О деловых предложениях и дружеских услугах

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою…» Евангелие от Иоанна 15:13

Вечный закон прост: ничего не бери у Дьявола, следи за мыслями, кайся во грехах — и будешь чист. Если закон этот — не очередная глупость, выдуманная людьми, то Мастер в грязи по колено. Впервые они встречаются июльским вечером, слишком хорошо промытым дождём для такой встречи. Мастер — тогда ещё даже не Мастер, а просто-напросто Писатель с фамилией, только что переставшей иметь значение, — быстрым шагом выходит из ресторана на промокший и тёплый воздух. Внутри кипит гнев, оскорблённая гордость заставляет сжимать зубы до скрипа, а ногти больно впиваются в ладони. В очередной раз в своей жизни он не знает, что делать дальше, только вот теперь, после того, как он уже стоял на краю ошеломительного успеха, проигрыш чувствуется в тысячу раз сильнее. Он прячется от ливня в ближайшем портике, суёт между зубов сигарету и чиркает спичкой раз, другой — воздух наполняется неприятным запахом серы, и только. Спичка в его пальцах не выдерживает, трескается пополам, враждебно скалясь острыми рассыпающимися обломками. Писатель чертыхается и с силой кидает спичку на влажный каменный пол. В этом-то состоянии и находит его незнакомец в чёрном. Незнакомец вообще, как выяснится позже, имеет странный талант находить людей, мучимых злобой, унынием и другими неприятными чувствами. Едва в поле зрения появляется серебряная, с рельефом, зажигалка, внутри у Писателя что-то сжимается неприятным предчувствием опасности. Он поднимает глаза на владельца роскошной вещицы. Тот улыбается, и улыбка у него совершенно не «советская» — не выученный оскал пропагандиста, но и не та искренняя, загипнотизированная радость, какую можно иногда увидеть на лице комсомолки. Именно по этой странной, будто выползшей на его лицо улыбке, да по слишком дорогой для советского человека одежде Писатель опознаёт в нём «нездешнего». Глаза «нездешнего», как прозрачными змеиными веками, защищены очками, и он слегка горбится, заглядывая Писателю в лицо снизу вверх так, что в очках у него отражается свет фонарей, и выражение его глаз становится невозможно разглядеть. Рот «нездешнего» резко рвётся, поблёскивает зубами, и по спине Писателя пробегает холодок. Он наклоняется к зажигалке и прикуривает. Тёплый дым наполняет лёгкие и он снова бросает взгляд на «нездешнего» — на этот раз благодарный. Тот с улыбкой кивает и наконец заговаривает. Говорит он с лёгким немецким акцентом, что придаёт ему одновременно заморской загадочности и некоторой беспомощности, которая всегда привлекает нас в иностранцах, вызывая иррациональное сочувствие, как бы хорошо они ни знали язык. Писатель переходит на немецкий и тут же об этом жалеет, потому что в русском акцент у «нездешнего» был мягкий и совершенно очаровательный. Разговор завязывается быстро — с «нездешним» вообще оказывается на удивление… просто. На чужом языке правда даётся легко и выходит складно, без витиеватых иносказаний, порождённых привычностью несвободы. «Нездешний» дивится атеистической советской идеологии, и у Писателя загораются глаза. — А что, — говорит он, — это неплохая идея для романа. Дьявол, в которого никто не верит, решает лично посетить Москву. «Нездешний» вдруг выпрямляется, с тонкой улыбкой заглядывая ему в лицо, и Писателю наконец удаётся разглядеть его глаза — внимательные глаза неопределённого болотно-голубого цвета. Под взглядом этих глаз писатель чувствует себя не то что обнажённым, но освежёванным, с его больной, трепыхающейся душой, вырванной из солнечного сплетения и выставленной напоказ. Писателю скрывать нечего. «Нездешний» улыбается шире. — Прекрасная идея, Мастер. Пишите. В ответ на странное обращение Писатель только вскидывает бровь и тут же об этом забывает, тем более, что в этот момент к портику подъезжает большой чёрный автомобиль, из которого