О деловых предложениях и дружеских услугах

— Доброе утро, Бегемот, — потирая щёку говорит Мастер. Кот не отвечает и, смерив его строгим взглядом и махнув хвостом, целеустремлённо рысит по лестнице к входной двери. Мастер вздыхает. Может, и правда привиделось ему это всё? И театр, и ужин… И сам Воланд? Он принимает сидячее положение, с тоской бросая взгляд на манящую подушку. Вчера после возвращения он засиделся за романом, а потом, когда фантазия отключилась от усталости, стал перелистывать статьи критиков о его «Пилате», изредка посмеиваясь над отдельными фразами. Лёг он только после того, как поймал себя на задрёмывании прямо над альбомом. Мастер задёргивает полог, натягивает брюки, не сразу попадая в штанину левой ногой, чертыхаясь, накидывает рубашку. Через пару секунд раздаётся стук в калитку, и Мастер спешно застёгивает последние пуговицы, прежде чем выйти. — Иду! Или всё-таки не привиделось? Мастер мотает головой. Такими рассуждениями он доведёт себя до сумасшествия, если ещё не довёл. Тем более, будет обидно, убедив себя в том, что к нему зашёл в гости Воланд, увидеть на пороге Алоизия. Хоть это и было бы лучшим исходом из возможных. Мастер мотает головой ещё раз и берётся за щеколду калитки. На пороге, улыбаясь своей ниточной улыбкой, стоит, запакованный, как всегда, в костюм Воланд, и Мастер едва не фыркает, настолько смешными ему кажутся теперь утренние сомнения. — Доброе утро, Мастер. Надеюсь, я не слишком рано? «Ага, надеется, — едко думает Мастер. — Хоть бы Бегемота своего научил здороваться, прежде чем бежать докладывать о каждом моём шаге». Спросонья переключиться на чужой язык сложнее, но Мастер, на мгновение прикрыв глаза, выдавливает из себя несколько слов. — Доброе. Вы как раз вовремя. Прошу, проходите. Пока Мастер ставит самовар и достаёт из шкафа банку с остатками чая, Воланд спускается вниз и оглядывается, останавливая заинтересованный взгляд на письменном столе. — Что это? — А? Мастер опускает ложку с заваркой в чайник и перегибается через перила, чтобы разглядеть, что именно привлекло внимание Воланда. — А, это… Статьи критиков о моей пьесе. — «Воинствующ’ий старообр’яд’ец», — читает Воланд и с весёлым удивлением вскидывает брови. — «П’илатч’ина»? Надо же! — он пробегается глазами по статье, бормоча отдельные слова из текста. Потом усмехается. — О! Какая прелесть! «Мы должны кал’ёным жел’езом выжигать из сов’етской л’ит’ературы б’езобразный гнойн’ик б’елогвард’ейщины, пр’икрытой ф’иговым л’истом л’ит’ературы». — Занимательно, правда? Мастер бросает на Воланда весёлый взгляд и заливает заварку кипятком. Какое-то время тишину нарушает лишь хруст проклеенных страниц. Решив, что чай достаточно настоялся, Мастер спускается, ставит чайник на стол и отходит к буфету, чтобы достать чашки. — «Товар’ищ Латунск’ий»… — подаёт голос Воланд, — судя по всему, большой Ваш поклонник. Я ещё не пролистал и половины этой коллекции, и уже имел сомнительное удовольствие ознакомиться с четырьмя его статьями. — Да, на отсутствие его внимания к моему творчеству жаловаться не приходится. Мастер ставит перед ним чай и предлагает сахар. Воланд, благодарно кивнув, кладёт себе семь или восемь кусочков и размешивает, звеня ложкой о стенки чашки. — Этот Латунский глуп и лезет в то, в чём не разбирается, — вдруг резко говорит он, внимательно глядя на Мастера, будто ожидая его реакции. Звон не прекращается, и Воланд нетерпеливо дёргает уголком рта. Колотый сахар растворяется