О деловых предложениях и дружеских услугах

Мастер появляется на Патриарших прудах примерно в половину пятого, мысленно лениво ругая себя за ребячество: полчаса, уже одевшись и в шляпе, мерить шагами подвал, не находя себе места, лишь бы опозданием досадить Дьяволу — это надо было догадаться. Воланд не стал уточнять, где именно надеется встретить Мастера, однако тот почему-то очень чётко понимает, где ему нужно быть. Подойдя к пёстрой будочке и отирая рукой вспотевший лоб, Мастер заставляет себя улыбнуться надменного вида продавщице. — Нарзану, пожалуйста. Та даже как будто смягчается, нарзану наливает. Мастер расплачивается и останавливается у будочки, спокойно, медленно пьёт нарзан, наслаждаясь тем, как тот протекает в горло, делая жару более терпимой. Оставляет стакан, благодарит продавщицу. Та в этот раз почти улыбается, но не отвечает. Мастер, придержав рукою от внезапно и благословенно подувшего ветра шляпу, направляется к знакомой скамейке. Знакомой, конечно, только по расположению — это вовсе не такая скамейка, на какую уселись в начале его романа Берлиоз с Бездомным. Эта — простая и деревянная, без навеса, скрывающего голову удачливого гуляющего от нещадно палящего солнца. Единственное, что объединяет эту скамейку и ту, выдуманную, к которой в час небывало жаркого заката, обливаясь потом, подошли двое литераторов — так это то, что она совершенно пуста. Мастер хмурится, но на лавочку садится. Его, видно, не дождались — тем лучше, а отдохнуть всё равно стоит… Солнце напекает чересчур сильно, и даже шляпа, кажется, не помогает. Мастер снимает её, отирает ладонью лоб — ладонь становится неприятно-мокрой и липкой, а голову начинает напекать сильнее. Шляпа, видно, была всё же каким-никаким, но спасением. Мастер надевает шляпу снова и тут же жалеет об этом, потому что в шляпе оказывается ещё жарче. Голова неприятно-тяжёлая, и в ней бьётся всего одна мысль: «Ещё нарзану». Мастер поднимает от коленей больной, усталый взгляд и тоскливо смотрит на будочку. Сил дойти нет. Становится вдруг очень душно, и Мастер, опуская глаза, понимает, что у него стало четыре колена. Моргает. Нет, всё-таки два. Как же плохо. Боже, как же плохо. Эта чёртова лавочка без навеса — почему она без навеса? Мастер писал про лавочку с навесом, так в чём дело? Ещё и голоса — чужие и громкие, но не разобрать ни слова из того, что они говорят. Должно быть, они говорят «Какая ужасная жара!», или «Вчера я слишком много выпил», или «Нужно бы купить нарзану», но Мастеру, откровенно говоря, плевать, что они говорят. Если бы только можно было подслушать один из этих коротких и усталых разговоров, он бы, должно быть, отвлёк его от этого удушающего, банного жара. — Ах, Вы уже тут! Мастер вздрагивает. Резкий голос ударяет в огромный церковный колокол, которым стала его голова. — Добрый день, — уныло вызванивает он, не поднимая глаз. — Над’еюсь, Вы н’е усп’ел’и заскучать? Воланд останавливается прямо перед ним, тёмный и холодный на фоне слепяще-яркого неба, и Мастер вздыхает почти с облегчением. Дьявол цокает языком. — Вам сл’едует быть осторожн’ее, дорогой Маст’ер. Есл’и долго с’ид’еть на Солнце в такую жару, можно н’енароком сойт’и с ума. Мастер бросает на него почти удивлённый взгляд. — Я ждал Вас, — пытается объясниться. — А т’еп’ерь я зд’есь, — разводит руками Воланд. — Ид’ёмт’е же? Мастер едва-едва качает головой. У него нет сил. Воланд пожимает плечами и садится рядом, и Мастер, не защищённый больше его телом от беспощадного Солнца, измученно хрипит. Голова его, до сих пор не отзвеневшая, сама собою опускается набок, и плечо у Воланда острое и до ужаса неудобное, зато прохладное. Воланд хмыкает и перестаёт дышать. — Я рад, что Вы пр’ишл’и, — вдруг говорит он с той обезоруживающей честностью, которой щеголяют иногда иностранцы. Плечо под Мастеровой головой едва заметно гудит. Ни одна из мыслей больше ему неподвластна, и та часть сознания, которая не занята ощущением Воландовского плеча, заполнена Солнцем. — Я