О деловых предложениях и дружеских услугах

Мастер зажмуривается и глубоко вдыхает. Перед глазами всё ещё маячит Воландовская ухмылка, и кажется, что рот у него вовсе и не рот, а аккуратная, с хирургической точностью прорезанная рана. Мастер бросает взгляд на свои сжатые кулаки, будто бы ожидая увидеть в них окровавленный хлебный нож. Потом горько усмехается собственной суеверности и почти бегом спускается по лестнице к столу. В голове снова роятся тысячи идей, и, успей он сейчас хоть одну ухватить за хвост, глава получится такой, что… Взгляд падает на бесформенное чёрное пятно, растёкшееся на полу рядом со стулом. Первую мысль: «Кровь!» Мастер, приглядевшись, отметает — несмотря на сумрак подвала, очевидно, что это не жидкость. Теряясь в догадках, он подходит ближе, наклоняется, рассматривая. Касается тонкой, мягкой ткани, словно ядовитого животного — осторожно, одними кончиками пальцев. Потом ухватывает за край, поднимает, встряхивает, расправляя, и пару секунд глупо пялится на длинное чёрное платье с разрезом. Пуговицы на спине расстёгнуты, а частью даже оторваны, подол смят и исчерчен поперечными складками, будто его задрали и откинули в сторону. Мастер подавляет крик и мотает головой, пытаясь выудить из памяти хоть что-нибудь, что объяснило бы эту находку, однако с утра он помнит все события чётко, и они следуют совершенно логично одно за другим, что же касается снов — ну не лунатик же он, в самом деле! Что ж, хороший ход, товарищ Дьявол. Мелочно, но ловко. Подавив желание немедленно бросить проклятое платье в огонь, Мастер со злобой комкает его в некое подобие шара и суёт в шкаф между стопок собственной одежды. Сам не понимает, зачем — уж лучше бы и вправду сжёг. Однако, думается ему потом, платье явно дорогое. Можно будет продать в Сытинском за неплохие деньги — даже с оторванными пуговицами — а опальному писателю деньгами брезговать нельзя. Мастер сдерживает ругательство — пока он разбирался с чёртовым — во всех смыслах — платьем, мысли разлетелись. Вдохновения больше нет, зато накрывает вдруг ощущением огромного, всепоглощающего спокойствия — от опасного знакомства с Дьяволом, наконец, удалось избавиться. *** Воланд, как и надеялся Мастер, больше не появляется. Видно, понял, наконец, что в Мастеровом подвале ловить ему нечего. Несколько дней одиночества кажутся Мастеру концентрированным блаженством и чуть ли не ранней наградой за страдания. Он даже думает, не без самодовольства, что, раз Дьявольскому искушению не поддался, то что-то уж ему причитается за праведное сопротивление нечистым силам — например, немного покоя. Единственное, что этому предположению противоречит — непрекращающиеся, навязчивые сны. В этих снах к нему приходит Дьявол, улыбающийся тонкой змеиной улыбкой, и Мастер, просыпаясь с краснеющими щеками, предпочитает эти сны называть кошмарами. Он выходит за калитку на шестой день, когда часы наедине с романом несколько приедаются, переставая казаться небесным благословением. Идёт бесцельно, куда несут ноги, полностью отдавшись потоку ленивых, ничего не значащих мыслей и поглядывая по сторонам. Прежде чем завернуть за угол одного из домов, Мастер замедляет шаг, заглядываясь на простые, но красивые наличники, подсвеченные розоватым закатным солнцем. — Душа моя, ты с ума сошла. Мастер резко останавливается и задерживает дыхание, услышав знакомый беспокойный голос. Невольно бросает взгляд на совершенно чистое небо. Смеются над ним там, что ли? — Обратить смертного без позволения мессира, подумать только, — продолжает Фагот. Вместо того, чтобы немедленно уйти в противоположную сторону, Мастер будто каменеет, прислушиваясь. — Сдалось мне его позволение, — Геллин голос. — От него ничего дельного не услышишь в последнее время. На неё в три голоса