действительно чересчур долго. Мастер пожимает плечами. — На критиков и палачей обижаться нельзя. Воланд хмыкает. — Вы эти статьи собираете, потому что они Вас веселят, или потому что задевают? — Разве я стал бы собирать их, если бы они меня задевали? — Дорогой Мастер, — смеётся Воланд, — Вам ли не знать? Он слегка наклоняется с заговорщическим видом, будто собирается сообщить какой-то секрет. — Люди тянутся к тому, что рождает в них ненависть. Мастер слегка отстраняется и в защитном жесте подносит к губам чашку. Сахар он положить забыл, а без него дешёвый чай горчит, и Мастер задаётся вопросом, получится ли у него когда-нибудь в присутствии Воланда нормально поесть или попить. — Вам ли не знать, — бормочет он. Воланд делает вид, что не услышал, и переводит тему. — Как Ваш роман? — Вчера набросал пару страниц, но, кажется, всё не то, — рассеянно говорит Мастер, прежде чем осознать: Воланду он о романе не рассказывал. А ещё он не может ни слова вспомнить из того, что написал ночью. Тот, будто прочитав его мысли, загадочно улыбается, но спешит его успокоить: — Так и знал, что Вы станете писать после того вечера. Уж слишком хороша идея. — Слишком, — эхом отзывается Мастер. Глупо удивляться подобной осведомлённости Дьявола, а Бегемота, всё же, стоит перестать пускать в подвал, и плевать, что невежливо. В тот момент, когда Мастер принимает суровое решение навсегда убрать из дальнего угла мисочки с водой и молоком, Воланд вдруг оживляется. — Почитаете мне? — Пожалуй, — соглашается Мастер. — Но только первые несколько глав. Мои ночные… изыскания нужно будет ещё раз обдумать. Он ставит кружку на стол, берёт рукопись и отсаживается от Воланда на софу. Страницы приятно-шершавые под пальцами, когда он с осторожностью открывает первую главу. Начинает читать — тихо и медленно, как что-то очень важное и очень секретное. Так читала ему когда-то мать — чуть тише, чем нужно было бы, чтобы легко было расслышать. Он устраивался на полу у камина поближе к ней и вытягивал шею, внимая каждому слову. Воланд слушает, затаив дыхание. Мастер бросает на него время от времени короткие взгляды — тот слегка улыбается, прикрыв глаза, будто текст ужасно его радует. Когда Мастер заканчивает первую главу и делает паузу, Воланд приоткрывает глаза и выжидающе на него смотрит. Приходится спрятать улыбку и, прочистив горло, продолжить. Теперь он пытается читать на голоса — получается, наверное, из рук вон плохо, но ему кажется, что слушателя это должно позабавить. Иешуа говорит спокойно и высоко, Пилат — медленным баритоном, срываясь временами на раздражённый фальцет, Крысобой свои реплики не проговаривает, а скорее лает злым и грубым басом. Мастер так увлекается чтением, что перестаёт бросать взгляды на Воланда и не замечает, как тот поднимается со стула. Он с удивлением поднимает голову, заметив боковым зрением носки Воландовских ботинок. Тот, встретившись с ним взглядом, улыбается и вдруг опускается прямо на пол, осторожно вытянув левую ногу и укладывая голову на край софы. — Вы оч’ень т’ихо ч’итаете, — поясняет он. — Т’ем бол’ее, я слышал, это что-то врод’е трад’иции: уютными в’еч’ерам’и кто-то сад’ится на кр’есло у кам’ина и что-н’ибудь рассказывает, а остальные устраиваются р’ядом и слушают рассказ. Мастер рассеянно теребит угол страницы и думает, не глупо ли будет напомнить о том, что сейчас утро. Строгий и серьёзный Воланд, одетый в идеально выглаженный костюм, выглядит чужеродно вот так — сидя на