О деловых предложениях и дружеских услугах

Тяжёлая дверь открывается почти без усилия, и Мастер, окрылённый надеждой, почти что влетает внутрь кабинета финдиректора. Римский приветствует его царственным наклоном головы и даже поднимается с места, чтобы пожать ему руку. Мастер сжимает предложенную ладонь и прячет улыбку. Неужели опала, наконец, кончена? Изо всех сил стараясь не позволить себе надеяться, Мастер собирается опуститься на стул, однако Римский останавливает его небрежным движением. Мастер неловко переступает с ноги на ногу. Римский достаёт из бумажника несколько захватанных и оттого мягких купюр и, пересчитав, кладёт на стол перед Мастером. Сердце у того падает. — Это что? — тихо спрашивает он. — Ваш гонорар, — бодро отвечает Римский, и глаза у него виноватые. — За полгода работы? Римский пожимает плечами и говорит оправдывающимся тоном: — Когда пьесу снимают до премьеры, бывает, вообще ничего не дают, а тут — что-то… Мастер до скрипа сжимает зубы. Римский, в общем-то, ни в чём не виноват («Да и никто из них, в конечном счёте, не виновен», — говорит кто-то у Мастера в голове дребезжащим голосом Иешуа), он всего лишь финдиректор, и, если б даже и хотел, сделать ничего не мог бы, однако всё в нём — и виноватые его глаза, отведённые в беспокойстве, и нервно шарящие в ящике стола руки, и натянутая улыбка — вызывает иррациональное, но почти до осязаемости сильное отвращение. Мастер берёт со стола деньги и со всем возможным достоинством кладёт их во внутренний карман пиджака. «Чтоб тебе подавиться этим гонораром», — думает он и чувствует, как шевелятся губы. Римский, впрочем, не слышит, и, найдя, наконец, в ящике то, что искал, поднимает на него глаза с загадочной улыбкой. Он медленно — слишком медленно — подходит к Мастеру и улыбается ещё загадочнее. — Вот, — говорит, пытаясь сунуть Мастеру в руки две бумажные карточки. — На премьеру, которая будет вместо Вашего «Пилата». Мастер едва не давится воздухом. Давя порыв отшатнуться, отступить, убежать, сжимает кулаки и отрицательно качает головой. Он узнал их: места те же, точно такой же неровный край у одной из контрамарок — всё это с ним уже происходило, и всё сейчас точно так же, как и тогда. — Благодарю, не стоит, — изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе, выдавливает он, надеясь, что этого будет достаточно. Римский, как назло, не отстаёт. — Билетов не достать, — подмигивает он. — А контрамарочки можно выгодно… пристроить. — Мне нельзя, — быстро говорит Мастер. — нельзя ни в коем случае брать эти билеты. Римский протягивает руку, пытаясь сунуть контрамарки Мастеру в нагрудный карман. Тот отступает на шаг. — Нельзя, — как в бреду повторяет он. Голос истерически срывается. — Нельзя! Поймите, я ведь по этим самым контрамаркам, если возьму их, пройду на спектакль об руку с Дьяволом, с самим Дьяволом, и это решено уже! — Ну-ну, — медленно, словно душевнобольного, уговаривает его Римский, протягивая руку, чтобы похлопать его по плечу. Мастер отшатывается и мотает головой. — Вы не понимаете, — шепчет он, — это уже было, это всё уже было! — Прямо-таки не понимаю? — вдруг ухмыляется Римский, и Мастера передёргивает, потому что улыбка эта Римскому не принадлежит. — Что Вы… — начинает он дрожащим голосом. Договорить не удаётся — Римский вдруг бледнеет и хватается за горло, начиная хрипеть, Мастер хочет броситься ему на помощь, однако ноги сковывает ужасом. — Помо… — хрипит Римский, а потом давится с отвратительными, хлюпающими звуками, падает на пол, кровь хлещет у него из носа и рта, Мастер, что есть мочи, орёт «Врача!» и сам не слышит своего голоса. Римский выпучивает глаза