О деловых предложениях и дружеских услугах

«Я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим Чьи волосы цвета ржи А тонкие запястья Лишь слегка на твои похожи Через пару дней Из трещин в потолке составляю твои черты Я искал тебя в каждой чёртовой очереди магазина Где ты?»

Элли на маковом поле – Где ты

— А ведь Алоизий, когда рассказывал о тебе, упомянул, что ты тоже литератор, — осторожно говорит Мастер. Александр слегка отодвигается и со смешливым удивлением заглядывает ему в лицо. Они сидят на веранде кафе, лениво поглядывая на уже тёплый лимонад и перекидываясь время от времени короткими, ничего не значащими замечаниями. — Думал, что ты уже и не загово'ишь об этом. Мастер пожимает плечами. — Если человек мне симпатичен, я предпочитаю не читать того, что он пишет. Не люблю разочаровываться. Александр склоняет голову на бок, уголки его губ слегка приподнимаются. — Я что же, не п'ивлекаю тебя больше? Так и знал, стоило нам п'овести вместе одну ночь — и инте'ес п'опал, — он театрально вздыхает. — Мужчины… — Pot, — прыскает Мастер, — kettle. Но не переживай, обаяния своего ты не потерял. Я просто решил, что вряд ли такой человек, как ты, способен написать что-то, что меня бы разочаровало. — Что ж, — Александр широко, отсутствующе улыбается. — Спасибо за дове'ие. Мастер выжидающе молчит ещё несколько секунд, а потом, сдаваясь, заговаривает о «России во мгле» Уэллса. Александр тему подхватывает с энтузиазмом: «О, очень… сильная?.. сильная п’оизведение. Ты читал?» — «У нас такого, сам понимаешь, давно не печатают, а найти первого издания мне не повезло», — «Бог, это действительно невезение! П’оклятая цензу’а. Как бы я хотел достать их для тебя…» *** Мастер чувствует себя лет на десять моложе — хотел бы он свалить всю вину на легкомысленный, щебечущий май, да только всякая мысль о новом знакомом, о ленивых перепалках с перескакиванием с русского на английский и обратно, о проведённой вместе ночи заставляют его улыбаться во весь рот. Такая широкая, мальчишеская улыбка, должно быть, ему совсем не к лицу, потому что, когда он возвращается домой, прохожие задерживают на нём удивлённые и весёлые взгляды, а Алоизий, зашедший к нему на следующий день совершенно бессовестно хохочет над выражением его лица. — Да ты сияешь! Что, хорошо… обсудили спектакль? Мастер вздёргивает брови: — Тебе с подробностями? — Можно и с подробностями, — тянет Алоизий, склоняя голову на бок. Мастер с тоской вспоминает время, когда таким вопросом мог совершенно выбить друга из колеи. — Смени тему, вампирюга. — Ты же сам предложил, — хихикает Алоизий, но под осуждающим взглядом сдаётся. — Ладно, не куксись. — Сам-то как? — добреет Мастер. Другу, должно быть тяжело сейчас веселиться и улыбаться дурацкой Мастеровой влюблённости, когда у него самого… — Брось, — дёргает плечом Алоизий. — Нормально всё. Мастер вздыхает и качает головой. Алоизий закатывает глаза. — Что, хочешь с подробностями? — ухмыляется. — Ты вроде не по этой части. Мастер непонимающе хмурится, потом медленно, неуверенно улыбается. — Так значит… Алоизий машет на него руками и хохочет — Мастеру слышатся в этом смехе несколько отчаянных нот, но это, должно быть, не более чем обыкновенная фрейдовская проекция. — Так просто мы не разбежимся. Но с такой женщиной, как Гелла, — друг наклоняется к нему, заговорщически понижая голос, — покоя, я тебе скажу, не дождаться. Она и ссорится, и мирится с одинаковой экспрессией. Мастер прыскает и шутливо пихает Алоизия в плечо. — Ой, да миритесь, как хотите. Главное без травм. *** Начинаются счастливые недели. Вдобавок к почти ежедневным встречам Александр шлёт письма — казалось бы, совершенно бесполезный, хотя и красивый романтический жест, но в эти письма оказывается вложенным всё то, о чём неловко было бы говорить при встрече. Он пишет о том, что никогда ещё не чувствовал себя настолько видимым, что никогда ещё не встречал кого-то настолько реального, что после встреч вспоминает с нежностью каждое сказанное ему Мастером слово. Мастер, давно не читавший на английском, с трудом разбирает неровный почерк, но дыхание всё равно перехватывает от восхищения этой обнажённой, не ожидающей реакции искренностью, и он пишет ответные послания по-русски, пытаясь, избегая сложных конструкций, передать весь трепет, рождаемый в нём этими краткими соприкосновениями с душой любовника. Кстати о душах. В одно из майских воскресений, в совершенно неприличную рань — о чём Мастер сетует всю дорогу с достаточной громкостью, чтобы слышал бессовестно-свежий Александр — они отправляются