О деловых предложениях и дружеских услугах

Мастер прикрывает глаза, откинувшись на спинку стула. Алоизий, рассказывавший о чём-то на фоне, прерывается на полуслове и неловко кашляет. Мастер вопросительно поглядывает на него одним глазом. — Всё в порядке, дружище? — спрашивает Алоизий обеспокоенным голосом, и Мастеру становится стыдно за то, что он совершенно не слушал, что говорил Алоизий. — В порядке, конечно. — Ты будто сам не свой, — продолжает Алоизий. — То есть, ты и обычно дружелюбием не искришься, — Могарыч ухмыляется, и Мастер фыркает. — Но в последние несколько дней я тебя совсем не узнаю. Ты чересчур мрачен даже для себя. Мастер качает головой. Воланд не объявлялся со вчерашнего утра, и Мастер был ему даже некоторым образом благодарен, хотя и чувствовал, что всякое направленное на него действие — или бездействие — Воланда преследует, в конечном итоге, единственную цель. Для чего Дьяволу с такой настойчивостью добиваться души одного-единственного человека, в то время как миллионы готовы предложить ему свои за крошечную милость, за маленькое чудо — Мастер понять не может. А если в его голову и закрадывались тщеславные предположения об особенности его души, то он в этом ни за что не признается. — Ну хорошо, — вздыхает он, понимая, что пауза слишком затянулась, а Алоизий, судя по его обеспокоенному взгляду, отступаться не собирается. — Я встретил… — он скептически смотрит на друга, прикидывая, как тот отреагирует на правду. Решает не проверять. — Я встретил одного человека. Иностранца, если хочешь знать. — Иностранца? — глаза у Алоизия загораются. Мастер кивает. — Он довольно странно себя ведёт, и я как раз задумался о его последней выходке. Алоизий открывает рот, чтобы спросить, и Мастер быстро говорит: — Ничего, о чём стоило бы рассказывать. Дело, скорее всего, в разнице культур, вот и всё. Алоизий понимающе кивает, но с лица его не сходит восторженное выражение. — Может быть, познакомишь нас? — спрашивает он. — Лучше не стоит. Глаза у Алоизия потухают. — Понимаю, — говорит он. — Прости. — Да ничего. Алоизий пытается сделать вид, что не задет, но всё-таки не может удержаться от едкого: — Привык. Мастер опускает глаза, уже жалея о том, что вообще заговорил о Воланде. Вздыхает. — Слушай, — вдруг говорит он. — Не хочешь прогуляться? Кажется, что стоит выбраться из полутёмного подвала на свежий воздух, и неприятное чувство, оставленное этим разговором, исчезнет. Алоизий пожимает плечами. — Давай. Мастер поднимается первым, оставляя кружки на столе. Накидывает пальто, шляпу снимает с крючка и ждёт Могарыча, пропуская его вперёд. Май в этом году прохладный, но, не в пример юному и дождливому апрелю, солнечный. Алоизий, щурясь на светлое небо, улыбается, будто сразу же забыв все обиды. — Ну как хорош день! — восхищается он. Мастер кивает и изображает улыбку, с неудовольствием понимая, что за время общения с Воландом здорово в этом поднаторел. Они выходят за калитку, направляются в сторону Пречистенки, и даже Мастер ловит себя на том, что оглядывается по сторонам более оживлённо, чем ему свойственно. И действительно: — У тебя аж румянец на лицо вернулся! Вот, что свет дневной с человеком-то делает, а! — восклицает Алоизий. — Так-то лучше, а то сидишь в подвале своём бледный, как вампирюга. Ты когда за калитку-то последний раз выходил? — Ну… — Вот и я о том же, — поучительно говорит Алоизий. Мастер виновато пожимает плечами, будто говоря: «Ну ты меня знаешь». Алоизий поджимает губы, пытаясь скрыть радостную улыбку от того, что его совет, пусть и не вслух, признали дельным, и Мастер мысленно вешает себе на грудь медаль. Может, не такой уж он и плохой друг — вон, обрадовал человека. Человек, тем временем, наигранно-тяжело вздыхает. — Дааа, дружище… Надо мне почаще на улицу тебя вытаскивать. «Спасибо, предложите детям. Вытащил уже один», — едва не отвечает Мастер. — Да уж, — говорит он вместо этого. — Нет, я серьёзно тебе говорю, — настаивает Могарыч. — Нужно менять обстановку, а не то зачахнешь в подвале своём. — Алоизий, — Мастер бросает на друга скептический взгляд. — Понял, — говорит Алоизий и замолкает. Мастер оглядывается вокруг, подыскивая тему для разговора. Цепляется взглядом за яркую, освещённую солнцем, стену одного из домов. — Как твоя пьеса? — задаёт он вопрос, менее всего его интересующий. — Так я ведь буквально только что рассказывал… — начинает Алоизий, а потом сам себе делает раздражённый жест рукой. — Не важно. В общем, что сказать. Работа