полу и устроив голову в опасной близости от Мастерова бедра. Сидеть становится жутко неудобно от того, что Мастер теперь не знает, куда деть ноги. Так бывает — задумаешься о положении какой-нибудь конечности, и она тут же начинает ужасно мешать, хоть режь. — Так что ж’е было дал’ше? — спрашивает Воланд, вытягивая шею и пытаясь заглянуть в рукопись, лежащую у Мастера на коленях. — Да-да. Дальше… Мастер прочищает горло и возвращает взгляд на страницы. Пилат начинает срываться на фальцет чаще, а Иешуа, кажется, и вовсе впадает в истерику. Зато в третьей главе реплики Бездомного выходят невероятно убедительными, и, когда, переводя дух между абзацами, Мастер бросает опасливый взгляд вниз, у Воланда прикрыты глаза, а на губах играет та же довольная ниточная улыбка. Некоторое время спустя, перевернув очередную страницу и узнав собственный ночной почерк, кривой от усталости, Мастер выдыхает с облегчением. — Пока всё. Воланд поднимается одним слитным движением, но слегка кривясь, когда вес приходится перенести на левую ногу, и бросает будто бы случайный взгляд на страницы. Мастер быстро захлопывает рукопись и тоже встаёт. — Благодар’ю. У Вас вышло оч’ен’… как там это слово? Правд’иво? — Правдоподобно, Вы имеете в виду? — подсказывает Мастер. — Хм. В л’юбом случае, я с н’ет’ерп’ен’ием буду ждать сл’едующих глав. Вы в’едь проч’итает’е их мн’е? — задорно улыбается Воланд, и Мастеру приходится вернуть улыбку. — Непременно. Ещё чаю? Он делает приглашающий жест в сторону стола, но Воланд качает головой. Только теперь Мастер, прислушавшись, улавливает тихий звук мотора. — Мн’е, пожалуй, пора. Д’ела, сам’и пон’имает’е, — Воланд улыбается вежливой извиняющейся улыбкой. — Вр’ем’я н’е жд’ёт. — Мне показалось иначе, — во второй раз за утро бормочет Мастер себе под нос. Во второй раз за утро Воланд делает вид, что не услышал. — Что ж, — говорит он уже громче, выходя вместе с Воландом в сад, — очень жаль, что Вы так быстро меня покидаете. Спасибо, что зашли. У калитки Воланд останавливается и кивает ему. — До св’идан’ия, Маст’ер. — До свидания, — едва удерживает Мастер рвущееся с языка «Прощайте». Заперев за гостем, Мастер возвращается в подвал, выливает в раковину остывший горький чай и делает новый, в этот раз сладкий. Сахар растворяется, кажется, ещё дольше, чем обычно, и Мастер с раздражением бьёт ложкой о стенки чашки. Потом отпивает глоток, решившись игнорировать оставшиеся на дне кусочки, и, отставив чашку, открывает рукопись на том же месте, где захлопнул её несколько минут назад. Собственный кривой почерк разобрать оказывается довольно сложно, но Мастер упорно продирается через написанное, склоняясь над исчерканными страницами. *** Осаф Семёнович Латунский подходил к дому литераторов, уже предвкушая, как, зайдя к себе в квартиру, поставит чайник и устроится в кресле с вечерней газетой. День выдался насыщенный — с самого утра позвонил Берлиоз по поводу правок в недавно написанный Латунским рассказ, и ему пришлось лично ехать в редакцию, потом было утомительное собрание Союза Писателей, на котором Осафу Семёновичу отводилась, как это часто бывало, одна из ведущих ролей, и, наконец, остаток дня он провёл за написанием для литературного журнала трёх обличительных статей кряду. Статьями он, впрочем, был доволен — по его собственному скромному мнению, ему удалось с присущим ему тонким сарказмом абсолютно растоптать авторов буржуазной и другой антисоветской литературы. Как раз в тот момент, когда