и царапает себе горло, будто хочет разорвать кожу и впустить воздух в трахею напрямую. Его щека и волосы измазываются в крови, и ногти на руках тоже краснеют, когда ему удаётся разодрать шею в кровь. Он переводит взгляд выпученных, замутнённых ужасом смерти глаз на Мастера, и смотрит обречённо и умоляюще. Мастер хочет опустить голову, избегая этого взгляда, хочет заткнуть уши, чтобы не слышать тяжёлых, булькающих хрипов, но мышцы не слушаются. Спустя долгие минуты Римский, наконец, затихает, и Мастер дрожаще выдыхает, чувствуя трусливое и низкое облегчение. Его глаза всё ещё прикованы к искажённому лицу Римского, и, когда из раскрытого рта мертвеца показывается змеиная голова, он едва не кричит. Змея выползает полностью, смотрит на Мастера холодными серо-зелёными глазами и, кажется, улыбается — хотя, может быть, это просто обычное выражение змеиной морды. Мастер медленно ей кивает, и змея ползёт ближе, вытягивается, тыкается головой ему в ладонь, ласкаясь. Мастер не смеет двинуться. — За что? — хрипло спрашивает он змею. Та раскрывает рот и шипит с присвистом, глядя Мастеру в глаза, потом дёргает головой в сторону скомканного тела Римского, будто говоря: «Ты ведь сам этого пожелал». Мастер отдёргивает руку, отшатывается, прижимаясь к стене, и закрывает рот обеими руками. Крик прорывается всё равно между пальцев — хриплый, полный животного ужаса крик, и Мастер резко садится на жёсткой софе, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. — Вс’ё в пор’ядк’е, Маст’ер? — раздаётся из-под полога кровати хриплый со сна голос. — Я Вас разбудил… — говорит Мастер. — Простите. Кошмар. Под пологом шевелятся, и через пару секунд из-под него показывается Воландовская голова. Его волосы со сна взъерошены, а в глазах огонёк то ли любопытства, то ли сочувствия. — Расскажет’е? — тихо спрашивает он. Мастер дёргает плечом. — Лучше не надо. Воланд понимающе кивает, а потом тихо смеётся. — Что такое? — спрашивает Мастер. Воланд дёргает головой, показывая, что сейчас отсмеётся и ответит. — Да так, — говорит он. — Вам Р’имского и вправду жалко? Мастер вздрагивает, а потом сам себе улыбается. Конечно, Дьявол знает его сны. — Да, — просто отвечает он. Воланд хмыкает. — Но, — медленно говорит он, — Вы пожелал’и ему см’ерт’и? Во сн’е? — На долю секунды, — говорит Мастер. Воланд улыбается. — Вам достаточно подумать о ч’ём-то — и станет по-Вашему, — шепчет он. — Разв’е это н’е пр’екрасно? Мастер раздражённо мотает головой. — Подобной властью не стоит обладать никому. Особенно писателю. Воланд фыркает. — Ну это уже, положим, л’ицем’ер’ие. Вы измуч’ил’и своих п’ерсонажей до полусм’ерт’и, а кого-то дов’ел’и и до гроба, а т’еп’ерь рассуждает’е о власт’и, которой н’ельз’я обладать п’исат’ел’ю. Мастер не отвечает, и Воланд снова задёргивает полог. Сон никак не идёт, и Мастер на нетвёрдых ногах подходит к столу. Когда он замечает на краю две знакомые контрамарки, на одной из которых расплывается тёмное кровавое пятно, из его горла едва не вырывается отчаянное рыдание. Мастер моргает, бьёт себя по щекам — билеты исчезают. Садится, берёт карандаш, пишет, почти этого не осознавая, пока перед глазами его мелькают образы — изломанные тела, отвратительные рты, молящие о пощаде, выпученные в смертном ужасе глаза, бледные — то ли от страха, то ли от смерти — лица, жалкие хрипы, трусливые, икающие рыдания. Мастер оглядывается вокруг и видит изодранные руки, протянутые к нему, и обращённые к нему лица, давно ненавидимые им. У кого-то вырваны глаза, и он жёсткими, холодными руками шарит вокруг себя, ища, за что ухватиться, у кого-то нет языка, и изо рта течёт широкая и густая