шикают. — Нет, ну а что вы на меня шипите? — раздражается Гелла. — Я, что ли, не права? Сам со своим писателем не разберётся никак, буду я его слушать в любовных вопросах. Мастер едва не закашливается. Любовные вопросы — это сильно сказано. — Не сравнивай котёл с вертелом, — говорит Фагот. — Тот мессира по дурости прогнал, и это ещё не конец. Он одумается. Гелла фыркает. — Нельзя прогнать мессира, если он сам того не захочет, — рассудительно замечает Азазелло. — Он как кот. — Протестую! — возмущается Бегемот. Мастер хмурится, вспоминая Воландовскую злую, резаную ухмылку и больной взгляд с расплывшимся левым зрачком. Было ли всё это искусной игрой? Ловко же, в таком случае, получилось у него притвориться уязвлённым… — Да не в том дело! — говорит Гелла. — Он же, как дурак, ждёт каких-то ещё подтверждений, когда уже давно добился своего. Развёл драму… Слово «дурак» в отношении мессира снова вызывает хор шиканий, которые Гелла пропускает мимо ушей. — Ты, Гелла, просто завидуешь, что у мессира разводить драму выходит лучше, чем у тебя, — в голосе Азазелло отчётливо слышна ухмылка. Мастер прижимается к стене здания и, как заправский шпион, двигается к углу. Выглядывает и немедленно натыкается на мрачный взгляд Азазелло. Проглотив ругательство, натягивает на лицо удивлённую улыбку и показывается полностью. — Вот это встреча! Азазелло что-то буркает в ответ, ничуть не удивлённый его чрезмерным дружелюбием. Остальная часть свиты резко на него оборачивается, немедленно расплываясь в чересчур счастливых улыбках. — Мастер! — тянет Гелла. — Какими судьбами? — Да уж, — мурлычет паренёк-Бегемот. — Забавное совпадение. — Рад видеть! — рявкает Фагот, и, когда Мастер подходит, энергично жмёт ему руку. — Очень рад! — Как и я — вас всех, — врёт Мастер. Глаза у Фагота по-детски загораются, и он неспокойно переминается с ноги на ногу. — И часто вы выбираетесь на такие прогулки? — вежливо спрашивает Мастер. — Реже, чем хотелось бы, — вздыхает Гелла. — А Вы пройдётесь с нами? Мастер пытается придумать предлог для отказа и рефлекторно кивает. Его немедленно хватают с двух сторон под руки — за одну тащит Фагот, на другой вальяжно виснет Бегемот — и начинают расспрашивать обо всём на свете — не скучал ли он в последнее время? как он находит погоду этой весной? как продвигается написание романа? не знает ли он, отчего мессир в последнее время так мрачен? — Мы с В… — имя застревает на языке, и Мастер прочищает горло. «Нельзя выгнать мессира, если он сам того не захочет», однако разве стал бы этот любитель представлений напускать на себя печальный вид и среди своей свиты? Впрочем, может, и стал бы. Для Мастера разницы особенной нет, мрачен Воланд или весел, если тот его не станет более беспокоить. — Мы с вашим господином слегка повздорили и с неделю уже не виделись, а потому тут я вам ответа дать не могу. Гелла громко фыркает, и Мастер бросает на неё неодобрительный взгляд поверх Бегемотовой головы. Фагот цокает языком. — Тебе, Гелла, лишь бы над другими потешаться, а ежели ты на себя со стороны взглянешь, то увидишь, что сама — гораздо больший повод для смеха, — неожиданно-поучительно рассуждает он. — Ой, прицепились же… — тут Гелла органично вставляет несколько крепких словечек. — Я, по крайней мере, знаю, чего хочу. — Бедный юноша влюблён в тебя, — наполовину всерьёз, наполовину в шутку журит Бегемот. Гелла гневно смотрит на него. — Думаешь, я стала бы играть с его чувствами? Мастер скептически вскидывает брови. — Ну… — бормочет Азазелло. — С чьими угодно, только не с его, — пылко говорит Гелла. — Я тоже люблю его. — Сегодня, — парирует Бегемот, с видимым удовольствием наблюдая за тем, как от злобы у Геллы увеличиваются клыки. Впрочем, к её чести, Гелла не теряет самообладания полностью. — Уже неделю! — веско