тоже рад. От того, как слаб сейчас его разум, Мастер ощущает вдруг невероятную свободу. Что бы он ни сказал сейчас, это нельзя будет вменить ему в вину — он ведь не в себе, ему Солнце перегрело голову, в конце концов, он, может, и правда сошёл с ума, как и предсказал Воланд… — А Вы… — бормочет он. — Вы зачем опоздали? Воланд поворачивает к нему голову, задевая подбородком его висок. — А Вы? Мастер хмыкает. — Ну я-то… я же… — Ну? Мастер вздыхает, почему-то раздражаясь. — Не хотел, чтобы Вы решили, будто я очень хочу с Вами увидеться. — А Вы хотели? Мастер закрывает глаза. — Нужно всё-таки уйти отсюда, — не дождавшись ответа, тихо говорит Воланд. — Вы ведь задыхаетесь. Повозившись, он достаёт шёлковый платок и бережно промокает Мастеров лоб. Мастер пьяно улыбается. — У Вас платок хорошо пахнет. Воланд позабавленно вскидывает брови. — Правда? Мастер с сожалением поднимает голову со ставшего удобным плеча и пытается вглядеться в Воландовское лицо. — Пеплом. И виноградом, — Мастер моргает пару раз, ожидая, пока два Воланда снова соберутся в одного. — Как Вы. Дыхание Воланда становится размеренным, будто он думает о каждом вдохе. Мастер смотрит на расширившийся зрачок его левого глаза, и вспоминает фразу, недавно ему брошенную. «Я исполн’ю л’юбое Ваше желан’ие, есл’и у Вас хват’ит см’елост’и произн’ест’и его вслух». Губы Воланда слегка дрожат в предвкушении. Конечно, конечно он уже знает, что должно произойти! Голова у Мастера тяжёлая, и Воланд поддерживает её, чтобы не отвалилась и не упала на пыльную мостовую, когда Мастер, сделав это последнее усилие, прижимается к его губам. Губы у Воланда сухие и горячие, как у измученного жаждой и лихорадкой, и — живые, быстрые, пьют Мастеров рот, царапают сухой кожей губы. Когда Мастер чересчур сильно сжимает зубы на нижней, Воланд ахает и смеётся тихо, и продолжает смеяться, когда Мастер, вырвавшись из его хватки, вскакивает, задыхаясь то ли от жары, то ли от поцелуя, едва не падая от накатившей с новой силой головной боли. — Мастер, что с Вами? Мастер жмурится, трёт виски, но становится только хуже, хочется провалиться сквозь землю, скрыться под камнями, лишь бы Солнце прекратило сжигать его заживо. Так ли будет ему во владениях того, кому он только что продал душу? Мастеру кажется, что он бежит, но ноги едва ползут одна за другой, будто две разморенные гусеницы, а смех Воланда звенит всё громче и громче, и пробегающая мимо девочка улыбается его улыбкой и обнимает измученную тряпичную куклу. — Помилуй мя, — хрипит Мастер, едва вытягивая из памяти въевшиеся с детства слова, — и прости ми прегрешения моя… — Мастер? Шаг. Ещё один. Сил больше нет. — …Вольныя и невольныя… Тень. Вновь благословенная тень, неужели молитва его была услышана, неужели?.. Он рушится на землю, распластывается по этой тени, и у тени этой видится ему длинный, изогнувшийся хвост. — Мастер, что с Вами? Голос Воланда наигранно дрожит беспокойством, и смех в его глазах — последнее, что отпечатывается в памяти Мастера. *** Очнувшись, Мастер позволяет себе несколько секунд не открывать глаз, наслаждаясь ощущением влажной прохладной ткани на лбу и глазах. Запах в комнате ему знаком, но в его подвале обыкновенно пахнет не так. Если бы голова не болела так сильно, он обязательно задумался бы об этом. Он шевелит рукой едва заметно, чтобы показать своему спасителю — кем бы он ни был — что вновь находится в мире живых. Воздух взрывается звонким голосом. — Очнулся что ли? Ну слава Богу, — его спаситель, судя по звуку, подпрыгивает на месте и шипит. Мастер, не отказывая себе в минуте слабости, злорадно ухмыляется. — Я где? — он едва слышит собственный голос. — И этого уже не помнит… Дрожащей рукой Мастер сдвигает с глаз платок, отирая им покрытый испариной нос и подбородок. Алоизий тяжело вздыхает. — Домой я тебя притащил. В такую жарищу на улице сидеть это ты догадался. Мастер жалобно мычит. Друг качает головой. — У тебя ни одной чистой тряпицы, как ты живёшь вообще? Повезло, что