струя крови, которой он захлёбывается и давится, и кашляет, забрызгивая ткань Мастеровой пижамы, кто-то, хрипя, держится за шею, на которой неумолимо затягивается не привязанная ни к чему верёвка. — Нет-нет-нет, — шепчет Мастер, сжимаясь на стуле, будто это защитит его от тянущихся к нему. — Я не… Я не хотел… Он переводит взгляд на рукопись и в ужасе видит, что вся страница исписана одним словом: «Woland Woland Woland Woland Woland Woland Woland Woland…» — Останови! — выкрикивает он. — Останови, останови это, я не хотел… Всё прекращается вмиг. Лица, руки, кровь, мольбы — всё исчезает, и Мастер остаётся до болезненного один. Впрочем, нет. Дарить ему одиночество не собираются. — Ув’ер’ены, что хот’ит’е освобод’ить их вс’ех от положенного им наказан’ия? — спокойно спрашивает Воланд из-за его спины. Мастер кивает, не чувствуя в себе сил говорить. — Какой же Вы, Маст’ер, хороший, — задумчиво говорит тогда Воланд. — Ну можно л’и, им’ея такое могущ’ество, проявл’ять столько м’илос’ерд’ия? — он вздыхает, качая, наверное, с укором головой. — И что о Вас подумают в Пр’еисподн’ей? Мастер сжимает зубы, тяжело дыша. Воланд хмыкает. — Впроч’ем, н’еважно, — продолжает он. — Хот’ит’е играть в доброд’ет’ель — пожалуйста, в этом в’едь тоже есть н’ечто пл’ен’ит’ельное. Мастер опускает голову на руки, надеясь, что его мучитель просто исчезнет — растворится в воздухе или провалится сквозь землю, выламывая своим телом скрипучие доски. Воланд не исчезает. — Прос’ит’е о ч’ём угодно Маст’ер, — тихо, словно сообщая какой-то секрет, говорит он. — Дл’я с’еб’я, дл’я друг’их… Мастер яростно трясёт головой, чувствуя подступающую к горлу истерику. — Ну же, н’е пр’ячьт’е глаз, — ласково говорит его собеседник. Мастер медленно отнимает руки от лица и упрямо упирается взглядом в свои колени. Глубоко вдыхает, пытаясь успокоить дыхание, но будто этим загоняет комок ещё дальше в горло. — Вам достаточно подумать о ч’ём-то — и станет по-Вашему, — повторяет Воланд. Усмехается. — Ил’и о ком-то, есл’и желает’е. Мастер поднимает воспалённые глаза и — ахает. Воланд, непонятно в какой момент выбравшийся из постели, стоит прямо перед ним, так близко, что стоит протянуть руку — и можно коснуться, наверняка, тёплой кожи его бедра, выставленного нарочно и вызывающе в разрез длинного чёрного платья. Руки у Мастера дрожат. — Косн’ит’есь, — милостиво разрешает Воланд. — Вам в’едь хоч’етс’я. Мастера передёргивает. — Нет, — глупо врёт он. Воланд закатывает глаза. — Упр’ям’ец, — журит он почти с нежностью и опускается на корточки, словно разговаривая с ребёнком. Мастер невольно задерживает взгляд на широких ключицах, обтянутых тонкой тканью, и тут же, отвернувшись, кашляет в кулак. — Н’е нужно смущен’ия, — воркует тем временем Воланд. Он берёт Мастерову руку и кладёт себе на затылок, а Мастер не смеет отнять руки. Пальцы дрожат от нечеловеческой усталости, а комок в горле разрастается, выходит наружу, и Мастер будто бы сам становится частью этого огромного, напряжённого комка. Потом Воланд начинает распрямляться, и — это выходит как-то само собою — Мастер нетерпеливо тянет его голову к себе. Они застывают на несколько секунд, просто прижавшись друг к другу сухими и мягкими губами. Потом Воланд отстраняется, тихо посмеиваясь. — Как просто оказалос’ сломать Ваши н’ерушимые пр’инципы. Мастер хочет снова отвернуться, однако Воланд ловит его лицо за подбородок, заглядывая в глаза. — Мн’е нужна Ваша помощь. — Что угодно, — тихо отвечает Мастер. Воланд горделиво улыбается, а потом разворачивается спиной. — Расст’егн’ёт’е? Мастер встаёт и поднимает дрожащие руки к пуговицам. Ворот у платья