О деловых предложениях и дружеских услугах

Воскресенье – свидание, длящееся целый день. После завтрака в Метрополе (подавали овсяную кашу и слабенький, по крайней мере на вкус невыспавшегося Мастера, чай) любовники гуляли бесцельно по сияющей от воскресного солнца Москве, ведя плавный, лёгкий разговор ни о чём, посмеиваясь и оглядываясь по сторонам, пока под вечер не утомились вовсе и не переместились в номер Александра. — Красное, –– как-то даже зло говорит Мастер по-английски ещё до того, как Александр успевает задать вопрос. «Red», односложное, острое, на бумаге выглядящее нахмуренным и ощерившимся. Англичанин хмыкает, удивлённый такой поспешностью. Мастер вдруг вспоминает любимую им в детстве игру — сидя рядом с кем-нибудь мысленно проговаривать что-то, что он об этом человеке ни за что бы не подумал, а потом наблюдать за своими ощущениями. «Притворяется», — слово это Мастер примеряет на Александра осторожно. Тому оно на удивление идёт. Игра до сих пор забавляет своей абсурдностью. Мастер принимает бокал и улыбается. Всё так же, как и в первое их свидание — вечер, тихий и по-весеннему прохладный, легко текущий разговор, Александр, прекрасный далёкой, ледяной красотой. Только вино красное, и если тогда Мастеру хотелось забыться, то теперь он убеждает себя, что забывать ему нечего. И всё-таки, от неясной тревоги в солнечном сплетении за день успела разрастись холодная пустота — Мастер осознаёт это только теперь, когда, после нескольких глотков вина, пустота эта перестаёт с такой силой тянуть в себя сердце. Как же, всё-таки, легко с Александром. Он болтает легко, то и дело отпуская уморительные шутки, и Мастеру в сто раз смешнее от того, как Александр пытается сохранить по-британски флегматичное выражение лица и всё равно прыскает с собственных каламбуров. С ним так легко, что Мастер не замечает момента, когда перестаёт улавливать смысл Александровых слов, сначала слушая их, как красивую музыку, аккомпанемент узорчатым отельным обоям, а потом пытаясь отмахнуться, как от назойливого насекомого. Слыша в голосе собеседника вопросительные интонации, бормочет что-то односложное или просто хмыкает – и Александр продолжает говорить, будто Мастер ответил точно так, как от него и ожидалось. Он разглядывает любовника отстранённо, скользит взглядом по точёному лицу, которое так хорошо успел запомнить за их короткое время вместе, по аккуратным плечам, которые под руками всегда почти невыносимо горячие, по пальцам, каждый из которых он целовал — и вдруг его осеняет: может быть, слова любовника сливаются в какофонию и теряют всякий смысл просто потому, что невозможно полностью понять того, с кем совершенно незнаком? –– А ведь я ничего о тебе не знаю, — громко говорит он, и Александр прерывается на полуслове, недоумённо на него глядя. — ’азве? — улыбаясь растерянно. — Мне казалось, мы успели с тобой очень… хо’ошо познакомиться. Мастер хихикает. — И всё-таки, ты почти ничего о себе не рассказал. И даже ничего из своего не дал почитать! — Ты тоже не часто делишься, — парирует Александр. Мастер хмурится. — Ты видел мои рассказы. А один даже нашёл сам — каким, кстати, образом? — И что? — любовник пожимает плечами. — Уверен, у тебя есть что-то… более масштабное. Что-то, в чём отразился твой ум, роман, читая который, я будто целовал бы твою душу… — Откуда ты знаешь про роман? — вздрагивает Мастер. Взгляд его фокусируется на лице Александра, и брови у того тонкие и застывшие, словно у гипсовой маски. Потом Александр смеётся и мотает головой. — Так значит, я п’ав, — он пожимает плечами. — ’укой в небо. — Пальцем, — машинально поправляет Мастер. Александр улыбается. Пару секунд они проводят в неловкой тишине, но когда любовник делает вдох, чтобы начать говорить, Мастер поспешно перебивает его: — И всё-таки. Всё-таки, что ты пишешь? — Всякое, — пожимает плечами Александр. — Рассказы… стихи, статьи. — Покажи мне. Хоть что-нибудь. — У меня давно не выходило ничего дельного. — Тогда, может, есть какая-нибудь задумка? Мастер