кипит, заканчиваю первый акт. Даже Лиходеев из Ялты вернулся, чтобы правки внести. В ответ на это Мастер впервые за всё время беседы искренне улыбается. — Виданое ли дело! — Вот и я говорю, — подхватывает Могарыч. — Правда, почти сразу уехал обратно. — Частенько ему путёвки дают, — прыскает Мастер. — Как бы в Москву вернуть не забыли. — Ты сам-то, главное, до такой путёвки не допейся, — ухмыляется Алоизий. — А то видел я вчера, какой ты трезвенник. Мастер только закатывает глаза. Алоизий, зашедший накануне вечером, на правах единственного друга, без приглашения, оказался настоящим спасением. Мастер, решив обдумать прочитанное с бокалом вина, переборщил сильнее, чем планировал, и крупно об этом пожалел, когда на него накатила пьяная хандра. В результате бедному Алоизию, вместо того, чтобы спокойно болтать с другом, как он собирался, пришлось аккуратно выуживать бутылку из его захвата, уговаривать перестать так громко браниться и, если верить Мастеровым смутным воспоминаниям, даже, почти не морщась, выслушивать отрывки из последней главы. Наутро рядом с софой, на которой Мастер вырубился, наотрез отказавшись перебираться на кровать, несмотря на все уговоры друга, оказались стакан воды и пара бутербродов. — Что за правки были? — Да так, — вздыхает Могарыч. — Я попытался вставить там про цензуру, знаешь, намёками, чтобы те, кто, ну, понимает, те поняли, а все остальные — нет. Но Лиходеев, всё-таки, видимо, просёк, сказал убрать. Говорит, бессмысленные реплики, и на сюжет никак не влияют. Мастер хмыкает. — Я ещё попытаюсь во втором акте более завуалированно сделать. А то я с того нашего с тобой разговора места себе не находил. Мастер вопросительно поднимает брови. — Ну, когда я тебе рассказал первый раз про пьесу. — Прости, — говорит Мастер. — Я не подумав тогда ляпнул. — Да ладно, — отмахивается Алоизий. — Я тогда, конечно, здорово на тебя обиделся, но в общем-то ты прав: молчать нельзя! Вот какие у пьесы этой перспективы? — Ну… — Да никаких. Её забудут сразу же, как только она выйдет из репертуара театра. — Ну ты уж слишком к себе строг… — Да брось ты, сам ведь так же думаешь. Но если мне удасться добавить туда что-то важное, что-то, во что я и правда верю — да что там, хотя бы одну мою настоящую мысль… — …То она выйдет из репертуара быстрее, — заканчивает Мастер, и Могарыч пихает его локтем. — Ну может быть. Но и пользу хоть какую-то принесёт. Если хоть один человек в зале поймёт… Алоизий мечтательно вздыхает. — Уже знаешь, когда премьера планируется? — как бы между прочим спрашивает Мастер. — Ну, пока наметили на октябрь. — Напомнишь мне? — просит Мастер. — Ты меня знаешь, вокруг меня апокалипсис может произойти, а я в своём подвале и не замечу. — Да уж, — хмыкает Алоизий, но улыбка у него становится шире. — Напомню, конечно. Я и контрамарочки тебе занесу. Мастер только открывает рот, чтобы ответить, но Алоизий вскидывает палец вверх: — И не вздумай отказываться! Знаю я, какой ты гордый. — Да я и не собирался, — улыбается Мастер. — Спасибо. — Да не за что пока, — дёргает плечом Алоизий. Они ещё какое-то время идут в молчании по залитой солнцем Пречистенке, и впервые это молчание кажется настолько естественным. Мастер и сам себя не узнаёт. Ладно пьянство и мрачное настроение, это было всегда, пусть и не в таких масштабах, но так беззаботно, как сейчас, Мастер не чувствовал себя, кажется, со студенческих лет. Может, так у него проявляется похмелье? Или знакомство с Воландом виновато? Вдруг Мастер замечает на противоположной стороне улицы тёмную фигуру в шляпе и с тростью в руке. «Ага, помяни чёрта», — с досадой думает Мастер, быстро отворачиваясь в надежде остаться незамеченным и избежать разговора. С бывшими однокурсниками это работало. — Маст’ер! — раздаётся из-за спины. Он резко оборачивается. — Вот это встр’еча! — жизнерадостно продолжает Воланд, размахивая рукой с тростью — в другой у него зажат чёрный кожаный портфель неизвестного предназначения. — А я вот как раз к Вам иду… — тут он резко, всем телом оборачивается к Могарычу, впиваясь в него любопытным и чересчур пристальным взглядом. — Алоиз’ий, Вы л’и это? Проф’ессор Воланд, рад встр’еч’е. Алоизий вздрагивает. — Очень приятно. А Вы, простите, откуда меня знаете? Воланд на секунду задумывается. — Я рассказывал о тебе, — быстро находится Мастер. — Что ж, — нервно усмехается Алоизий. — Надеюсь, только хорошее. — О, н’е сомн’евайт’есь в этом, — расплывается в улыбке Воланд. — Я рад, что у Маст’ера