высокий, и, справившись с верхними пуговицами, Мастер проводит пальцами по выступающему седьмому позвонку у основания Воландовской шеи. Не удержавшись, он наклоняется и невесомо касается его губами. Воланд вздрагивает и довольно вздыхает, а Мастер замирает на миг, не имея сил оторваться. Кожа на шее у Воланда оказывается такой, какой Мастер её себе представлял — тёплой, бархатистой и будто бы искрящейся огромной демонической силой. Одним плавным движением Воланд выворачивается из его рук, оказываясь снова к нему лицом и хитро улыбаясь. — Я ещё не расстегнул… — говорит Мастер. — Н’ичего, — легкомысленно отвечает Воланд. Он запускает пальцы в Мастеровы короткие волосы, тянет к себе, и они снова целуются, в этот раз мокро, жарко и даже зло. Воланд Мастера кусает за губу, а тот, наконец, проводит по его бедру рукою, ощущая на ладони лёгкую щекотку тонких светлых волосков. От этого немудрёного прикосновения Воланд весь как-то расслабляется и обмякает, издавая Мастеру в рот тихий, неразборчивый звук, от которого Мастера всего пробивает крупная дрожь. Он хочет притянуть Воланда ближе, если это вообще возможно, но его тут же толкают обратно на стул. Воланд возвышается над ним с хитрым блеском в глазах. Мастер протягивает к нему руку, он её ловит, прижимает к своей щеке, и у Мастера застревает в горле выдох от внезапно окатившей его волны ошеломляющей нежности… Вдруг Воланд медленно сжимает руку в кулак, и, наклонившись вперёд, трижды деловито постукивает по Мастеровой голове. — Что Вы..? Мастер изворачивается, пытаясь перехватить Воландовское запястье, но тот каким-то неведомым образом перетекает ему за спину и вновь трижды ударяет его прямо по темени. — Прекратите! — возмущается Мастер, пытаясь защитить руками начинающую ныть голову. Воланд тихо смеётся и снова тянет к нему руки. — Хватит! *** Мастер медленно открывает глаза. Стук повторяется, и Мастер хлопает себя по щекам, пытаясь прийти в себя. — Нет, ну это уже паломничество какое-то, — бормочет он себе под нос, тяжело поднимаясь, и, не утруждаясь накинуть халат, выходит в одной пижаме, направлясь к калитке. — У меня тут что, где-то спрятана Туринская плащаница? Последнее, видно, выходит громче, чем планировалось, потому что лицо у Алоизия, которого он видит в следующую секунду, удивлённое и заранее обиженное. — Прости, — говорит он. — Просто ты не первый гость за последние сутки, мне показалось это забавным. Алоизий, улыбаясь, пожимает плечами и проходит мимо него к двери. — Друг мой, — пафосно говорит он, — неужели ты поборол свою нелюдимость и завёл новые знакомства? — Не новые, — уклончиво отвечает Мастер. — Хм, — Алоизий, заходя в подвал, загадочно оглядывается на него. — А у меня тоже недавно не новое знакомство заиграло новыми красками. Скажу, с кем — не поверишь! Да я и сам не поверил бы, если бы мне сказали, что такая женщина заметит… Алоизий замолкает на полуслове, когда Мастер прижимает палец к губам. — Мне очень интересна личность твоей наяды, — шепчет он. — Только говори потише, пожалуйста, Алоизий непонимающе хмурит брови, а потом, проследив за взглядом Мастера, замечает задёрнутый полог кровати и расплывается в довольной улыбке. — О. — Ну что «о», — раздражённо шипит Мастер. — Знакомый у меня ночует, вот и всё. — Знакомый, — повторяет Алоизий и улыбается шире, а потом резко серьёзнеет. — Выйдем-ка на воздух? Мастер хмурится и накидывает, всё-таки, халат. — В общем, — вздыхает Алоизий, когда они оказываются на улице, — беспокоит меня вся эта ситуация. — Ситуация? — С Воландом. Алоизий примирительно поднимает руки. — Не хочу лезть, — говорит он, — твои чувства — твоё дело, и всё такое, но… — Ты