сам не понимает, почему настаивает, но внезапно ему очень важно становится узнать, что же, всё-таки, пишет его любовник, будто в этом знании, как в имени египтянина, есть какая-то потаённая сила. — Ты сегодня очень настойчив! — игриво улыбается Александр. Мастера пробирает до солнечного сплетения лёгкий, потряхивающий смех. — Я-то? Александр укоризненно склоняет голову на бок. — Именно ты. Мне на г’анице столько воп’осов не задавали, сколько ты сейчас. Мастер, всё-таки, прыскает, а потом обиженно хмурится. — А что же мне ещё прикажешь делать? Ты весь такой закрытый, такой таинственный, хоть и улыбаешься всё время. Кто-то же должен вытащить тебя из скорлупы… Александр кривит рот как-то жалко и рассеянно и невесомо гладит Мастера по волосам, словно желая смягчить собственные слова: — Это не скорлупа, Мастер. Это моя толстая, мозолистая кожа, не пытайся её снять. Мастер вздрагивает, наполненный вдруг иррациональным ужасом, потому что голос Александра кажется ему совершенно незнакомым, и хихикает. Александр отдёргивает руку и смотрит на его смеющийся рот несколько долгих секунд, прежде чем проговорить тяжело и тихо: — Ну, хо’ошо. Я пишу ’оман. Мастер подаётся вперёд, и Александр, чуть морщась, отодвигается. — О чём? — выдыхает. — Ты скажешь, это банально, — Александр несколько времени смотрит задумчиво сквозь него, а потом начинает — медленно, словно бы сам что-то открывая — говорить. — Я пишу о двух одиноких людях, кото’ые полюбили друг друга, но не могут отказаться от своего одиночества даже ’ади этой любви. Мастер опускает глаза. — Это не банально, — тихо говорит он. — Это очень правдиво. — Спасибо, — просто отвечает Александр. Они молчат ещё несколько секунд, прежде чем Мастер решается спросить: — Думаешь, это про нас? Александр быстро мотает головой: — Нет, совсем нет, — пылко. Мастер невесело усмехается. — Ты так думаешь. Иначе не стал бы скрывать. — Б’ось, — Александр разводит руками, и в голосе его появляются нотки снисходительности. — Я п’авда не хотел ’ассказывать, но лишь потому, что не п’ивык делиться тво’ческими задумками. У Мастера нехорошо тянет в груди — обидой на Александрову улыбку, такую спокойную, будто он понимает мир гораздо лучше Мастера, и мир этот чертовски прост. — Я человек по п’и’оде… ск’ытный, — добавляет Александр, и Мастеру хочется стереть это самодовольство с его лица. — Я заметил, что ты многое скрываешь, — едко говорит он, и Александр поднимает бровь. — Ну не обижайся, — примирительно. — Я ведь всё-таки ’ассказал тебе. — …Например, ты скрываешь, откуда знаешь про мой роман. — Гово’ю же, ’укой в небо… — Пальцем! Пальцем, чёрт побери, — Мастер глубоко вздыхает. — Допустим. А рассказы как нашёл? — Масте’ — Александр примирительно поднимает руки. — Ну это же смешно… — А ещё ты скрываешь, почему совсем не удивлён был поведением того незнакомца в церкви. Александр застывает, хмурится, качает головой, будто действительно запутан. — Каким поведением? Масте’, я совсем пе’естаю тебя понимать. — Ах, конечно! — рявкает Мастер. — Тот человек в чёрном. Когда священник сказал «Тело Христово» он вместо «Аминь» ответил «знаю». Что это, по-твоему, может значить? — Этого не может быть. Он ответил «Аминь», как и все. — Он сказал «знаю», — повторяет Мастер, и Александр качает головой. — Ты, должно быть, неверно расслышал. Я сидел ближе и уж наверняка заметил бы. Тот приятный мужчина совершенно точно ответил, как полагается. Мастер смотрит ему в глаза, сжимает подлокотники кресла. — Уж очень уверенно ты защищаешь этого человека. Александр вздёргивает бровь. — Мне неп’иятен твой намёк. Но я п’ощаю тебя, потому что ты явно не в себе. Прощает? Мастер отворачивается к окну. Скользит взглядами по тёмным крышам, вздрагивает, зажмуривается – и снова Кёльнский собор видится ему, словно жуткое обещание неминуемой гибели. Словно преследующее его проклятье. И он, наконец, понимает. Мастер, задыхаясь, вскакивает, заставляя Александра отшатнуться от него. Говорит медленно, слыша, как дрожит