говорит она. — И как долго, — тянет Фагот, дребезжа фальцетом, — ты планируешь его любить? Гелла закатывает глаза. — Как пойдёт, — отрезает она. — Когда разлюблю, никто в обиде не останется. — В этом есть резон, — встаёт вдруг на её сторону Азазелло, и Фагот удивлённо присвистывает. — Все вампиры… — он проглатывает последнее слово, встретившись с яростным Геллиным взглядом. — Все вампиры влюбчивы и легкомысленны. Парнишка скоро войдёт во вкус, и неизвестно ещё, кто кого раньше разлюбит. — Конечно, я его, — с азартом говорит Гелла. — Ну-ну, — с непривычной меланхолией бормочет Фагот. Бегемот криво улыбается. — Поспорим? Фагот молча, с напускной серьёзностью пожимает ему руку. — Гелла, дорогуша, разбей, сделай милость. — Только если спорите на поцелуй, — подмигивает Гелла. Бегемот закатывает глаза. — Вот заладила-то, — ворчит он. — Поцелуй да поцелуй… — А пускай! — лихо говорит Фагот. — И правда, пускай, — веселеет вдруг Бегемот. — Спорим на поцелуй. Разбивай, дорогая. Мастер только с улыбкой качает головой, и на душе у него становится спокойно и радостно за наивного семнадцатилетнего Егора с Арбата. Быть вампиром — может, и не лучшая доля, а всё-таки, какая-никакая жизнь. *** Следующим утром Мастер поднимается с постели тяжело, потирая виски и ругаясь себе под нос. Подходит, запинаясь о собственные ноги, к столу и делает такой большой глоток холодного, оставшегося с вечера чая, что едва не давится. В этот раз кошмар был другим. В этот раз у Воланда дрожали губы, и с нижней тонким ручейком стекала кровь. Во сне руки Мастера его не слушались, и он большим пальцем пытался вытереть Воланду подбородок, но крови стекало всё больше и больше, пока вся Мастерова ладонь не окрасилась красным. Воланд улыбался как-то заискивающе и льнул к руке, измазывая щёку, а у Мастера сердце сжималось от неясной жалости, и он сам не понимал, за что жалел. «Что с тобой?» — спрашивал он шёпотом, и почему-то в его сне они были на «ты». Воланд качал головой и отчаянно глядел на него, и левый глаз у него был полностью чёрный. Мастер видел в нём своё отражение, и вместо его лица там была какая-то девушка, золотоволосая, с сияющими, всепрощающими глазами. Воланд поднимал дрожащую руку и тянулся к чему-то у Мастера за спиной, и вдруг оказывалось, что у того есть огромные, тяжёлые крылья с длинными белыми перьями. Он раскрывал крылья, укрывая их обоих от Неба, и Воланд, горько смеясь, качал головой. «Он видит всё», — шептал он, а потом кривил губы и кричал, и голос у него срывался: «Не притворяйся, будто моя любовь тебе дороже Его любви! Не смей притворяться!» Из его рта кровь хлестала с новой силой, и Мастер накрывал этот поток губами, будто надеясь так его остановить, и, отрываясь, шептал: «Я не лгу. Я не лгу. Я люблю тебя», и шёпот был вовсе не его, а чей-то ещё, звенящий и переливающийся. Мастеру думалось, что человеческий шёпот так звучать не может. «Я люблю тебя. Я знаю, ты не веришь даже Ему, но прошу тебя, поверь мне», — отчаянно шептал Мастер, и Воланд с каким-то отчаянным всхлипом хватал его лицо обеими руками и, заглядывая в глаза, давился ответными признаниями и кровью. Мастер проводит рукой по лицу и делает ещё глоток чая. Реальность возвращается к нему постепенно, вместе с осознанием, что так продолжаться не может. Он даже со злостью думает, что предпочёл бы кошмары тем образам, что преследуют его каждую ночь. Его вдруг озаряет мысль: платье! Чёртово платье виной всему. Конечно — оно ведь всё пропитано чёрной дьявольской магией. Нужно немедленно от него избавиться. Мастер распахивает шкаф и гневно глядит на смущающий его покой комок ткани. Вытаскивает, кое-как расправляет. Думает, что стоило бы погладить — тогда за платье, может быть, удастся выручить достаточно, чтобы ещё пару недель