о чём? — перестаёт что-либо понимать Мастер. — Да ну тебя, — машет на него рукой Алоизий. — Нечего стыдиться, в литературном сообществе этим никого не удивишь. Нет, ну это уже ни в какие ворота. Мастер в ответ только равнодушно пожимает плечами. Алоизий неловко покашливает и на некоторое время умолкает. — И как давно вы… так? — вдруг, как бы между прочим, интересуется он. — Со вчерашнего вечера, — мстительно отвечает Мастер. — Без передышки. Он только пару часов назад и угомонился. Алоизий слегка розовеет, беспокойно отводя взгляд, и Мастер улыбается с самым невинным видом. — А, или ты не про это? Алоизий кивает, не поднимая взгляда. Мастер удерживается от соблазна добавить ядовитое: «Прости, переоценил степень, до которой ты хотел сунуть нос в мою личную жизнь», потому что друг и так выглядит несколько подавленным. — В таком случае, — Мастер делает паузу, будто прикидывая. — с неделю уже. — Хм, — говорит резко притихший Алоизий. Мастеру тоже, почему-то, становится неловко. Он прочищает горло, собираясь перевести тему, но тут Алоизий, решительно вскинув голову, говорит: — Дружище, ты не подумай, я за тебя, конечно, рад, и всё такое… Мастер вскидывает брови, не совсем понимая, чему тут радоваться. — Ты и правда после встречи с ним как-то… поживее стал, что ли. Но… — Алоизий вздыхает. — Не нравится мне он. Что-то с ним не так. Я с ним ещё на днях виделся, он весь такой вежливый, лощёный — ну, ты сам знаешь — а глаза злые, как у нежити… Я-то виду не подал, конечно. Мастер прячет усмешку. «Кажется, он решил, что я — само дружелюбие», — вспоминаются ему слова Воланда. Ну-ну, товарищ Дьявол, обошёл Вас Могарыч. — У тебя, Алоизий, везде мистика, — говорит он вслух. — То я — вампирюга, то Воланд — нежить. Странно, что ты Галу ещё вампиршей не окрестил. Воланд — иностранец, отсюда — всё, что нам с тобой кажется странным. — Да я про нежить-то так, — почему-то раздражается Алоизий и взмахивает руками, — образно говорю. Не в том дело — подозрительный он тип. «С этим не поспоришь», — думает Мастер и с напускным равнодушием пожимает плечами. Алоизий вздыхает. — В общем, дело, конечно, твоё, — говорит он. — Ты умный, справишься и без моих советов. Но ты, всё-таки, постарайся, чтобы твои… чувства не помешали тебе увидеть правду. Перед глазами некстати всплывает Воландовский седьмой позвонок. — Слушай, — серьёзно говорит Мастер. — Если тебя волнует это, то, поверь, причин для беспокойства нет. Я уже понял, что это за человек. — Надеюсь, что это так, — так же серьёзно говорит Алоизий и тяжело хлопает по плечу. — Доброго утра! Мастер резко оглядывается. Воланд, уже полностью одетый, стоит, прислонившись к дверному косяку, с абсолютно безмятежным видом. Мастер задаётся вопросом, как долго он уже там находится, и Алоизию, видно, приходит в голову та же мысль, потому что он убирает руку с Мастерова плеча, неловко отводя взгляд, и прокашливается, прежде чем выдавить: — Доброго. — Доброе утро, — запоздало соображает Мастер. Воланд расплывается в улыбке. — Я вз’ял на с’еб’я см’елость постав’ить чай. Над’еюсь, Вы н’е прот’ив? — Нет-нет! — говорит Мастер. — Спасибо, хоть и не стоило утруждаться — Вы мой гость, всё-таки. — Ну… — покашливает Алоизий. — Я пойду, наверное… — Н’еужел’и Вы н’е остан’ет’есь на чай? — вскидывается Воланд. На лице у него самое дружелюбное выражение, но Мастер хорошо помнит его угрозу. «Не суйте нос не в своё дело — и беспокоиться о спасении души Вашего дорогого друга не понадобится». — Уверен, Алоизий счастлив был бы остаться, будь у него время, — говорит он. — Он как раз жаловался мне на директора театра, для которого пишет пьесу. Этот