медленно, вразвалочку выходит бандитского вида тип, почтительно кивает «нездешнему» и открывает заднюю дверь. — Прошу, мессир, — басит он. Из салона автомобиля ему тут же вторит другой голос — высокий и истеричный: — Просим, мессир! «Мессир?» — думает Писатель, и отчего-то по спине его пробегает холодок. Уж чего-чего, а старинного французского обращения на советских улицах он услышать не ожидал. Может, шалит писательское воображение?.. «Нездешний» на «мессира» отзывается, кивает, снова оборачивается к Писателю, суёт ему в ладонь визитку. — Не хотите поехать с нами? Писателю вдруг думается, что садиться в эту машину ему ни в коем случае нельзя. Он качает головой. — Пожалуй, не сегодня. «Нездешний» смотрит на него с весёлым удивлением. — Что ж, жаль. Он на прощание касается своей шляпы. — Пишите, Мастер. Писатель кивает и думает, что «Мастер», должно быть, звучит не так уж плохо. Из ресторана выходит Гала и, не встречаясь с Писателем взглядом, направляется к автомобилю. «Нездешний» галантно пропускает её вперёд и садится сам. Машина вздрагивает, рычит мотором как-то зло и испуганно и скрывается в темноте переулка. Оставшись в одиночестве, Мастер вспоминает о зажатой в ладони визитке и поднимает её к глазам, пытаясь в тусклом свете фонаря разглядеть написанное. Визитка напечатана на толстой бумаге — рельефной и явно очень дорогой. «Prof. D. T. Woland», — гласит надпись. Мастер вздрагивает и сам себе усмехается удивлённо и растерянно, как усмехается человек, понявший что-то, что, как теперь ему кажется, было с самого начала совершенно очевидно, и корящий себя за недогадливость. — «Мессир», значит, — шепчет он вслед удаляющемуся автомобилю, полный решимости сжечь визитку сразу же по возвращении домой. *** Визитку Мастер не сжигает, и во второй раз они видятся на премьере спектакля «Вперёд — в будущее!» Он и сам не смог бы объяснить, почему отправил приглашение по указанному на визитке адресу вопреки своему решению не продолжать этого опасного знакомства. В другой ситуации сказал бы: «Чёрт дёрнул». Они приходят заранее, но зал уже почти полон, и к местам приходится пробираться меж кресел по ногам, бормоча извинения и неловко переглядываясь. — Полага’ю, — шепчет Воланд с заговорщической улыбкой, едва зал погружается во тьму, жестом фокусника извлекая из портфеля бутылку вина и два бокала, — восприн’имать сие действо на тр’езвую голову будет решит’ельно н’евозможно. Мастер против воли смеётся Воландовской выходке, поднося бокал к губам. Вино пахнет гвоздикой, клюквой, немного табаком и ещё чем-то, что он никак не может определить. «Ничего не бери у Дьявола», — звенит в ушах напоминанием, и Мастер лишь делает вид, что пробует вино. Громкая маршевая музыка взрывается ликованием, и актрисы, улыбаясь широко и одинаково, запевают что-то безумно жизнерадостное и абсолютно бездарное. В первом ряду Мастер замечает ту самую Галу, которую ещё не так давно провёл на джазовый вечер. «Пробилась, значит, куда хотела. И дальше пробьётся», — думается ему, и вдруг становится радостно на душе за смелую провинциальную девчонку. Мастеру вообще почему-то хочется этим вечером радоваться за всех, кто выглядит хоть чуточку счастливым. Может, пары Воландовского вина повлияли… — Я отойду ненадолго, — по-немецки говорит Воланд, поднимаясь с кресла, и протискивается к выходу, на удивление грациозно для человека, явно не просто так пользующегося тростью, перешагивая через ноги недовольных зрителей. Мастер салютует бокалом ему в след, ещё раз вдыхает аромат вина и с гаснущим весельем вновь переводит взгляд на сцену. Точного момента, когда всё идёт не по плану, никому уловить не удаётся. Просто в какой-то момент всё на сцене вскипает, подпрыгивает, визжит, со звоном падают правильно-счастливые маски, актрисы всплёскивают руками и бегут в разные стороны, на сцену выскакивают сразу несколько очень странных персонажей — причём в одном из них Мастер с удивлением, но безошибочно узнаёт своего знакомого кота. Публика смеётся и рукоплещет. Конферансье, заикаясь, читает объявление о замене номера. «Сеанс чёрной магии?» — думает Мастер и слегка улыбается. Воланда это позабавит… — Скажи мн’е, люб’езный Фагот, – раздаётся откуда-то сверху. Конферансье испуганно вскидывает голову, и за ним, с тихим ропотом, поднимает головы весь зал. Мастер тоже взглядывает наверх и — ахает. На вершине огромной декорации, служившей до сих пор фоном спектаклю «Вперёд — в будущее!», восседает никто иной как сам Воланд. — Как по-твоему, в’едь московское народонасел’ение знач’ител’но измен’илось? — Точно так, мессир, — ёрничая, взвизгивает тот, кого назвали Фаготом. Мастер, узнав голос из автомобиля, вздрагивает, но оторвать взгляда от развалившегося на импровизированном троне Воланда не смеет. Тот выглядит спокойным и даже расслабленным, но выражение его глаз закрывают тёмные очки, а его подвижному лицу Мастер предпочитает не верить. Взгляд падает на руку, сжавшуюся на подлокотнике трона. — Ты прав, — медленно продолжает тем временем Воланд. — Горожан’е сильно измен’ились, вн’ешне, я говорю, как и сам город, впрочем. Однако мн’е кажется, что гораздо бол’ее важный вопрос… Тут Воланд делает многозначительную, почти комичную паузу и слегка склоняет голову, рассматривая зал, так что закрадывается подозрение, что до сих пор он глядел строго перед собой. Через пару секунд он резко вдыхает и вскидывает голову — пальцы его при этом сильнее сжимаются на подлокотнике. — Измен’ились ли эти горожан’е внутренне? — Да, — Фагот подпрыгивает на месте , — это очень важный вопрос. Воланд любезно улыбается. — Однако мы заговорил’ись, дорогой Фагот, а публ’ика нач’инает скучать, — и, неохотно оторвав руку от подлокотника, делает приглашающий жест. — Покажи-ка дл’я начала что-н’ибудь прост’енькое. Из огромного металлического шара на головы зрителей валятся деньги, конферансье отрывают голову и ставят на место задом наперёд, а Мастер не может отвести взгляда от побелевших костяшек Воландовских пальцев. Дьявольская свита открывает модный бутик прямо на сцене, удивительным образом превращая простых и даже грубоватых женщин в утончённых французских модниц. Мастер невольно думает, какую цену им придётся заплатить за дьявольские подарки и надеется только, что цена эта будет не слишком велика. «Зачем они тебе? — думает он. — Они в тебя даже не верят, куда уж им заключать сделки! Отпусти их. Проучи, посмейся над ними, но отпусти». То ли Воланд внимает его отчаянным мыслям, то ли свита его решает ещё позабавиться, но Фагот вскидывает вверх указательный палец, объявляя о закрытии бутика, и всё тем же визгливым голосом успокаивает зароптавшую было толпу: — Все товары на полках — ваши! Теперь уже на сцену бросаются все, толкаясь, лезут на полки, выхватывают друг у друга дорогие вещи, и Мастер улавливает даже несколько бранных слов. Он откидывается на спинку кресла, и на губах его бурлит смех, так и норовя выплеснуться наружу. Полки падают, декорации рушатся с грохотом, и кажется, что сейчас обвалится прямо на поднятые взъерошенные головы граждан крыша театра… «У нас всё поровну, у нас всё есть — и что надеть, и что поесть!» Мастер моргает и оглядывается. Наваждение исчезает, зал вокруг него взрывается аплодисментами. Да уж, надо то ли меньше пить, то ли больше спать, а то и не такое привидится. Рядом смеётся Воланд. Мастер, хмурясь, внимательно в него вглядывается и, когда тот поворачивает голову, натягивает на лицо улыбку и снова поворачивается к сцене. Он только успевает заметить, что смеётся Воланд нарочито громко и аплодирует с идеально ровными промежутками между хлопками. — От денег им избавиться будет сложнее, чем от Бога, — смеётся Воланд, выходя из дверей театра. Рано, видно, Мастер в галлюцинациях себя заподозрил. Он замирает, и Воланд, обогнав