О деловых предложениях и дружеских услугах

Они сидят на жёсткой Мастеровой софе с бокалами в руках, и Воланд время от времени тихонько хихикает. Мастер улыбается, потому что Дьявол настолько хорошо изображает очаровательно-пьяного, что ему хочется верить. — Дорогой Маст’ер, — мурлычет Воланд, — мен’я очен’ давно мучает од’ин вопрос. Он вдруг с убедительно-пьяным дружелюбием наваливается тёплым боком на Мастера, и тот замирает — не от слов Воланда, а от того, как неустойчиво и мимолётно, почти что нереалистично ощущается тяжесть чужой головы на его плече. Кажется, двинешься — и мечта развалится, голова качнётся неуверенно, оторвётся, упадёт с Мастерова плеча и покатится по полу, словно огромный футбольный мяч, сбивая всё на своём пути. — Я с радостью удовлетворю Ваше любопытство, — медленно говорит Мастер. Воланд елозит по его плечу головой, пытаясь с этого неудобного ракурса заглянуть ему в лицо, и делает это с такой непосредственностью, что Мастер ждёт, что вопрос будет таким же — пьяно-задорным и ничего не значащим. — Поч’ему Вы отв’ергаете в’ино, которое я Вам нал’иваю? Мастер не успевает сдержать дрожи и тут же жалеет об этом, потому что Воланд не мог этого не почувствовать. Тот, подтверждая его опасения, усмехается. — Что Вы? — выходит хрипло, и Мастер кашляет. — Что Вы, — повторяет уже громче, — я никогда не отказывался от Вашего вина. — В’ерно, — задумчиво говорит Воланд. — Бокал Вы вс’егда б’ерёте в руки. Мастеру хочется встрепенуться, уверить, что он не только берёт бокал в руки, но и пьёт из него, но всё его существо противится столь наглому вранью. С другой стороны, промолчать значило бы признаться в том, что до этого он лгал. Воланд неожиданно милостиво приходит ему на помощь, делая выбор за него. — Скажит’е, Маст’ер, — маска подвыпившего слетает в него в мгновение, и он выпрямляется, оставляя на плече Мастера неприятную лёгкость, — как вам нрав’ится в’ино? Мастер бросает на него неловкий взгляд и не смеет более отвести глаз, потому что Воланд смотрит на него обжигающе-холодно и внимательно. — Очень нравится, — говорит он, надеясь, что этого будет достаточно. Воланд вскидывает брови будто бы с прежним весёлым интересом, но взгляд его остаётся холодным. — Если позвол’ите, — с притворной мягкостью настаивает он, — мн’е хот’елось бы знать, ч’ем им’енно оно пр’ишлось Вам по душе. Мастер медленно поднимает бокал к лицу, вдыхает запах. Вино пахнет гвоздикой, клюквой, немного табаком и, почему-то, металлом. Мастер вдыхает ещё раз, и запах металла становится сильнее. Он чувствует, как кровь отливает от лица. Воланд улыбается. — Несомненно, — медленно начинает Мастер, — это вино разительно отличается от всякого, какое можно найти в Советском Союзе. Всё ещё никак не пойму, как Вам удалось привезти сюда французское вино в таком количестве. Тут он салютует собеседнику бокалом, натягивая на лицо заговорщическую улыбку. Воланд улыбку возвращает, но молчит. Мастер улыбается шире. — Вы правы, за всё это время так и не сделать комплимента Вашему вкусу — ужасно невежливо с моей стороны. Что ж, позвольте мне исправиться. Это вино заслуживает наивысшей похвалы — чего стоит только этот аромат! — Мастер глубоко вдыхает, будто бы в восхищении, прежде чем продолжить. — Благородный и ненавязчивый, но такой, что не обратить на него внимания невозможно, — он бросает взгляд на Воланда и чувствует, как в собственных его глазах загорается истина. — И на вкус это вино так же прекрасно, — Мастер говорит всё более уверенно, начиная уже чувствовать вино на языке, — горькое, как табак, и, как виноград, цепкое, любезнейший Воланд, это не просто вино — это настоящее искусство! Мастер замолкает, отчего-то дыша с трудом, и Воланд