есть такой пр’екрасный друг. — Спасибо, — смущённо улыбается Могарыч, а потом поворачивается к Мастеру. — А ты, дружище, с каких пор Мастером стал? — Да так… — говорит Мастер. — Понятно, отдельная история, — кивает Алоизий, но почему-то не выглядит обиженным и даже будто пытается скрыть улыбку. — Что ж, не буду мешать… Алоизий за руку прощается с ними. — До свидания. — До свидания, — эхом отвечает Мастер. Воланд только благосклонно кивает. В квартиру Мастера они возвращаются в молчании. Мастер разливает чай, предлагает сахар — всё как вчера, и можно даже сделать вид, что никакого разговора о Латунском и странной главы не было и в помине. Воланд жестом от сахара отказывается и достаёт из кожаного портфеля картонную коробочку. Мастер, приглядевшись, читает: «Raffinierter Zucker». — Швейцарский? — улыбается он. — Швейцарский, — подтверждает Воланд и опускает в чашку один за другим восемь кусочков. — Берите. — Нет-нет, благодарю, — скрепя сердце, качает головой Мастер. — Я без сахара. — Правда? — вскидывает брови Воланд. — Как Ваш роман? — Пока ничего нового, — отвечает Мастер, глядя ему в глаза. — Мне совсем не нравится, как вышла последняя глава. — Уверен, она так же хороша, как и предыдущие, — Воланд сверлит его взглядом в ответ. — Пожалуй, — соглашается Мастер, — но совершенно нереалистична. — И реальностью не могла бы стать? — Ни в коем случае. — Вы не измените своего мнения? — Нет. Воланд улыбается и отводит взгляд. Мастер замечает, как пересохло у него в горле, и делает большой глоток горького чая. Пару минут они сидят в молчании, для Мастера — напряжённом, а вот Воланд кажется совершенно расслабленным. Вдруг он снова подаёт голос: — Счастливый Вы человек, Мастер. Мастер вопросительно поднимает брови. — Вы может’е исполн’ить л’юбое своё желан’ие, — поясняет Воланд, внезапно переходя на русский. — Побывать во вс’ех царствах м’ира. Отомст’ить врагам. Он делает паузу и улыбается такой улыбкой, какой Мастер ещё не видел на его лице, и всё равно эта улыбка кажется ему смутно знакомой. Он вспоминает — это один из тех образов, что проносились у него перед глазами вчера утром, за чтением, и которые приходили к нему позже, в пьяном бреду. — Заполуч’ить л’юбого и л’юбую, кого захот’ит’е, — говорит Воланд. — Но лишь на бумаге, — качает головой Мастер. — В этом моё счастье: я пишу его сам и ничем за него не плачу. Воланд слегка наклоняет голову, будто оценивая ход противника. — Да вы, Маст’ер, скуп’ец, — цедит он. — И п’исат’ель до мозга кост’ей — даже счаст’е у Вас воображаемое! — Уверен, — прохладно говорит Мастер, — даже у Вас не получилось бы сделать настоящее. — Вы правы, — улыбается Воланд, но улыбка его теперь больше походит на оскал. — Но оно было бы бол’ее… как Вы сказал’и? Р’еал’ист’ичным. — Иногда фантазии оказываются гораздо лучше реализма, — Мастер улыбается и медленно встаёт, показательно бросая взгляд на циферблат наручных часов. — Прошу прощения, у меня назначена встреча в пять… — Кон’ечно, — понятливо кивает Воланд. — Благодар’ю за гост’епр’иимство. Он слегка запинается на длинном слове, будто оно и правда вызывает у него сложности. Мастер не может не восхититься тем, как искусно его водят за нос — потому что, вопреки всякому здравому смыслу, на лицо его упорно ползёт улыбка. — Пожалуйста, — говорит он. Они выходят за калитку вместе. — До св’идан’ия, — говорит Воланд. Мастер в очередной раз едва удерживает так и рвущееся с губ «Прощайте». — До свидания. Он направляется в сторону, противоположную той, куда ушёл Воланд. Встречи никакой, конечно же, нет, и Мастер, пройдя некоторое расстояние и убедившись, что Воланд уже свернул за угол, разворачивается обратно. Его ждёт, наконец, сладкий чай с не до конца растворившимся сахаром и, возможно, пара страниц романа, который он и правда совсем забросил. Рядом с ним мягко тормозит знакомое чёрное авто с иностранным номером. Мастер резко останавливается, сверля взглядом затемнённые окна. Задняя дверь открывается сама собой. — Садитесь же, Мастер, — говорит неопределённый голос. — Вы, надеюсь, не забыли? У нас с Вами в пять назначена встреча. Мастер вздрагивает. — Сейчас половина, — бормочет он. — Разве? Мастер бросает взгляд на часы — действительно, ровно пять, хотя, он мог бы поклясться, когда он смотрел на них несколько минут назад, они показывали двадцать пять минут пятого. Вздохнув, Мастер приземляется на сиденье и закрывает дверь. Да уж, все эти новые знакомые, видимо, не дадут ему спокойно попить чаю.