его на несколько шагов, оглядывается удивлённо и задорно. Приходится выдавить из себя улыбку, и, придержав рукою шляпу, догнать спутника. — «У нас вс’ё поровну, у нас вс’ё есть…» — затягивает Воланд, и Мастер сам не замечает, как фальшивая улыбка превращается в искренний смех. Беспокойство, однако, быстро возвращается, стоит Мастеру немного присмотреться к спутнику. Воланд ведёт себя несколько странно, и Мастер рад бы списать это на алкоголь, да только вряд ли Дьявол вообще способен опьянеть. В калитку Мастерова дворика, а затем и в подвал он влетает первым, забывая всякие приличия, и всё никак не перестаёт говорить. Говорит он разумно и без лишней экспрессии, но быстрее чем обычно, перескакивая с темы на тему и будто бы сам этого не замечая, да ещё и почему-то по-русски. — Однако же стар’ина Цезарь был сов’ершенно прав. Libenter homines id, quod volunt, credunt. Вот Вы, напр’им’ер. Вы желал’и возм’ездия — н’ет-н’ет, не обманывайте с’еб’я справ’едл’ивостью! — Тут он вскидывает руку, будто Мастер и правда ему возражает. — Н’е стоит. Слово крас’ивое, да н’икак н’е разбер’ётся н’икто, что оно знач’ит. Вы, Маст’ер, желал’и возм’ездия — и пов’ерили в Дьявола! Воланд разводит руками и смеётся, как смеётся фокусник, делающий вид, что вместе с толпой детей удивлён вылетевшему из широкого рукава голубю. — Пов’ерили ведь, н’е так л’и? — он всем телом подаётся к Мастеру, заглядывая ему в глаза. — В’едь пов’ерили! «Да уж, тут попробуй не поверь», — думает Мастер, разглядывая собственное ошеломлённое лицо в Воландовских расплывшихся зрачках. Вместо этого он говорит: — Во что верите Вы? Воланд усмехается и ничего не отвечает. Мастер отшатывается от него, надеясь только, что это не выглядит чересчур невежливо, и отходит в другой конец комнаты, к небольшому шкафчику. До ужаса хочется выпить, и он достаёт бутылку красного вина — кислого и советского, зато не Воландовского. — Позвольте и мне Вас угостить, — говорит он, ставя на стол бокалы. — Конечно, не Chateau Latour, но чем богаты. Воланд кивает благосклонно и даже не морщится, отпивая глоток. Когда он ставит бокал на стол, ножка, оставленная дрожащими пальцами, слегка звенит, не сразу находя равновесие. Это, впрочем, не останавливает поток его речей. — Тьфу, прив’язалось же, — жалуется он, начиная мерить комнату огромными шагами. — «Обойд’ит’е вс’ю округу, вы н’е сыщет’е страны, гд’е настол’ко же друг другу л’юди был’и бы равны»… Как думает’е, Маст’ер, может такое быть? Мастер, не стесняясь, осушает бокал разом и наливает себе ещё. Замирает, поднеся его к губам, ставит на стол, дёргает плечом. Вопрос кажется чересчур банальным и в то же время кроющим в себе какой-то подвох, непонятный ещё Мастеру. Голова кипит, и кажется, будто столько мыслей не роилось в ней разом даже в моменты написания самых безумных глав. Побелевшие костяшки пальцев, тёмные очки, явное беспокойство, забытые манеры, дрожащие пальцы… — Молч’ите? — Воланд усмехается. — Я тоже н’е знаю. Думаю, мы с Вам’и это ув’идим. Наскол’ко мне изв’естно, до сих пор такого быть н’е могло, однако как там говор’ят? Н’евозможное с’егодн’я стан’ет возможным завтра. А хороша, вс’ё ж, Москва ночью! Мастер на собеседника косится и подливает себе зачем-то вина в и так полный бокал. Осторожно поднимает к лицу — жидкость едва не выплёскивается через край — и выпивает его несколькими большими глотками, морщать, будто от водки. — Москва ночью хороша, — бормочет он, чтобы что-нибудь сказать. Чужой голос доносится будто издалека, перетекая из одного уха в другое, когда Воланд в очередной раз стремительно меняет своё положение в пространстве, а мысли вдруг успокаиваются, плавно сливаясь в одну единственную догадку. Мастер до сих пор не отдавал себе отчёт в собственном страхе, зато теперь явственно ощущает, как тот уходит, оставляя после себя одну только неловкую обеспокоенность, совершенно, должно