голос: — Я всё знаю. Прекрати лгать. — Ты пьян, — медленно говорит Александр, — тебе лучше лечь. Мастеру хочется закричать, но это сейчас выглядело бы жалко, и он заставляет себя понизить голос. — Я знаю, кто ты. Не услышав сам себя, повторяет громче: — Я знаю, кто ты такой. Александр вздрагивает — или это у Мастера рябит в глазах? Потому что он и вправду пьян, он знает, что чертовски пьян, и, видно, Александр надеялся, что Мастер не заметит брошенных походя фраз — глупо, разве может писатель не заметить слов? — Это он послал тебя, не так ли? Александр хмурится: — Я всё ещё сове’шенно не понимаю, о чём ты гово’ишь. П’ошу тебя… Мастер не дослушивает, хохочет ему в лицо и, пятясь, отступает к двери. Хватается за ручку и, прежде чем вылететь из комнаты, бросает: — Поговорю с твоим хозяином. *** Мастер барабанит в дверь, отталкивает открывшего ему Фагота — тот, кажется, что-то говорит ему — пролетает внутрь квартиры, пинает закрытую дверь спальни — та оказывается незапертой, грохочет, распахиваясь, и Мастер замирает, встречаясь глазами с Воландом, будто бы только что проснувшимся, сидящим на кровати в ночной сорочке. Тот вздёргивает бровь, приглашая гостя говорить, и Мастеру приходится несколько раз вдохнуть и выдохнуть, чтобы вновь обрести голос. — Прекратите это, — наконец выдыхает он, не смея двинуться с места. Воланд с вежливым любопытством склоняет голову на бок. — Маст’ер, я полагаю, Вы, как ч’елов’ек восп’итанный, пон’имает’е, — он бросает взгляд на настенные часы, — что врыватьс’я вот так поср’ед’и ноч’и б’ез в’еской пр’ич’ины — мов’етон, и я в’есьма над’еюсь… — Вы прекрасно знаете, почему я здесь, — выдавливает Мастер. Воланд комично мотает головой. — Бросьте это. Оставьте меня в покое, я уже сказал, что Вам не получить моей души. На миг на лице Воланда крошечной змейкой мелькает улыбка. — Но, Мастер, — плечи его, до того острые и напряжённые, слегка расслабляются. — Это ведь Вы явились ко мне сегодня. Зачем же? — Я сказал Вам уже, — выплёвывает Мастер. — Прекратите. Меня. Преследовать. Воланд резко встаёт. Мастер — с неприятно-привычной цепкостью — замечает, что левый глаз его почти полностью почернел. — Вы превращаетесь в воинствующего идиота Мастер. Не уподобляйтесь людям, которых так презираете. — Не Вам судить, кто я такой, — цедит Мастер, борясь с желанием сделать шаг назад. — И я позаботился о том, чтобы не давать Вам такого права, но Вы никак не сдадитесь — подсылаете своего прихвостня, чтобы он соблазнил меня, — Воланд вздрагивает, подаётся вперёд, его чёрный глаз мечется по лицу Мастера. — Вы, видно, в таком отчаянии, что устанавливаете за мной слежку через шлюху, Боже правый! Мастер нарочно выделяет последние слова, и Воланд кривит губы, прежде чем зайтись тихим, свистящим смехом. — Вы выдумываете грехи, в которых я не повинен. — Есть ли ещё проступки, в которых Вас можно обвинить несправедливо? — бросает Мастер, и от того, как искажается лицо Воланда, хочется хохотать. — Я не лгу вам, — тихо. — Поклянитесь на Библии, — зло говорит Мастер, и Дьявол опускает голову. — Мастер, — едва ли не шёпотом и со вздохом, который, почему-то, несколько отрезвляет. Мастер поджимает губы. — И что же Вы скажете, чтобы меня убедить? Что Падший не пал, всё же, настолько низко? Что такие пути ниже Вашего достоинства? Не смешите меня. — Всё гораздо проще, Мастер, я в Вас влюблён, — от того, как спокойно Воланд говорит нечто столь абсурдное, грудь сжимает сильнее. — Прекратите! — Мастер, наконец, кричит, и, должно быть, выглядит жалко. — Прекратите это! — хватает Дьявола за плечи, сжимает в пальцах белую ткать. — Разыгрываете спектакль, не знаете, когда остановиться… Зачем этот удивлённый взгляд?! Сорочка, будто только что проснулись — а я знаю, что Вы ждали меня! Знали, что я приду, что я обо всём догадаюсь, разве Вы могли не знать?! Вы настолько заврались, что даже слова любви, должно быть, не жгут Вам рот. Губы Воланда кривятся, но не в издевательской полуусмешке, которая выдала бы его лживость, но