кивает, благосклонно улыбаясь, как того требует ситуация. Затем улыбка сползает с его лица, и почему-то это приносит облегчение. — Вы так старает’есь скрыть свой страх пер’едо мной, — помолчав, тихо говорит он, — что сам’и же загон’яет’е с’еб’я в угол. Мастер напрягается, вслушиваясь в его слова, ища в них хоть какой-то шанс оправдаться. — Есл’и бы Вы и правда пил’и из этого бокала, Вы бы н’е стал’и говор’ить мн’е о ягодных нотках и пр’ивкус’е табака, — по лицу Воланда рябью пробегает раздражение, и он слегка подаётся вперёд. — Вы бы сказал’и, как есть: в этом бокал’е кровь. Мастер вздрагивает, и Воланд хохочет. — Брос’т’е, — тянет он почти издевательски. — Вы догадывал’ись об этом. Бол’ее того, вы знал’и. Мастер качает головой и слова протеста застревают у него в горле. — Но вы так пр’ивыкл’и лгать, что самому с’еб’е уже н’е в’ерит’е, н’е так ли? Воланд склоняет голову и смотрит на него изучающе, с лёгкой улыбкой заботливого понимания. — Н’е так ли, Маст’ер? — снова спрашивает он. Мастер сглатывает и качает головой. Воланд смеётся — в этот раз зло и шипяще — а потом лицо его каменеет, и Мастеру кажется, что температура воздуха в комнате резко падает. — Отвечайт’е. — Чья? — хрипло выдавливает Мастер. Голова кажется необыкновенно тяжёлой и такой горячей, будто её сунули в печку. Пальцы леденеют, и инстинктивно их хочется прижать к щекам, но под Воландовским взглядом страшно двинуться. Тот резко подаётся вперёд, вглядываясь в лицо Мастера с каким-то ликующим предвкушением. — Чьей кров’и Вы хот’ит’е, вкус’ить? — беспричинное дьявольское веселье разрезает его лицо до кости, и тонкие расщелины зубов чернотой отражаются в глазах Мастера. — Б’ерлиоза? Л’иход’еева? Майгел’я? Назов’ит’е л’юбое имя, и я исполн’ю Ваше желан’ие. Мастер в ужасе глядит на Воланда, и тот раздражённо цокает языком. — Н’е хот’ит’е? Что ж. Он хватает Мастера за руку, сжимающую бокал, рывком подносит его к своим губам и делает большой глоток. Густая кровь застывает на губах, отчего его рот становится ещё более похожим на рваную рану. Воланд усмехается и приставляет бокал уже к чужим губам. — Попробуйт’е, Маст’ер. Попробуйт’е и скажит’е мн’е, чья это кровь. Мастер задыхается, в нос бьёт тошнотворным металлическим запахом, и он невольно бросает взгляд на губы Воланда, которые, должно быть, пахнут теперь точно так же. Тот скалится, и между зубов у него розоватые капли растворённой крови. — Пейт’е, — шипит он. — Пейт’е. Мастер с силой вырывает руку из чужого захвата и швыряет бокал на пол. Уши наполняет звон бьющегося стекла, и кровь растекается тёмной, пузырящейся лужицей. Лицо Воланда искажается злобой, левый зрачок мгновенно затопляет радужку, и он отшатывается от Мастера. — Дурак, — рявкает он. — Мн’ител’ный дурак, как ты см’еешь отказыватьс’я от моих даров?! Он снова рывком наклоняется к Мастеру, больно хватая его за ухо. — Н’е думаешь л’и ты, что я кому попало раздаю свои м’илост’и? Он дышит неровно, с хрипами, едва успевая вдыхать между словами, и кровь на его губах вскипает. — Н’е думаешь л’и ты, что можно отв’ергнуть мою м’илость и остаться б’езнаказанным? Н’е думаешь л’и ты, что можно играть со мной и н’е быть прокл’ятым? Мастер вглядывается в его глаза и со странным облегчением понимает, что впервые их выражение совпадает с выражением Воландовского лица. В глазах у Воланда отчаянная злоба и древний страх — тот самый, от которого, бывает, дрожат тени влюблённых, нежащихся в неровном пламени свеч. А Воланд говорит и говорит, будто не может остановиться. — Ты ошибс’я, Маст’ер. О, как ты ошибс’я. Ты думаешь, ты страдал до с’их пор? Воланд смеётся. Рот его наполняется кровью, и она вытекает широкой струёй, марая подбородок, шею, капая на белый воротник