быть, неуместную. Мастер осушает ещё один бокал. — …И, пр’едставьте с’еб’е, вот за это госпожа де Гуж и л’ишилас’ головы! Я провод’ил её почт’и до Ворот, и, скажу я Вам, это инт’ересн’ейшая особа… — Воланд? — осторожно говорит Мастер. Выходит хрипло и так тихо, что он думает, что его не услышат. Однако собеседник тут же прерывает свою речь и поворачивает к нему голову, показывая, что слушает. Мастер прочищает горло, прежде чем заговорить на немецком. — Вы взволнованы. Воланд мгновенно расслабляется, останавливается и с безмятежной улыбкой опадает в удачно подвернувшееся Мастерово кресло. — Почему Вам так кажется? Мастер скептически поднимает брови. — Я, конечно, не так всеведущ как Вы… — Я не всеведущ, — едва ли не шипит Воланд. — …Но я не идиот, — договаривает Мастер. — И не слепец. У Вас дрожат руки. Воланд хватает со стола бокал и подносит к губам так демонстративно-плавно, что жидкость в нём не колышется. — Сказать сразу три глупости за такое короткое время, — ухмыляется он и делает небольшой глоток. Смакует, будто самое лучшее вино. — Для этого нужны особые способности. Я почти восхищён. Мастер только закатывает глаза, хотя на языке уже вертится колкий ответ. Его гораздо больше занимает сейчас кое-что другое, и он глядит на Воланда с горячим интересом учёного-натуралиста. — Вы боитесь высоты? — он выпаливает это быстро, пока хватает дерзости. Воланд замирает, глаза у него становятся непроницаемые, левый зрачок растекается, полностью закрывая радужку. У Мастера по спине пробегает холодок, и Воланд тонко и скупо улыбается. — Люблю сидеть низко, — поправляет он. — С низкого не так опасно падать. Мастер медленно кивает. Должно быть, на его лицо выплывает одна из вновь засуетившихся в голове мыслей, потому что Воланд вдруг ядовито хмыкает и с глухим стуком ставит бокал на стол. — Не нужно сочувствия. Он тоже боится, — Воланд скалится, дёргает бровями, взглядом показывая куда-то в потолок, а потом, резко подавшись к Мастеру, продолжает театральным шёпотом. — Боится до дрожи в своих белых холёных пальцах, да так боится, что не смеет лишний раз взглянуть вниз. — Я не сочувствую, — бормочет Мастер и цепляется пальцами за край стола. Сам знает, что лжёт, и горло сжимается неясной горечью. Хочется что-нибудь написать, и он кидает отчаянный взгляд на стопки бумаги на столе, желая схватить карандаш и немедленно исчеркать несколько страниц. — Что станет с женщинами? — хрипло спрашивает он вместо этого. Воланд слегка улыбается и мотает головой, показывая, что не понимает, о чём Мастер говорит. — С женщинами? — С теми, которых Ваша свита одела сегодня во французские платья. — Ах, с ними, — Воланд легкомысленно дёргает плечом, но глаза у него всё такие же, непроницаемые и ледяные. — Это Вы мне скажите. Что случается с теми, кто принимает мои дары? Мастер отшатывается, почти отбегает от стола, не успев совладать с собой, Воланд хохочет, откидывая голову назад, и Мастер отстранённо замечает на его шее целую россыпь родинок, похожую на какое-то новое, неизвестное ещё науке созвездие. Потом Воланд резко поднимается, сжимает голову Анубиса на набалдашнике своей трости, которой — Мастер мог бы поклясться — секунду назад не было у него в руках. — Вр’ем’я уже поздн’ее, — скалится он. — Вы, должно быть, устал’и. Доброй ноч’и, Маст’ер. Мастер тупо провожает его взглядом, слегка вздрагивает, когда слышит хлопок двери, и с тоской косится на пустой бокал в своей руке. Потом ставит его на стол, криво усмехается, ловя собственный взгляд в зелёном стекле бутылки. Медленно, противясь соблазну растянуться прямо на полу, доходит до кровати, падает на неё, не раздеваясь, и тут же проваливается в небытие. Всю оставшуюся ночь ему снится один-единственный долгий и мучительный сон. Во сне его принимают на работу звездочётом в Чрезвычайную Комиссию, он ищет в ночном небе несуществующее созвездие, и у него ужасно болит голова.