прожить в подвале. Ткань платья Мастеру неизвестная, но явно недешёвая — если вообще сделана руками людей — мягкая, чем-то похожая на шёлк. Мастер только теперь ощущает, как приятно она скользит между пальцами. На первый взгляд мрачно-тёмное платье переливается в дневном свете множеством оттенков золотого, и Мастер вдруг меланхолично улыбается, задумавшись о том, какое чудо может солнечный свет сотворить с такой, казалось бы, безысходной чернотой. Он не смог бы объяснить, что заставляет его в следующий миг поднести ткань к лицу и вдохнуть полной грудью. Пахнет пеплом и виноградом, и от этого запаха у него почему-то встаёт ком в горле — но не тот, что предвещает слёзы горя, а другой, появляющийся, когда что-то напоминает нам о давно ушедшем счастье, которое мы помним так плохо, что не сможем даже сказать с уверенностью, было ли оно вообще. А потом… Мастер оглядывает себя в небольшом зеркале, висящем над раковиной, и озорно усмехается. На пробу наклоняет голову, любуясь тем, как переливаются по ткани золотые отблески. Платье слегка жмёт в плечах, зато чересчур длинный подол растекается по полу чёрно-золотой лужицей. Мастер где-то на краю сознания удивляется этому — он не замечал, чтобы Воланд был выше него, но, возможно, тому виной его сгорбленная осанка и вечная манера заглядывать в глаза снизу вверх. Он проводит рукой по собственному оголённому бедру вверх, до тазовой косточки, и поражается, какая у него, на самом деле, кожа — тёплая и гладкая. Проводит другой раз, и перед глазами всплывает сцена из одного из кошмаров — вот он так же ведёт ладонью вверх по Воландовской коже, кажется, ещё более тёплой, и тот довольно усмехается, не пытаясь скрыть своего сбивающегося дыхания. Мастер отдёргивает руку и сжимает в кулак. Бросает в зеркало ещё один взгляд и ядовито усмехается. Заводит руки за спину, небрежно расстёгивая уцелевшие пуговицы, и стягивает через голову до безысходности чёрное, удушающе пахнущее пеплом платье. Встряхивает его, бережно складывает, стараясь не помять, и располагает на стуле. Медленно, размеренно одевается, застёгивает верхнюю, вечно душащую пуговицу рубашки с несвойственной ему педантичностью и даже в пиджак влезает с неизвестно откуда взявшимся аристократизмом. Затем подхватывает платье со стула и, проведя напоследок ладонью по мягкой ткани, подходит с ним к печке. Открывает дверцу и аккуратно, трепетно придерживая, укладывает платье в огонь. Языки пламени сразу же обнимают его, принимая, словно кого-то очень родного и вернувшегося из далёкого пути. Мастер, слегка улыбнувшись запаху горящей ткани, подхватывает с крюка шляпу и, уходя, оставляет дверь открытой в надежде, что к его возвращению запах гари выветрится. В конце концов, он до неприличия давно не виделся с Алоизием — тот не был у него с того самого утра, шесть дней назад, и Мастер начинал уже беспокоиться, уж не обидел ли, по своему обыкновению, друга какой-нибудь неосторожной фразой. *** Мастер коротко вдавливает пуговку звонка, и через несколько секунд ему открывает усталого вида девушка в переднике, с короткой стрижкой и бегающим взглядом. — Вам кого? — спрашивает, равнодушно глядя куда-то Мастеру за плечо. — Алоизий Могарыч дома? Девушка наконец, хмурясь, встречается с ним удивлённым взглядом. — Дома, — и, понижая голос: — Вы ему кто? — Друг, — удивляется Мастер. — Ну, раз друг, вы, может, его вразумите. Он… — девушка как-то растерянно и беспомощно пожимает плечами. Она отступает, пропуская Мастера в квартиру и провожает его по коридору к закрытой двери. — Он заболел чем-то, плохо ему было, от всех закрылся и не давал помочь. Теперь вот чуть пришёл в себя, переезжать собрался, куда — не говорит. А мы волнуемся все, не совсем чужие, всё-таки, люди. Говорим: «Ты б подождал, пока оправишься, лица