Латунский с мечтательной улыбкой на устах размышлял о том, как наградит себя за хорошо проделанную работу рюмкой разбавленного коньяка, от стены одного из домов отделилась тёмная фигура и поманила его пальцем. Осаф Семёнович опасливо огляделся по сторонам и направился к фигуре. Та была одета в странного покроя плащ с капюшоном, почти полностью скрывавшим лицо — только видно было, как улыбались накрашенные алым губы незнакомца. Осаф Семёнович кивнул сам себе, мысленно прикинул свои средства и решил не жабиться. — Осаф… — начал он, протягивая руку. — Осаф Семёнович Латунский, — хрипло перебила дама, вкладывая в протянутую руку свою крепкую мужскую ладонь. — Наслышана. Латунский постарался скрыть самодовольную улыбку и смачно поцеловал тыльную сторону кисти. — Венера, — манерно протянула обладательница крепких ладоней. — Утренняя звезда? — ухмыльнулся Латунский, и Венера хрипло рассмеялась. — А ты сообразительный. Осаф Семёнович на секунду нахмурился, не до конца понимая, в чём именно проявлялась его сообразительность, но в конце концов решил не обращать на этот комментарий особенного внимания. — Идём, — бросил он, делая жест в сторону дома. Венера кивнула и грациозно подхватила его под руку. Едва они зашли в квартиру, Латунский потянулся к выключателю, но пальцы его накрыла чужая холодная рука. — Не нужно, — шепнула Венера. Когда Латунский убрал руку, Венера одобрительно улыбнулась и сняла капюшон. Древние греки оценивали такой жест как знак согласия, но у подобных этому Венере согласия обычно не спрашивают. Венера оказался вовсе не юным и не был похож на смазливых юношей, которые обычно нравились Осафу Семёновичу, но в лице его была некая особая притягательность, заставившая Латунского на миг затаить дыхание. — У тебя красиво, — сказал Венера, оглядываясь. Прошёлся из угла в угол, оценивающе проходясь взглядом по мебели и висящим на стенах картинам. Подошёл к письменному столу. — Здесь ты пишешь свои едкие статьи, затыкающие писателям рты? — как бы между прочим спросил он. Осаф Семёнович недовольно скривил губы. Подобные беседы не входили в его планы на приятный вечер. — Подходящее место, — задумчиво сказал Венера. — Прямо под взглядом мёртвой девственной Луны. Придаёт мрачного настроя, правда? — Я привёл тебя сюда не для разговоров, — немного грубовато сказал Осаф Семёнович. Венера обернулся и приоткрыл рот в комичном изумлении. — Ах, конечно, — шепнул он. Потом повозился с завязками плаща, и через мгновение тёмная, тяжёлая ткань упала на пол, оставляя Венеру обнажённой тенью, будто выжженной на дорожке лунного света. Латунский громко сглотнул, и Венера рассмеялся. — Нравится? Не дожидаясь ответа, он подошёл к Латунскому вплотную и положил руки ему на плечи. Когда тот послушно опустился на стул, Венера плавно стёк на пол между его ног, провёл пальцами по бёдрам, повозился с пуговицей. Латунский прикрыл глаза и закусил губу, почувствовав влажное тепло. Венера оказался искусным в своём деле, и Осаф едва удерживал рвущиеся с уст стоны. Наконец, он вытворил нечто такое, отчего Латунского бросило в жар и поджались пальцы на ногах. — Господи… — вырвалось у него. Венера мгновенно отстранился, и Латунский непонимающе распахнул глаза. Помада у Венеры неаккуратно размазалась, отчего губы казались как будто бы воспалёнными. Осаф затаил дыхание. — Поверь, не время звать Его, — хрипло проговорил Венера. Латунский отчаянно кивнул, и Венера рассмеялся, облизываясь и ещё сильнее