директор, видите ли, только вчера вечером прислал правки по первому акту, а к завтрашнему утру требует уже окончательный вариант, поэтому у Алоизия совершенно нет времени сегодня. Алоизий поджимает губы, но уголки его рта всё равно тянутся вверх. Мастер понимает только теперь, насколько однозначным должно было показаться Алоизию желание Мастера поскорее его спровадить. Сплетник до мозга костей, чёрт бы его побрал, хотя как раз от последнего Мастер и пытается его защитить. — Так и есть, — подтверждает Алоизий, когда у него, наконец, получается изгнать с лица довольную улыбку. — Я и зашёл-то так, на минутку, по пути было. А теперь — долг зовёт! Он, переигрывая, вскидывает на прощание кулак, потом крепко пожимает руку сначала Мастеру, а затем и Воланду — тот охотно подаёт мягкую ладонь, улыбаясь искреннейшей из фальшивых улыбок, какие Мастеру доводилось видеть, — и, попрощавшись, скрывается за калиткой. *** — Как Вам спалось? — вежливо спрашивает Мастер по-немецки. — Вполне… комфортабельно, благодарю, — Воланд улыбается, и Мастер не сдерживает смешка. — Мне снился прекрасный сон. — Какой же? Воланд смотрит на него удивлённо и изучающе. — Вы разве не знаете? У Мастера неприятно теплеют щёки. — Теперь мне кажется, что знаю, — говорит он и добавляет резко: — Но хотел бы не знать. — Ваше упрямство просто восхитительно, — бормочет Воланд в свою чашку. Мастер делает вид, что не расслышал. — Директор театра, значит? — говорит через некоторое время Воланд, поднося к губам чашку. — Потрясающее пренебрежение к людям искусства. Так стеснять во времени бедного Алоизия… Мастер рассеянно кивает. — Это ведь тот самый, который снял с постановки Вашу пьесу? — Воланд хмурится, делая вид, будто вспоминает. — Лиходеев, Степан Богданович, верно? — Вы не хуже меня знаете, — раздражается Мастер. Воланд примирительно кивает. — Вы правы. С этим товарищем я хорошо знаком по Вашему роману. Он глядит на Мастера так, будто ожидает какого-то определённого ответа. Тот вздыхает, не совсем понимая, что сказать. — Хот’ит’е… — вдруг переходит Воланд на русский. Мастер напрягается, бросая на него беспокойный взгляд. Такая внезапная перемена не означает ничего хорошего. — Хот’ит’е, — говорит Воланд, — Вашу пьесу постав’ят в т’еатр’е? Мн’е пр’иход’ит в голову пара способов уб’ед’ить Ст’епана Богданов’ича в… н’еобыкнов’енной л’итературной ценност’и этого произв’ед’ен’ия… — Не нужно, — быстро отвечает Мастер. Воланд ахает в напускном удивлении. — Как? Н’еужел’и же Вы сл’ишком горды дл’я того, чтобы пр’ин’ять то, что и так Ваше по праву? Мастер хмыкает. — Можно и так сказать. — Однако же, позвол’т’е, — с жаром говорит Воланд. — Разв’е посм’еет кто-н’ибудь осуд’ить Вас за то, ч’его Вы добьёт’есь с моей помощью? Вс’ем вполн’е оч’ев’идно, что с Вам’и обошл’ись н’есправедл’иво. Мастер морщится. — И в третий раз, — с напускной скукой в голосе цитирует он сам себя, — сообщаю, что намерен отказаться от Вашего щедрого предложения. Воланд наклоняется к нему, с любопытством заглядывая в глаза. — Вы думает’е, что, стоит Вам пр’ин’ять от м’ен’я услугу, и я заб’еру Вашу душу? — А разве не так? — парирует Мастер. Воланд усмехается и отводит взгляд. От того, как спокойно на подлокотнике кресла лежит его кисть — ярко обрисованные падающим из окна светом острые костяшки, изящно и расслабленно согнутое запястье, ручейки выступающих беззащитных венок, тонкие, будто выточенные из какого-то очень дорогого камня, пястные кости — Мастера накрывает волной странной, беспричинной обиды. — А меня вот одна вещь интересует, — раздражённо говорит он. Воланд с заинтересованным видом снова оборачивается к