаза, заливаясь кашлем, то увидел, что на стене чердака зияет дыра размером с телегу, через которую открывается вид на вечерние поля. Края дыры были не обломанными, а… оплавленными, будто их прожгли адским пламенем. Первой на шум, с подолом, полным сорванной зелени, примчалась Зенит. Ее глаза, полные ужаса, метнулись от дыры в стене к книге на полу и, наконец, к нему, сидящему в пыли. —Руди… — ее голос дрогнул. — Это… это ты сделал? Но в ее тоне не было ни страха, ни упрека. Сквозь испытующее удивление пробивалось нечто иное. Невероятная, едва сдерживаемая гордость. И ее губы дрогнули, вытягиваясь в ту самую, сокровенную, восторженную улыбочку, которую она всегда пыталась скрыть. Ичиго, все еще ошеломленный мощью выброса, потер ушибленный лоб и кивнул, стараясь выглядеть как можно более виноватым. —Да, мам. Прости, пожалуйста. Я не хотел… такого. Следом, с грохотом, вломился Пол, сжимая в руке свой деревянный тренировочный меч, его лицо было перекошено боевой яростью. —Руди! Зенит! Вы целы? Что случилось? Маго-Зверь напал?! Увидев дыру и отсутствие чудовищ,он замер в недоумении. «Ого, — мелькнуло в голове Ичиго, — он действительно беспокоится. Настоятельно. Может, он не так уж и плох?» — Это наш сын, дорогой! — воскликнула Зенит, и теперь ее гордость лилась через край. Она схватила Ичиго в охапку и прижала к себе. — Он показал такой талант! Ему нужен учитель! Немедленно! — Учитель? Какой еще учитель? — взорвался Пол. — Мы же договорились! Он будет мечником, как я! Сильным и несгибаемым! Магия — это для хилых книжников! — Он только что чуть не разнес полдома одним заклинанием, а ты говоришь о «хилых книжниках»?! Спор разгорался, голоса становились все громче. Ичиго уже готовился к часовой перепалке, как в дверном проеме появилась Лилия. Она окинула взглядом дыру, спорящих супругов и смущенного Ичиго. — Если позволите моему скромному мнению, — ее голос, холодный и четкий, как удар стали, разрезал крики. — Меч и магия не исключают, а дополняют друг друга. Сильный воин, владеющий и тем, и другим, будет непобедим. Одно другому не мешает. Напротив. Наступила тишина. Пол почесал затылок, глядя на оплавленные края дыры. Зенит торжествующе прижала Ичиго еще крепче. Так, мудрым словом служанки с лицом Рангику, спор был разрешен. И в жизни Ичиго Куросаки, известного миру как Рудеус Грейрат, начался новый этап — поиски учителя, который сможет обуздать бушующую в нем силу шинигами, принявшую форму магии. Воздух во дворе был наполнен звуками усердного труда и… сдерживаемого раздражения. Зенит, стоя на коленях у двух молодых яблонь, нежно окучивала землю, ее движения были полны спокойной грации. Контраст с другой частью двора был разительным. Пол, красный от усердия и, возможно, утренней порции эля, с громким кряхтением демонстрировал очередной прием. —Видишь, сынок? Вот это и есть Путь Меча! Вся сила — в одном ударе! Быстро, сильно, чтобы противник не успел и пикнуть! Никаких лишних движений! — Он сделал резкий выпад своим деревянным мечом, который в его руках смотрелся как дубина. — Это стиль Бога Меча! Результат важнее красоты! Ичиго стоял со своей детской тренировочной палкой, с лицом, выражавшим предельную концентрацию и глубочайшее внутреннее мучение. Его боевой опыт, его инстинкты кричали о неправильности, о грубости и неэффективности этих движений. Но тело трехлетнего ребенка не могло повторить даже это. — А вон тот, — Пол махнул мечом в сторону невидимого противника, — Бог Воды… финтят, уворачиваются, как тряпки на ветру. Для слабаков, которым страшно принять удар! Настоящий воин бьет напрямую! — Он плюнул. — А Бог Севера… те вообще грязь в глаза кидают, бьют ниже пояса. Победа любой ценой, без чести и совести! Не наш метод! Сила — вот что решает! Проблема была не в стилях. Проблема была в учителе. Пол был прирожденным бойцом, действовавшим на инстинктах. Он чувствовал бой, но не мог объяснить его. Его наставления состояли из «делай как я» и «ну, вот так, чувствуешь?». «Да даже Кенпачи, тот безумный мутант, объяснил бы понятнее! Хотя бы просто roared и заставил почувствовать это на своей шкуре!»— яростно думал Ичиго, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. Именно в этот момент его взгляд, искавший спасения от «урока», уловил движение на краю поля. К дому приближалась одинокая фигура. Невысокая, в длинном плаще и широкополой шляпе, почти скрывавшей лицо. В руке — посох, на который она опиралась с привычной легкостью. Походка была уверенной, легкой, почти бесшумной, выдавая в ней не простого путника. Сердце Ичиго на мгновение замерло. Походка, осанка, сама аура… Фигура остановилась у калитки, сдвинула край шляпы. И на свет брызнули короткие, синие с проседью волосы и пара острых, пронзительных глаз. Имя вырвалось из губ Ичиго само собой, тихим, предательским выдохом, полным надежды и боли: —Рукия…? Незнакомка взглянула на него, и ее глаза, цвета спелой сливы, сузились от легкого недоумения. Затем ее взгляд скользнул к взрослым. —Я — Рокси Мигурдия, — произнесла она чистым, звонким голосом, в котором не было и тени насмешки Рукии, лишь деловая вежливость. — Прибыла по объявлению о поиске репетитора по магии. Кого я должна видеть? Зенит, смахнув с рук землю, с сияющей улыбкой подошла к ней. Пол, насупленный, опустил свой деревянный меч. —А, ну наконец-то! — проворчал он. — Это ему, — он ткнул пальцем в Ичиго. — Парень устроил тут фейерверк пару дней назад. Нужно, чтобы направил свою силу в нужное русло. Взгляд Рокси упал на Ичиго. На его трехлетнюю фигурку, на детское личико, на маленькие ручки, сжимающие палку. И по ее лицу пробежала молния. Это было мгновенное, едва уловимое, но абсолютно узнаваемое выражение. Легкое приподнимание брови, едва заметное поджатие губ, мгновенная тень скепсиса в глазах. «Учить этого сопляка? Да вы, должно быть, издеваетесь?» Это выражение Ичиго знал как свои пять пальцев. Он видел его на лице Рукии бессчетное количество раз, когда она считала его идею идиотской или его навыки — недостаточными. Он ничего не сказал вслух. Просто опустил голову, делая вид, что изучает траву у своих ног. Но внутри него все сжалось в тугой, болезненный комок. «Парад кривых зеркал продолжается. И похоже, этот номер будет одним из самых сложных». Рокси же, вздохнув, снова надела свою деловую маску. —Что ж, — сказала она, и в ее голосе появились стальные нотки. — Покажите мне, на что способен ваш… ученик. Начнем с основ. Ичиго почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это звучало ровно так, как звучал бы приказ Рукии перед изнурительной тренировкой.