рубашки, и кровь эта пахнет совсем не так, как кровь из бокала — эта пахнет дымом и солью, и Мастер сглатывает, впервые за весь разговор чувствуя, как пересохло у него в горле. Воланд давится, кашляет, словно больной чахоткой, — кровь брызгает Мастеру на щёку несколькими тяжёлыми каплями — но продолжает говорить хрипло и путанно. — Ты узнаешь, что такое ист’инное страдан’ие. Я покажу его т’еб’е, Маст’ер, раз уж н’ич’его другого ты знать н’е хоч’ешь. Воланд снова закашливается и, парадоксально, выглядит как никогда по-человечески. Голова у Мастера тяжелеет ещё сильнее, он наклоняется — ухо, сжимаемое Воландовскими пальцами, взрывается болью, — врезается в его рот своим, пьёт жадно, огромными глотками, горькую кровь, и с каждым глотком жажда его будто становится сильнее. Воланд содрогается то ли от кашля, то ли от хохота, отчаянно и свистяще вдыхая через нос, пальцы его отпускают наконец Мастерово ухо, хватают, холодные, за шею, тянут к себе, прижимают — Мастер отрывается, задыхаясь, вглядываясь в глаза Воланда так, будто надеется найти в них отражение собственной души. На губах липко от крови, и Мастер тыльной стороной ладони размазывает её по подбородку, а Воланд тянет его к себе снова, слепо врезаясь в подбородок губами, смеётся, шепчет: — Вот оно как? Мастер качает головой, с горечью понимая, что именно нужно от него Дьяволу. — Вот оно как, Азазелло? Мастер — паук, усевшийся между потолком и стеной, безмолвный, на секунду отвлёкшийся от своей паутины. Он не может ни говорить, ни кричать, но он видит, как тонко гнётся Воландовская шея, когда Азазелло опускает руку на его ключицу, царапает когтями. Мастер рвётся вперёд: «Неужели он недостаточно терпел боли?», но Воланд только улыбается и стонет, подаваясь навстречу, прижимая к своей груди чужую руку. — Больше, — шипит. Азазелло тихо смеётся. — Что-что, мессир? С насиженного места между потолком и стеной Мастеру хорошо видно, как гневом искажается лицо Воланда, а затем от хлёсткой пощёчины голова Азазелло мотается набок до хруста. Воланд медленно и громко выдыхает, и в горле его снова собирается кровь. — Ты что же, н’е услышал м’ен’я? — Простите, мессир, — тянет Азазелло и пальцами проводит по его бокам, и целует за ухом. — Простите, мессир, но Вам придётся повторить. Брови Воланда надламываются и он резко подаётся вперёд, едва не сталкиваясь с Азазелло лбами. — Больше, прошу. — Больше чего, мессир? Воланд издаёт неразборчивый, раздражённый звук, Азазелло слегка отстраняется, не позволяя себя поцеловать, и Мастер завидует тому, как легко он держится, не сгибается в ужасе перед яростью Дьявола, дразнит недоступностью. Должно быть, поэтому Воланд и выбрал его — ведь бессмертные так болезненно любят то, чего не могут получить! — Мессир, Вы не ответили. Воланд едва ли не хнычет, мотнув головой, выкрикивает: — Кров’и больше! Кров’и и бол’и, прошу т’еб’я. Азазелло вскидывает огромную, карающую руку, и Воланд облегчённо откидывается на подлокотник софы, позволяя демону до сердца расцарапать ему грудь. Тот хмыкает и склоняется, зарываясь в мягкую, разорванную на лоскуты плоть, целует, мажет губами, и Воландовские пальцы, судорожно сжимающие его плечи, выглядят высеченными из камня. Звук, который издаёт он, когда Азазелло отрывается, ближе к песне, чем к стону, а потом он переводит взгляд наверх, на Мастера, и, глядя в один из восьми его глаз, скалится. — Смотр’и-ка, — шепчет. Азазелло оборачивается, и лицо его от чужой крови выглядит обожжённым. Мастеру думается, что нужно бежать, но тонкие ноги не слушаются его, он липнет к собственной паутине, поэтому ему приходится схватить со стола роман и спрятать в нём голову. Он моргает, и роман обращается в пепел, осыпается ему