в Храм святого Людовика Французского. Церковь нынче закрыта для всех, кроме иностранцев, но Александр подмигивает и обещает провести. После краткого разговора с мужчиной в штатском, облокотившимся на стену у входа, англичанин действительно оборачивается с триумфальной улыбкой и жестом приглашает внутрь. Мастер заходит и глубоко вдыхает лёгкий храмовый воздух. Он был здесь всего единожды, в далёком, таком далёком, словно бы уже и не его, детстве. Они возвращались после семичасовой воскресной службы — куда православная няня водила его с разрешения неверующей, но вечно тоскующей по вере матери — и до его слуха донеслась удивительная, не слышанная им раньше гармония. Он сорвался с места сразу же, няня закричала что-то ему вслед, но в ту секунду возможная выволочка казалась настолько далёкой, что он даже не оглянулся. Дом, откуда доносились звуки, не был похож на церкви, которые он видел прежде. Гораздо ниже, с лепниной и массивными белыми колоннами, он показался мальчику похожим скорее на театр, чем на обиталище эфемерного властителя. У дверей он замедлил шаг и, словно вор, прокрался внутрь на цыпочках, вертя головой по сторонам с любопытством и восторгом. Люди здесь не стояли, а сидели на длинных скамейках и пели — кто-то с улыбкой, кто-то от сосредоточения кривя рот, кто-то прикрыв глаза, кто-то не отрывая взгляда от текста в маленьком увесистом томике — а над ними, беззащитный и царственный, возвышался распятый Иисус из белого мрамора. Мальчик застыл, жадно глядя в пустые, усталые глаза Бога, и ему даже на миг показалось, что он увидел в них что-то, незаметное другим. А потом няня, тяжело дыша и цокая языком (несколько прихожан при этом обернулись, а священник недовольно кашлянул), подбежала к нему со стуком по каменному полу храма и, цепко схватив за запястье, выволокла на улицу. Вечером, сидя у отца на коленях, он вдруг оторвался от сборника сказок и, помолчав немного, задумчиво сказал: — Наверное, Бог, всё-таки, существует, раз люди построили для него такой красивый дом. Отец усмехнулся. — Да, было бы очень грустно, если бы оказалось, что они трудились зря. С тех пор храм растерял бóльшую часть своей роскоши. Позолота облупилась, половину икон сняли. Остатки лепнины, прогрызая сколами воздух, словно насмехаются в своей нищете над былой красотой. Мастер улыбается, чувствуя себя до странного к месту в этом памятнике разрушенных эпох  — может быть потому, что воздух остался здесь таким же, каким он запомнил его с детства. Взгляд его скользит по спинкам скамей и головам немногих прихожан, поднимается к алтарю, застеленному грубой белой тканью, и выше, прежде чем заметаться в странном беспокойстве по угрожающе нависшему кресту. Новое распятие гораздо меньше прежнего, и фигура на нём вылеплена неумело: ноги её, грубые и с большими коленями, огромны в сравнении с туловищем, и тонкие, трескающиеся палочки-руки едва удерживают над алтарём тяжёлое гипсовое тело Иисуса. У Мастера сжимается горло. Александр деликатно берёт под локоть, Мастер, кашлянув, кивает. Они садятся на первую скамью, и пару минут спустя торжественно входит священник, сопровождаемый двумя министрантами, а прихожане запевают на латыни нестройным хором. Начало проповеди Мастер слушает с интересом, однако скоро понимает, что ничего нового о сходстве предательства и отречения не услышит, и переводит взгляд с нахмуренных бровей священника на скромное убранство храма. Спутник его, видимо, тоже начинает скучать. — Знаешь легенду о Кёльнском собо’е? — шепчет у уха. Мастер, на всякий случай приложив палец к губам, мотает головой и улыбается тому, как бегут по коже мурашки от резкого, смешливого Александрова выдоха. — Один а’хитекто’ никак не мог сп’оекти’овать собо’. Он ’исовал и ’исовал, но ему всё в’емя не н’авилось, что у него получалось. И вот тогда-то к нему явился сам Дьявол… Мастер вздрагивает, заставляет себя улыбнуться. — Дьявол, значит… — Дьявол, — ухо снова обжигают смешком. — И вот какую п’едложил он ему сделку: на ут’о следующего дня, с пе’вым петушиным к’иком, он передаст а’хитекто’у че'тежи будущего собо’а, а взамен получит бессме'тные души а’хитекто’а и его жены. А'хитекто', как всякий тво'ец, не любил ничего больше своих п'оизведений. Он согласился на сделку с Сатаной. — Конечно, — бормочет Мастер. — Конечно, — снова повторяет Александр. — И всё-таки, а'хитекто'у удалось спастись. Угадаете, как? — Благодаря жене? — называет Мастер единственный драматически правильный вариант. Александр улыбается. — Женщина. Кому же ещё пе'ехит'ить Дьявола? — Александр пару