в гримасе дикой, невыносимой боли, и пальцы Мастера дрожат от гнева, потому что нет ничего более мерзкого, чем издеваться над горем, так талантливо его пародируя. Он отталкивает Воланда, но тот хватает его за руки, пытаясь вернуть их к себе на шею, заглядывает в глаза с удивительно правдоподобным отчаянием. — Я ненавижу Вас, — цедит Мастер. — Я знаю, — бормочет Воланд, тянет его за запястья к себе. — Все, кто желает меня, меня ненавидят. Это правильно. «Это правильно». Мастер, всё-таки, подаётся навстречу — или, скорее, падает, — вжимается губами в Воландовский рот, глотает его всхлип, такой ликующий, словно Дьявол не может больше удерживать скопившегося в груди облегчения. — Да, это правильно, — шепчет, прижимаясь влажным виском к Мастеровым губам. — Это правильно, Мастер, Мастер, Вы только не пугайтесь — все, кто влюблён в меня, ненавидят меня, так и должно быть. С Вами всё в порядке. «Всё в порядке», — думает Мастер, а может быть шепчет Воланду в щёку, потому что тот дёргает плечом и тихо смеётся. — Так и должно быть, мой милый Мастер, — продолжает он тихо, успокаивающе проводя ладонями по рукам Мастера. Оставляет невесомый поцелуй на мочке уха. На линии челюсти. Руки его, взметнувшись, расстёгивают пару пуговиц рубашки Мастера, и пальцы, на кончиках шершавые («и от чего только?» — рассеянно думается Мастеру) скользят по ключицам, к плечу, потом ниже, по груди. За руками следуют губы, а потом пальцы исчезают и вовсе. Воланд слегка прикусывает под кадыком, и Мастер, должно быть, всхлипывает, потому что Воланд, не отстраняясь и задевая губами его шею, спрашивает: — Хорошо? — Хорошо, — выдавливает Мастер. Он повторяет действие, и Мастер, закусив губу, тянет к нему руки, цепляется пальцами за сорочку. Воланд, подрагивая уголком губ, отстраняется, тут же обвивая руками Мастера. — Не бойтесь упасть. Я знаю, каково это — падать. Я не позволю Вам. Хочется верить. Сильнее, чем когда-то хотелось верить в Бога. И в отличие от церквей, ладана и духовников, Воланду верить просто — особенно сейчас, когда его тихие слова так правильно отпечатываются на коже. — Правильно, — шепчет Воланд. — Разве может быть неправильно, когда так хорошо? А потом, мягко ведя Мастера за собой, делает пару шагов назад, останавливается, упираясь в край постели. Заглядывает в глаза и вскидывает подбородок, подставляя подрагивающие от улыбки губы. Давит ладонями на лопатки. Давай. Действуй. Возьми то, чего так хочешь. Докажи, что ты побеждён. Мастер вздрагивает, вдруг гораздо отчётливее чувствуя на спине Воландовские цепкие пальцы, и отшатывается. И в театре, бывает, забудешь, что перед тобою выдумка, особенно если на сердце тяжело, а актёр талантлив. — Прекратите, — говорит едва слышно. — Прошу Вас. Оставьте меня в покое. На этот раз Воланд не пытается его остановить. Мастер почти выбегает в майскую ночь, прохладную и влажную. Только что закончился дождь, и он, остановившись, вдыхает свежий, промытый воздух, чувствуя на щеках влагу. На сердце вдруг становится легко, как всегда бывает после дождя и слёз, но Мастеру эта лёгкость кажется такой редкой гостьей, что он не смеет и пошевелиться, лишь бы не спугнуть её. Он вспоминает полные нежности письма Александра, их долгие прогулки и тихие разговоры, с какой искренностью тот дарил и принимал наслаждение. Может быть, Воланд и не лгал, говоря, что к Александру не имеет никакого отношения? Как он мог счесть любовника лжецом — и как, должно быть, оскорбил подозрением! Глупыми пьяными выпадами, пропитанными уродливым страхом. Страхом, свойственным, скорее, добропорядочному христианину, ничего не знающему о силах зла — вот уж кем Мастер никогда не являлся. «Я в Вас влюблён», — повторяет назойливо Воланд у него в ушах. Тряхнув головой и вытерев щёки ладонью, Мастер быстро шагает по сверкающей мостовой. Завтра он поговорит с Александром, и всё вновь будет правильно. Над крышами ненавидимого Мастером города, почти что сливаясь с дымкой ночи, назойливо маячат тёмные башенки Кёльнского собора.