на волосы и на плечи. Воланд сидит на софе, и на коленях, между ног его, сжимая пальцы на бёдрах, стоит Азазелло. Воланд указывает на Мастера пальцем и высоко, истерично смеётся: — Маст’ер, да Вы пос’ед’ел’и! Азазелло отрывается от него, причмокнув. Воланд недовольно стонет и тянет его назад, но Азазелло успокаивающе кладёт руку на его левое колено, и Воланд ахает и замирает. — Главное чтобы было чему седеть. Мастер беспомощно оглядывается и видит на письменном столе обезображенную голову в стеклянной банке. Он в ужасе ощупывает собственную шею, и пальцы его проходятся по краю ровного среза. — Что это? — шепчет он. — Что со мной? Что это? Его голова улыбается ему, и из уголка её рта тонкой струйкой вытекает вино, расходясь в растворе розоватым дымом. — Это Ваша душа, Маст’ер, — тянет Воланд. — Она моя, и Вы мн’е т’еп’ерь б’еспол’езны. Уходите! Мастер хочет схватить банку, но руки его оказываются прижаты к бокам, и он не может двинуться. Воланд смеётся. — Уход’ит’е, Маст’ер, уход’ит’е. Вы мн’е надоел’и. Мастер чувствует, как на глазах выступают слёзы. Рот Воланда искривляется, словно тело готовой к атаке змеи. — Вон! *** Мастер открывает глаза и со вздохом проводит рукой по лицу. В уголках глаз неприятно тянет — так бывает, если плачешь во сне. Он отвешивает себе лёгкую пощёчину и морщится. Глупо, что он позволил так себя смутить инциденту с Азазелло. Однако слишком легко было себе представить, как Воланд в очередной раз — ведь, несомненно, они уже много раз делили постель — зовёт Азазелло к себе в спальню, целует его или просто приказывает ублажить себя… Мастер вскакивает с постели так быстро, что у него начинает кружиться голова. Нужно заняться каким-нибудь делом и перестать думать о Воланде и его проклятой свите. С трудом сделав несколько шагов, хватает со стола вчерашний стакан с водой и, осушив его, кривится — за ночь в стакане скопилась пыль, и частицы кожи застревают теперь у Мастера в горле и оседают на языке. Он вздрагивает, когда звонит телефон. Трубку брать не хочется, поэтому он ждёт некоторое время, надеясь, что тот человек, который ему звонит — кем бы он ни был — откажется от своей затеи. Однако же будущий его собеседник оказывается упорным, и Мастер, ставит стакан на стол и, подойдя, всё-таки, к телефону, снимает трубку. — Алло? — Дружище! — Алоизий. — Мы беспокоились, когда ты вчера ушёл, и… — Вы? — Мастер знает, что не нужно задавать вопросов, когда хочешь поскорее закончить разговор, но удержать скопившийся на языке яд не выходит. Алоизий раздражённо вздыхает. — Ну, мы, свита. Мы понимаем, что ты зол из-за Азазелло и мессира, но… — С чего мне злиться? — обрывает Мастер. — Ко мне это не имеет никакого отношения. Я ушёл потому что нехорошо себя чувствовал. — Что случилось? — Алоизий звучит обеспокоенно. — Ничего особенного. Так, небольшая весенняя простуда. — Ох, дружище, с этим нужно быть осторожным! — в голосе Алоизия вновь появляются материнские интонации. — Я зайду к тебе сегодня, проверю, как ты. — Нет-нет-нет, — в панике мотает головой Мастер, хоть собеседник и не может его видеть. — Со мной всё в порядке, через пару дней буду здоров, тебе не стоит утруждаться. И я не хотел бы тебя заразить. — О последнем не волнуйся, — фыркает Алоизий. — Вампир, помнишь? Мастер смеётся в трубку. Может, другу и удастся его отвлечь. — Так я зайду? — Буду рад тебя видеть, — с неожиданной теплотой отвечает Мастер. Ему не нужно видеть друга, чтобы знать, что тот сияет клыкастой улыбкой, услышав этот ответ. — Отлично! Тогда до встречи. — До встречи. Мастер кладёт трубку и оглядывается. На душе становится несколько спокойнее. Раз уж он сегодня ждёт гостей, то стоит, по крайней мере, проверить, не закончился ли чай.