нему. — Вы ведь давно уже не скрываете от меня свою сущность. Воланд кривит губы и медленно кивает. — Так к чему этот цирк? Воланд вздёргивает брови, и рука на подлокотнике, хоть и не меняет своего положения, ощутимо напрягается. — Цирк? Боюсь, я н’е совс’ем Вас пон’имаю. Воландовским голосом, кажется, можно было бы заморозить весь шестой круг Ада, если бы вдруг возникла такая надобность. Мастер не слышал ещё от него такого тона, и его всего передёргивает, но он всё-таки отвечает, зло вскинув голову: — Вы знаете все языки мира. Почему продолжаете говорить с акцентом? С лица Воланда разом слетает ледяная маска, он усмехается и качает головой, поднимая глаза наверх, будто бы говоря: «Взгляни, как смешны Твои творения». Потом снова глядит на Мастера совершенно серьёзно, только левый уголок губ у него слегка подрагивает. — Вы находит’е его очароват’ельным. Мастер вздрагивает. — Прекратите это, — резко говорит он. Теперь Воланд улыбается широко и довольно. — Скажит’е, Маст’ер, — тянет он, — только н’е лгит’е. Н’еужел’и Вам совс’ем н’е понрав’илс’я Ваш с’егодн’яшн’ий сон? — Он вызвал у меня отвращение, — не раздумывая, отвечает Мастер. — Н’еужел’и? — Воланд наклоняется вперёд. — Вр’ёт’е в’едь. Мастер упрямо качает головой. Воланд вздыхает и поднимается с места. Мастер быстро встаёт вслед за ним, не желая оставаться в проигрышном положении, однако немедленно жалеет об этом, когда оказывается с Воландом почти лицом к лицу. Тот улыбается шире. — Подумайт’е хорошо, Маст’ер, — спокойно говорит он. — Н’ет такой прос’бы, в какой я отказал бы Вам. Н’ет такого счастья, какое было бы для Вас н’едоступным. — Мне не о чем просить, я счастлив, — отвечает Мастер, упрямо отводя взгляд. Воланд хмыкает. — Тол’ко пожелайт’е — и я покажу Вам вс’е царства м’ира, — говорит он, а потом делает шаг навстречу и кладёт подбородок Мастеру на левое плечо. Мастер замирает, не смея двинуться. Воланд смеётся, рвано выдыхая ему в шею. — Попрос’ит’е — и я подар’ю их Вам, — шепчет он. Мастер отшатывается и зачем-то хватается за плечо, где только что был Воландовский подбородок. — Мне не нужны Ваши дары, — твёрдо отвечает он. Воланд, качнув головой, снова приближается к нему в пару плавных шагов, однако коснуться более не пытается. — Ваши враг’и будут наказаны… Мастер вздрагивает. — Н’ет-н’ет, н’е бойт’есь, н’икак’их бол’ее удушен’ий и вырванных глаз, — усмехается Воланд. — Он’и будут наказаны так, как Вам того захоч’етс’я. Мастер впивается ногтями в ладони и ничего не говорит. — Может быть, Вы давно м’ечтал’и заполуч’ить какую-н’ибудь р’едкую кн’игу? — Воланд делает вид, что размышляет. — Пожалуй, я мог бы достать дл’я Вас, к пр’им’еру, «Рассказ о Н’еф’еркара» — в полном, кон’ечно же, издан’ии — ил’и какую-н’ибудь из кн’иг Кл’еопатры по м’ед’ицин’е… Мастер качает головой. Воланд улыбается уголком губ, и голос у него становится низкий и тягучий. — Стоит Вам пожелать — и я воссоздам дл’я Вас саму Ел’ену Пр’екрасную. Ил’и Вы пр’едпочт’ёт’е юную красоту Гиацинта? Пускай хот’я бы собрат Фам’ир’ида по п’еру получ’ит своё счастье, не так ли? Не будь Мастер так напряжён, он бы расхохотался, да и сейчас едва может удержать в груди приступ истерического, каркающего смеха. — А может быть… — Воланд наклоняет голову набок. — Может быть, Вам хоч’етс’я вовс’е н’е этого? Он слегка горбится, словно какая-то неведомая сила тянет его к земле, и снизу вверх заглядывает Мастеру в лицо. — Я исполн’ю л’юбое Ваше желан’ие, есл’и у Вас хват’ит см’елост’и произн’ест’и его вслух, — зачарованно шепчет он. Мастер вскидывает подбородок, чтобы не встречаться с ним взглядом, до скрипа сжимает зубы и молчит. Воланд