мессир оставил… — …Я где был? — перебивает Мастер, не вслушиваясь в Алоизиевскую болтовню. — На Патриарших. В такой час, когда гулять вообще нельзя, нужно, как испанцы, устраивать эту самую… чёрт побери… — Лучше не надо, — машинально комментирует Мастер. — Сиесту, вот! — Алоизий качает головой. — Уж не знаю, что было бы, если б я тебя не нашёл. — А ты что там делал? Алоизий отмахивается. — Мимо проходил. Отводит взгляд. — Мимо? — Мастер смотрит на белки его глаз. — Ну, гулял, если хочешь, — Алоизий начинает раздражаться. Мастер решает, что непременно надавит и выпытает правду — как только голова прекратит раскалываться от малейшего звука. Алоизий пару раз глубоко вдыхает и касается Мастерова лба холодной ладонью. — Ты как, дружище? Мастер поднимает на него измученный взгляд, и Алоизий, осознав бессмысленность своего вопроса, качает головой. — Попей. Алоизий даже готов помочь ему сесть, но Мастер отмахивается — не дошёл ещё до такого — и, пытаясь унять головокружение, отпивает предложенной другом воды. — Спасибо, — выдавливает. Несмотря на молчание друга, тоска по одиночеству грозит выйти за берега, поэтому Мастер, тяжело поднявшись, изображает улыбку. — Спасибо, — повторяет. — Мне гораздо лучше. Алоизий понимающе кивает. — Уйти? — Только не говори, что научился читать мысли, — хмыкает Мастер. Алоизий прыскает. — До этого мне ещё далеко, уж извиняй. А вот тебя я уже выучил. Дай тебе волю, ты бы вообще ни с кем не говорил. Улыбка Мастера становится искренней, и Алоизий, посмеиваясь, направляется к выходу. Заперев за ним, Мастер, наконец, обращает внимание на запах — чужеродный, однако же смутно знакомый и успокаивающий так легко, что стоило бы насторожиться. Нервно оглядывается — может быть, Алоизий забыл что-нибудь, однако друг даже в новом статусе не оставил ещё досадной привычки пахнуть хозяйственным мылом. Он опускает глаза на зажатый в руке платок. Поднимает его к лицу — и, наконец, вспоминает. Пепел и виноград. На уголке платка вышита серебряной нитью монограмма «W». Мастер бросается к печке и, распахнув дверцу, бросает платок в самое сердце пламени, туда, где, аккуратно сложенное, лежит длинное чёрное платье. Наливает себе воды, потом наливает ещё, надеясь опьянеть. Жажда не утихает. Что порождено адом, заканчивает в огне, это второй вечный закон мира, и, вернув платок пламени, Мастер очистится и не попадётся в дьявольскую ловушку. Мастер думает, не перекреститься ли, но вместо этого выпивает ещё стакан воды, слишком жадно — вода выплёскивается и течёт широкой струёй по подбородку. Мастер машинально утирает её платком, а затем, едва не вскрикнув от ужаса, рвёт ненавистный кусок ткани до тех пор, пока тот не превращается в кучку бесформенных лоскутков, а от монограммы остаются лишь встопорщенные серебряные нити. В этот раз Мастер не успевает даже закрыть дверцу печи — в руках, совершенно целый и будто бы только что выглаженный, оказывается Воландовский платок. Бежать. Бежать немедленно, не от его злого гения, но к нему, и вернуть платок как можно скорее, даже если не согласится принять назад, даже если придётся кинуть этот платок ему в лицо. Шляпа, задетая ветром, остаётся тоскливо качаться на крючке, когда Мастер выскакивает без пальто, едва накинув пиджак, навстречу прохладному весеннему вечеру. *** — Где Воланд? Открывшая ему Гелла отступает назад, позволяя пройти внутрь. Вышедший на шум Алоизий вяло кивает и кладёт руку ей на талию. — Мессир в спальне, — говорит Гелла и поджимает губы, бросая на Алоизия быстрый взгляд. Тот улыбается, явно бодрясь. — «Мессир», — Мастер нарочно говорит достаточно громко для того, чтобы из спальни его могли услышать, — забыл у меня вещь, которую я очень хотел бы ему вернуть. Велик соблазн оставить платок друзьям — в конце концов, это они состоят в Воландовской свите, и вполне могли бы разобраться с такой мелочью — но Мастер знает, что, если не вернёт вещицу лично в руки Дьяволу, то найдёт её у себя в кармане, едва выйдя из