ж на тебе не видно». «Нет, — говорит, — буду сейчас». Девушка качает головой и с надеждой бросает взгляд на Мастера. Тот поджимает губы, и внутри сворачивается неприятное предчувствие. — Хорошо, я с ним поговорю, — говорит он девушке. Та благодарно кивает и скрывается в соседней комнате. Мастер вздыхает и с невесть откуда взявшейся робостью дважды ударяет в дверь костяшками пальцев. — Кто? — раздаётся хрипловатый, недовольный голос Алоизия. — Я. — Входи. Мастер открывает дверь и оглядывает комнату, поражаясь наведённому в ней хаосу. Он никогда не был у Алоизия дома, но ему почему-то думалось, что его друг должен содержать своё жилище в идеальном порядке. Однако же — неубранная кровать, раскиданные по столу листы бумаги, небрежно брошенная на пол одежда и чашки с недопитым — если к нему вообще притронулись — чаем, сгрудившиеся на столе, говорят об обратном. На полу лежит раскрытый полусобранный чемодан. Мастер прочищает горло. Алоизий на секунду отрывается от сборов, быстро протягивая ему руку, и тут же хватается за какую-то рубашку. — Ну? — говорит он, улыбаясь странной, незнакомой ещё Мастеру улыбкой. — Давненько мы не виделись, дружище. — Да уж, — улыбается в ответ Мастер. — А ты, я вижу, собираешься куда-то? Алоизий закатывает глаза. — Не притворяйся, тебе ведь Таська всё рассказала. Я слышал, о чём вы говорили. Мастер кивает. — Так что? Куда переезжаешь? — Да так… — Алоизий дёргает уголком рта, отводя глаза. Мастер хмурится. Алоизий ведёт себя странно, и, если беспорядок в комнате и некоторую бледность можно списать на не до конца побеждённую болезнь, то этой внезапной скрытности объяснения нет. — А ты как поживаешь? — быстро спрашивает Алоизий, слегка запинаясь на шипящих, снова дёргает уголком рта и зачем-то причмокивает. — Не жалуюсь, — отвечает Мастер. — Роман идёт хорошо. Алоизий снова улыбается, и только теперь Мастер понимает, чем ему не понравилась Алоизиевская улыбка. Его друг никогда не улыбался вот так — осторожно, не размыкая губ. Алоизий, потянувшись за висящими на спинке стула брюками, вдруг делает неловкое движение и оказывается прямо в падающей из окна полосе солнечного света. «Он не отбрасывает тени», — как-то даже меланхолично, с ленивым удивлением, замечает про себя Мастер. Алоизий, проследив за его взглядом, тяжело вздыхает. — Заметил, всё-таки, — говорит он с некоторой досадой. — Ну да я сам дурак, нечего было пытаться мозги тебе пудрить. Видимо заметив в лице Мастера некоторое беспокойство, он поднимает руки в сдающемся движении. — Ты не дёргайся только, — говорит. — Жрать тебя не собираюсь — друзья, как-никак. Да и выглядишь ты… кисловато. Алоизий издаёт незнакомый ещё Мастеру смешок, низкий, с беспокойной, истеричной ноткой. — Ну уж спасибо на добром слове, — мрачно буркает Мастер. — Кстати говоря, я на тебя, между прочим, в обиде, — не без кокетства говорит Алоизий. Мастер вздёргивает брови. — За то, что не рассказал мне всей правды про мессира, — поясняет Могарыч. — Или думал, что я тебя в сумасшедший дом упеку? — А ты не упёк бы? Алоизий задумывается. — Пожалуй, упёк. Или хотя бы настоятельно посоветовал самому сходить. — Ну и всё, — раздражённо говорит Мастер. Алоизий фыркает. — Ты, я смотрю, что ни день, то любезнее становишься. Без мессира-то скучновато, а? Мастер вздыхает. — Я тебе, конечно, очень благодарен за то, что ты не пьёшь мою кровь хотя бы в буквальном смысле, — говорит он, — но если сейчас же не закроешь эту тему, я уйду. — А я тебя загипнотизирую, и никуда ты не денешься, — вдруг очень серьёзно говорит Алоизий. Мастер вздрагивает, и Могарыч смеётся. — Да ладно тебе, шучу. Даже если б и захотел, я пока и не умею. Но, — тут он мечтательно улыбается, — Геллочка говорит, что я быстро учусь. — «Геллочка», — бормочет Мастер