секунд молчит, и Мастеру даже кажется, будто он слушает проповедь. — Незадолго до ‘ассвета жена а’хитекто’а подошла к окну комнаты, где должен был п’оизойти обмен, и п’окука’екала вместо петуха. Дьявол, услышав к'ик, немедленно явился и отдал заветные че’тежи – и лишь после, взглянув на тёмное п’ед’ассветное небо, понял, что его обхит'или. В я'ости он п'оклял Кёльнский собо' — едва здание будет дост'оено, наступит конец света… — И что же, наступил? — Мастер беззвучно смеётся, а потом перестаёт, когда Александр уж слишком лукаво улыбается в ответ. — Кёльнский собо' до сих по' не дост’оен. Освящают гостии и вино. Александр преклоняет колено. Мастер остаётся сидеть — зачем пытаться обмануть Всевышнего демонстративной покорностью? Волосы на макушке Александра совсем немного взъерошены, и Мастер напрягает пальцы, чтобы не потянуться к ним, повторяя движения предыдущей ночи. Александр склоняет голову — бусины беззащитных позвонков на бледной шее — шепчет: «Lord, I am not worthy to have You come under my roof. But just say the word, and my soul will be healed». Александр поднимается, чтобы стать в очередь к причастию, бросает вопросительный взгляд на Мастера — тот улыбается и качает головой. Неужели Александр думает, что Мастер не имеет на душе тяжкого греха? Прихожане, слегка фальшивя, выводят причастные песнопения, а Мастер не сводит взгляда с фигуры любовника. Александр, опустив голову, шевелит губами, время от времени прикрывает глаза, но даже так чутко двигается вместе с другими — наверное, это что-то вроде приобретаемой христианами привычки. Наконец, подходит его очередь. На секунду Александровы губы обхватывают пальцы священника, и Мастер задыхается. — Тело Христово. — Amen, — отзывается англичанин, отходит, складывая руки на груди. Мастер отводит глаза, не желая ненароком оскорбить любовника своей реакцией, а потом, когда Александр опускается на колени вновь, и вовсе упирает взгляд в пол. Остаются только звуки. Он улавливает, как двигаются едва слышным шёпотом губы Александра, как касаются пола подошвы прихожан, как священник говорит очередному подошедшему: «Тело Христово» — Мастер краем глаза замечает, что тот, нехарактерно для воскресного утра, с ног до головы одет в чёрное. Мастер резко вскидывает голову, вглядывается в фигуру причастника — высокий, похожий на заключённый в некую угловатую форму ядовитый дым, двигающийся с характерной остротой... Не помня себя, Мастер вскакивает и устремляется за мужчиной. Тот, будто бы не замечая преследователя, идёт медленно, и Мастер, легко его догнав, грубо хватает за плечо. Мужчина, ахнув, оборачивается, стряхивает Мастерову руку. Тот застывает, тупо глядя в его округлое лицо, откуда на него смотрят два совершенно одинаковых карих глаза с улыбчивыми морщинками по краям. — Обман, — шепчет Мастер и, оттолкнув мужчину, выбегает из храма. Он бежит, задыхаясь, а Солнце раскаляет мостовую под его ногами и насмешливо светит ему в глаза, отпечатывая на сетчатке двурогий силуэт Кёльнского собора. Он моргает, трясёт головой, бежит дальше, и так хорошо знакомые ему московские улицы начинают казаться чужими и совершенно одинаковыми. Впрочем, по-настоящему важно знать, где находишься, только тогда, когда нужно где-то оказаться — а Мастер не знает, куда бежит. Он останавливается лишь когда ступни начинают неметь, и только теперь слышит шорох подошв за спиной. На плечо ему ложится знакомая рука. — Что с тобой, в самом деле? — слегка задыхаясь, спрашивает Александр. Он, кажется, раздражён, но в той же мере и обеспокоен. Мастер хмурится, проводит рукой по лицу — ладонь становится от пота неприятно влажной. — Прости. Я… не знаю, что на меня нашло. Александр разворачивает его к себе, заглядывает в лицо. — Я помешал тебе, ты из-за меня ушёл с мессы, — выдавливает Мастер. — Прости. — Ничего, — Александр трясёт головой. — Меня больше волнуют п’ичины твоего побега. Что случилось? Мастер вздыхает. — В общем-то, ничего. Правда. Просто тот мужчина показался мне знакомым. — А… — Александр опускает голову, закусывает губу. — Похож на того, кото’ого тебе хочется забыть? Мастер сглатывает. — Я… не знаю, что сказать. Несколько секунд проходит в молчании, прежде чем Мастер решается встретиться с любовником глазами. Александр смотрит на него задумчиво, будто собираясь вынести приговор, но в зрачках его смешливо подпрыгивают чёрными пиками соборные башенки. Мастер вздрагивает и быстро отводит взгляд. — Вот ничего и не гово’и, — вдруг веселеет англичанин. — Идём-ка лучше позавт’акаем. Божья благодать голода не утоляет.