пятидесятой квартиры. — Я подожду, пока он оденется. — Чаю? Мастер вздрагивает и оборачивается. — Бегемот! Нет, спасибо, не надо. Бегемот огорчённо муркает. — Китайский… м-м, каков аромат! — в лапах у него появляется дымящаяся чашка. — С молоком, может, хочешь? Только сахару не проси — выгоню. Комок в горле постепенно рассасывается, и Мастер облегчённо смеётся. — Не надо ни сахара, ни молока, сказано тебе, не будет человек чай! — дребезжит Фагот, и Мастер с улыбкой, лишь частично вымученной, протягивает ему руку. Если коты вообще умеют пожимать плечами, то именно это Бегемот и делает. — Как пожелаешь. Усы у него слегка опускаются, и Мастер машинально протягивает руку к мохнатой голове, но ловит пристальный взгляд Фагота и вместо этого решает почесать себе затылок. — Говорят, — светским тоном начинает Фагот, — тебя хватил солнечный удар? Как ты себя чувствуешь? — Алоизий любит драматизировать, — морщится Мастер, но кидает на друга благодарный взгляд. — Просто немного перегрелся. — Ага, перегрелся, — вздыхает Алоизий, обретая вдруг совершенно материнские интонации. — Он же без памяти лежал прямо посередь мостовой. С «просто перегревшимися» такого не случается. — Из нас двоих неоднозначные отношения с Солнцем только у тебя, — ворчит Мастер, но Алоизий пропускает его слова мимо ушей. — Тебе бы, по-хорошему, в постели лежать, а не по Москве с платочками бегать. Мастер щурится. Внутри него медленно поднимает голову обида. Он ведь совсем не задумался, откуда у него платок, а ведь это Алоизий положил его ему на глаза, и это значит… — Не пришлось бы бегать с платочками, если бы ты, дорогой друг, мне не передавал их. Хотя, пожалуй, мне следовало ожидать, что присоединение к дьявольской свите будет стоить тебе предательства… Алоизий ахает. — Приди в себя… — начинает он, но тут голова Мастера резко мотается от несильной, но болезненной пощёчины, и друг оборачивается. — Гелла! Вампирша только кривит губы в ответ на упрёк возлюбленного и демонстративно падает на диван, утыкаясь в первую попавшуюся книгу. Алоизий вновь поворачивается к Мастеру. — Я нашёл тебя, — тихо говорит он, — без сознания и с этим платком в руке. Уж извиняй, что не вернул вместо тебя мессиру его подарок. Мастер кашляет и отводит взгляд. — Прости. Алоизий печально улыбается и хочет что-то ответить, когда дверь Воландовской спальни приоткрывается, и из неё ровным шагом, по-хозяйски оглядываясь, выходит Азазелло. Заметив Мастера, кивает ему. — Доброго вечера. — Доброго, — кивает тот, чувствуя, как из его горла что-то тяжёлое и острое падает вниз на диафрагму. Гелла едва слышно шипит и прячет лицо в книге. Азазелло внимательно смотрит на Мастера и чересчур сосредоточенно поправляет воротник рубашки, прежде чем выудить из кармана старомодную трубку и, чиркнув пальцами, зажечь огонь на кончике указательного. — Курить будете? — Нет, благодарю, — выдавливает Мастер. Азазелло, пожав плечами, прикуривает и, скупо улыбнувшись зыркнувшей на него Гелле, подходит к окну. Через некоторое время появляется Воланд, придерживая полы халата, и, заметив Мастера, удивлённо изгибает бровь. — Маст’ер! Как’им’и суд’бам’и? Губы его расползаются тонкой улыбкой, а на нижней блестит свежая ранка. «Остры клыки демонов», — думается Мастеру. — Я зашёл вернуть Ваш платок. — Ах да… — Воланд, забирая платок из его рук, выглядит несколько огорчённым. — Жаль, что я не дождался Вас сегодня на Патриарших прудах. Мастер зло хмыкает и делает шаг к двери. — Я предупреждал, что не приду. Оставаться не имеет смысла, тем более, что Воланд явно не может пожаловаться на отсутствие приятной компании, так что Мастер прощается со всеми и, кинув виноватый взгляд на слегка смягчившуюся Геллу, выходит из квартиры. И, всё-таки, закуривает. Пока он выдыхает дым, глядя на сереющую от сумерек траву, в голове снова звучит Воландовский голос: «Я не дождался Вас сегодня на Патриарших прудах». Мастер вздыхает и выбрасывает сигарету. Видно, и вправду можно от Солнца сойти с ума.