размазывая помаду. — Мне продолжить? — Продолжай, чёрт тебя побери, — рявкнул Латунский. Венера вновь усмехнулся. — Это уж вряд ли. Но голову склонил, и Латунский откинулся на спинку стула, впиваясь пальцами в короткие Венерины волосы. Венера положил руки ему на бёдра, медленно поглаживая их в такт движениям. Время от времени он болезненно шипел, когда Осаф чересчур сильно тянул его за волосы, но больше не отстранялся. Когда Латунский задрожал всем телом и издал что-то похожее на предупреждающий стон, он вдруг почувствовал на своих бёдрах что-то холодное и острое. Он мгновенно распахнул глаза и с ужасом понял, что через плотную ткань брюк в его кожу впиваются совсем не человеческие когти. Латунский высоко вскрикнул, отпуская Венерины волосы и цепляясь за чужие руки, безуспешно пытаясь оторвать их от себя. Венера отстранился и усмехнулся. — Тише, тише, — прошептал он. Когти проткнули кожу и с тихим хлюпающим звуком впились глубже. Латунский всхлипнул и вжался в спинку стула. Венера тихо рассмеялся, и из уголка его губ к подбородку, смешиваясь с помадой, потекла капелька крови. Осаф поднял дрожащую руку, чтобы перекреститься. — Не смей, — шикнул Венера, и рука Осафа опала, безжизненно повиснув вдоль тела. — Не ты ли так рьяно боролся против «религиозного мракобесия»? Когти двинулись вниз по бёдрам, разрывая плоть. — Отвечай, — прошипел Венера. — Я! Я! — отчаянно закивал Осиф сквозь всхлипы. По лицу его потекли слёзы. — Но я ошибался, я понимаю теперь! Ошибался! Венера наклонил голову, задумчиво глядя на него. Потом вздохнул и поднялся. Латунский вскрикнул, когда когти оказались резко выдернуты из его кожи. — За иные ошибки приходится дорого платить, — сказал Венера, сочувственно глядя на Латунского сверху вниз. Тот подался к нему, с надеждой ловя проблеск понимания в его глазах. — Я не буду больше! — прерывающимся голосом пообещал он. — Я статьи брошу писать! И… и билет Союза Писателей сдам, только… Венера провёл когтем большого пальца по его щеке. Латунский замер, не смея дышать. — Сказано: имеющий глаза да увидит, — задумчиво сказал Венера и коснулся когтем зажмуренного века Латунского. — А у тебя глаза есть, но ты не способен разглядеть того, что у тебя перед носом. — Я не буду больше, не буду… — как мантру зашептал Латунский. — Пожалуйста, я не буду больше… Венера хмыкнул. Латунский почувствовал второй коготь на своём левом веке и снова всхлипнул. — Даст же Отец полезный орган такому человечишке, который и обращаться-то с ним не умеет… — Прошу, не надо, я не буду больше, — Латунский попытался отвернуться, но его голову с двух сторон сжали холодные ладони, не позволяя дёрнуться. — Что хотите сделаю, я от статей откажусь, напишу в журнал, что отказываюсь от всего… Пожалуйста, не на- Речь его прервалась его же истошным, полным страдания криком. Мир вокруг Осафа Семёновича погрузился во тьму. *** Мастер тупо смотрит на последнюю страницу ещё несколько секунд, а потом захлопывает рукопись и, оттолкнув её от себя, словно какое-то ядовитое животное, дрожащей рукой хватается за чашку с — опять — остывшим чаем. Сделав несколько больших глотков, откидывается на спинку стула, пытаясь отдышаться. Трясёт головой. Писательское воображение способно на всякое, особенно уставшее писательское воображение посреди ночи, после всех впечатлений на Воландовском ужине, и Мастер не может отрицать, что всё это мог бы выдумать и он сам. Да только вот этих страниц он совершенно точно не писал.