отрывисто, как-то даже по-волчьи смеётся. — Ну же, — тянет он. — Н’е упр’ямьт’есь. Довольно пр’итвор’ятьс’я, будто н’е желает’е м’ен’я. Мастер глубоко вдыхает через нос, позволяя прохладному воздуху, отчего-то запахшему пеплом и виноградом, протечь в лёгкие. Щёки горят так, будто к нему подобрался сам Ад и обжёг лицо его своим горячим дыханием. — Пр’изнайт’есь… — Желаю, — просто отвечает Мастер. — Но это только моё дело. Воланд наклоняет голову набок. — Спас’ибо, — говорит он. — Вопр’ек’и распростран’ённому мн’ен’ию, я оч’ень л’юбл’ю правду. Однако же, позвол’т’е, разв’е это тол’ко Ваше д’ело? Мастер поджимает губы. — Я ве’дь, кажется, зд’ес’, — тут Воланд с комичной внимательностью осматривает себя, будто сомневаясь в своём физическом присутствии. — Одно слово — и Ваши желан’ия воплот’ил’ись бы! Как же, в таком случае, это может быть л’ишь… — Не притворяйтесь глупцом, — обрывает Мастер. — Если Вам так хорошо известны мои желания, Вы должны так же хорошо знать, что я не собираюсь ничего предпринимать для их исполнения. — Н’е боит’есь пожал’еть? — тихо говорит Воланд. — Говор’ят, н’ет отврат’ит’ельн’ее мучен’ия, ч’ем тоска об упущенной возможност’и. — Я жалею только о том, что встретился с Вами тем вечером. Очередным плавным, змеиным движением Воланд оказывается с ним вровень, на расстоянии ладони от его лица, рукою хватая за подбородок, чтобы не позволить отвернуться. Мастер прикрывает глаза. — Снова вр’ёт’е? — почти шипит Воланд. Мастер чувствует, что пальцы у Воланда совсем не дрожат, и, собрав всю свою смелость, встречается с ним взглядом. Глаза у Воланда совершенно обычные, спокойного, голубовато-зелёного цвета. Должно быть, он уверен в успехе, и это почему-то придаёт Мастеру сил к сопротивлению. — Стыдно, Маст’ер, — тянет Воланд. Он делает неожиданное резкое движение, пытаясь притянуть лицо Мастера к своему, но тот вдруг вскидывает к его лбу руку со сложенными в щепотку пальцами, и улыбка падает с лица Воланда. Он медленно отпускает Мастеров подбородок, отступает на шаг, и они застывают, похожие на гравюру к какому-нибудь религиозному тексту — святой, убоявшийся Бога более, чем Дьявола, и сам Отец Лжи, бессильный перед человеческой волей, несоразмерной по силе недолговечному смертному телу. Шов Воландовского рта медленно и неумолимо расходится. — Ну? — холодно спрашивает он, но глаза у него обречённые. Мастер силится выдохнуть и не может. Рука болит так, будто он держит ею какой-то совершенно непосильный груз, а Воланд нетерпеливо, тяжело дышит, и Мастер с ненавистью смотрит в собственное лицо, отражённое в полностью почерневшем Воландовском глазу. По нижней губе Воланда стекает тонкая струйка крови, неизвестно откуда взявшаяся — Мастер не заметил, чтобы он кусал губы. Воланд сглатывает, и струйка обрывается несколькими крупными каплями с его подбородка. Мастер отмечает это по привычке, с полуосознанным интересом исследователя. Несмотря на внешнее сходство ситуации с сюжетом религиозной гравюры, Мастер, как и любой человек, грешит в среднем по семи раз на дню, да ещё всю жизнь предпочитал думать, что не боится вообще никого. Рука опадает безвольной верёвкой. — Уходите, — тихо говорит он. Воланд ещё пару секунд глядит ему в глаза, и, когда он не отводит взгляда, легонько качает головой. Поднимает руку, отирает подбородок. — До св’идан’ия, Маст’ер, — медленно говорит он, подходя к двери и берясь за ручку, будто бы тянет время. Будто бы ждёт, что его остановят. — Прощайт’е, — не сдерживается Мастер. Глупо, грубо и совершенное ребячество. Воланд как-то затравленно оглядывается на него через плечо и едко усмехается, прежде чем выйти.