себе под нос. Алоизий довольно улыбается и кивает. — Но теперь, как мой друг, — важно говорит он, — ты просто обязан быть на ужине вечером. — Нет, — отрезает Мастер. — Прошу тебя, — Алоизий оказывается рядом так быстро, что Мастер вздрагивает, и кладёт руку ему на плечо. — Геллочка обещала, что введёт меня в свиту мессира, но мы боимся его гнева… — Знаю, — обрывает Мастер. — Я-то тут причём? Алоизий вздыхает. — Может, если ты придёшь, он обрадуется и не станет злиться. Мастер хохочет. — Уж прости, дружище, — ядовито говорит он, — а я за тебя душу продавать не собираюсь. Алоизий не обижается, как ожидал Мастер, только удивлённо вскидывает брови и шевелит губами, будто решая, стоит ли ему озвучивать свои мысли. В результате, видимо, решает воздержаться и заискивающе улыбается, сверкая клыками. — Не нужно ничего продавать. Просто будь там, и всё. — Если я «просто буду там», — парирует Мастер, — Воланда это не обрадует. А я слишком рад, что избавился от него, чтобы зазря лезть в пекло. Алоизий хитро улыбается. — Давай проверим, — предлагает он. — Гелла говорит, он… — «Мрачен в последнее время», знаю, — раздражается Мастер. — В последние семь дней, — поправляет Алоизий. — Я тебя прошу, — добавляет жалобным голосом. — Сходи, а? — Нет. — А ещё друг называется, — хмуро говорит Алоизий. Мастер виновато пожимает плечами. — Давай со сборами помогу? Алоизий кивает, и Мастер принимается вместе с ним пихать в чемодан книги и рубашки. Разговор легко перетекает на совершенно неважные, проходящие темы, и Мастер в какой-то момент перестаёт слушать друга, самозабвенно пересказывающего ему последние сплетни Союза Литераторов. Его внимание возвращает названная Могарычом хорошо знакомая фамилия. — Что, ты говоришь, Латунский? — как бы без особенного интереса переспрашивает он, уплотняя стопку рубашек в чемодане. — Пропал. Чуть больше недели назад, — повторяет Могарыч. — Как испарился. Странно даже — за что его могли… По спине у Мастера пробегает дрожь. Он тяжело сглатывает. — Ну… — хрипло говорит он. Прочищает горло. — Видно, можно быть самым ярым сторонником партии, соблюдать все правила и всё равно, чем-нибудь да не угодив, попасть под раздачу. — Как Иуда твой, — понимающе и мрачно кивает Алоизий. Мастер поджимает губы. Спустя некоторое время, собираясь уже застёгивать чемодан, Алоизий оглядывает полупустую комнату и счастливо вздыхает. — Что ж… — говорит он. — А пьеса твоя? — кивает Мастер в сторону стола. Алоизий дёргает плечом. — Что она мне теперь? Мастер удивлённо на него смотрит. — В ней ничего нет! — раздражённо говорит Алоизий. — Сюжет простой до смешного, и теперь, когда мне не нужно зарабатывать на жизнь, я могу о ней забыть и не разочаровывать больше самого себя этими жалкими попытками. Мастер качает головой и пару секунд молчит, выбирая слова. — Ты ведь хотел добавить в неё что-то важное, во что ты и правда веришь, — тихо говорит он. — Чтобы хоть один человек в зале услышал и понял. Алоизий смотрит на него как-то отчаянно, потом подходит к столу и, кое-как собрав раскиданные листки, бросает в чемодан и застёгивает его. Когда они проходят по коридору, из комнаты выглядывает Таська и окидывает Мастера тяжёлым, осуждающим взглядом. Алоизий извиняющимся тоном прощается с ней и ускоряет шаг. Когда они оказываются на улице, Алоизий перехватывает поудобнее чемодан и протягивает Мастеру на прощание руку. — Удачи, — говорит тот, пожимая её, и направляется в сторону дома. — Я к тебе ещё зайду вечером, — говорит вслед ему Алоизий. — Может, передумаешь. — Не передумаю, — не оборачиваясь, твёрдо говорит Мастер. И ругает себя всеми возможными словами, когда вечером встречает Алоизия уже одетый в костюм и со шляпой в руке, а друг расплывается в счастливой клыкастой улыбке, хватая его под руку.