Мой учитель видел странное

Бог

О непрошенной судьбе

Мой учитель видел странное. Каждый раз, когда смотрел на меня. Будто пытался угадать, что я сделаю в следующий миг. Когда на побережье появилась рыбацкая деревня, я был ещё мелким. Помню: в первый день отец прогнал их, во второй — говорил с ними, на третий они начали строить свою часовню прямо у нас в долине. Мы жили размеренно — как стадо: весной пастбища, летом сено, осенью шерсть, зимой очаг. А они — как огонь. Всё у них быстро: строят, работают, плодятся. Их союзы вспыхивали и гасли раньше, чем появлялось потомство. Теперь мы смешались: общее ремесло, дети играют и учатся вместе, и браки меж нашими стали случаться. Но они всё равно чужие — искры в сухой траве. Бог у них из пламени, слова — горячие, а их главная жрица с глазами, как угли говорит не замолкая. Рыбаки они — только по названию. Две семьи рыбу ловят, остальные — кто во что горазд: плотники, гончары, ткачи, ремесленники. Нам проще было: всех под одну метку. Так и пошло — "рыбаки". Им, похоже, было не в обиду. Зато учитель мне попался не рыбак. Кузнец. Он с ними живёт, но не из их веры. Не носит красного, не молится с ними, не празднует их праздников. Когда спрашивал — сказал, что верит в огонь, но не в бога. Что-то вроде этого. Или что бог не требует, чтобы его видели в каждом костре. Не помню дословно. Слухи ходили разные — будто он с севера, из Гизы, а кто-то шептал, что вообще не отсюда. Один пастух как-то пробормотал: «Он из тех, кто из пепла приходит», — у нас всё, что связано с пеплом — к беде. Я вот тоже "пепельный ребёнок". А учитель... Суров, но добр. Он дал мне многое: научил читать, дал молот, когда другим не доверяли даже уголь таскать. Не родня, но будто знал меня всегда. И не торопится, в отличие от остальных. Потому что здесь торопиться некуда. Я лежал в траве, считал облака, слушал, как блеют овцы, и следил, как стадо неспешно уходит в тень. Я говорил, что в последнее время овцы под открытым небом беспокоятся сильнее. Но кто меня слушает. Про тень в облаках я даже не заикался — и так всю жизнь считают проклятым. Что бы я ни сделал — спас овцу, починил загон или просто прошёл мимо — всегда найдётся кто-то, кому я не то сказал, не так посмотрел или просто бледный слишком, как бы не сглазил скот. Будто я сам выбрал, каким родиться. В детстве мечтал, чтобы кожа потемнела от солнца, а волосы стали нормальными, не такими… седыми. Один раз даже измазался пеплом — хотел казаться «таким как все». Не помогло. Со временем отпустило. Почти. Да и старейшины сейчас вряд ли захотят слушать, даже если бы я им сказал, что овца двухголового ягнёнка понесла. У них скоро Середина Пастбищ — значит, мысли только о лентах, песнях, прыжках через барана. Сколько себя помню — одно и то же. Стоишь с венком, как дурак, а все косятся. Лежу. Жарко. Лень шевелиться. Щурюсь на облака: одно похоже на дотракийца с косой, другое — на куриную ногу. Где-то у воды возятся овцы. Пёс дремлет, ухо дёргается. Я уже почти задремал и вдруг заметил, как в небе что-то изменилось. Ветер принёс с моря запах — не соли, не рыбы, а гари. Я приподнялся. Над скалами, что отделяли долину от побережья, расползался слишком чёрный дым. Быстро согнал овец — с детства учили: чуть что — в овраг под деревья. Не знал зачем, теперь понял. Собака ворчала, но осталась на страже. Я побежал — не прямо, а по склону, петляя, чтобы видеть и не быть видимым. Пожар ли это или беда — звать на помощь всё равно придётся. Шёл, как говорил учитель: тихо, быстро, в тени. Не успел. Не увидел. По тропе в долину уже бежали дети, женщины, ковыляли старики в пыльных алых одеждах. Кто-то хромал, кто-то истекал кровью. Красная жрица заметила меня. На щеке у неё наливался фиолетом синяк, руку она прижимала к груди, как ребёнка. — Где моя дочь? — спросила она. А я не знал. Сегодня — точно не знал. Она ведь как репей: прицепится — не отцепишь. Упрямая, будто ей двадцать, а не десять. Всё лезет с вопросами: “А почему трава зелёная?” “А ты бы хотел быть драконом?” “А когда я вырасту, ты на мне женишься?” Сразу видно, что жрица родила её от кузнеца: кудри от матери, характер — точно отца. Достала — жуть! А вчера я брякнул: “Тебя только дурак на руках носить будет. Умные — вообще стороной обойдут.” Она застыла. Хлопнула дверью кузни. И всё. Ни тебе “глупый”, ни тебе “сам дурак”. Думал, хоть выдохну немного. А теперь и вовсе забыл, как дышать. Где она? Где учитель? Рука сама потянулась к каменному пастушьему амулету на шее. Я дёрнулся к берегу, но жрица перехватила меня: — Их много. Скоро будут в долине. Хочешь умереть глупо — иди. А если нет, беги к своим. Послушай! Она притянула меня ближе. В её глазах — ни страха за дочь, ни тревоги за отца ребёнка. Будто я ей ближе, чем они. — Предупреди мужчин, пусть вооружаться, чем смогут. Женщин и детей — в часовню. Р’Глор вас защитит. Я сжал амулет, не зная зачем, кивнул — и побежал. Через пастбища, вниз по тропе, мимо оград и корней. Вдалеке, между деревьями, уже виднелась деревня. Бегу, а в груди всё выворачивает. Как спасти всех? Кого звать, где прятать? Отец не поверит — даже дым увидит и скажет: на побережье вечно что-то горит. Мать поверит. Всегда верит. Даже когда не должна. Домой? Нет. Учитель. Он знает, что делать, он поднимет мужчин. Если только не на берегу — значит, в кузне. Горн гудит, глаза застилает пар, он не видит дыма за скалами. Добегу. Обязательно добегу. Только бы не поздно. Выбегаю на склон. Долина передо мной — мирная, как всегда: дымок из печей, девчонки у колодца, старик чинит плетень, стадо у воды. Как будто ничего не случилось. Срываюсь вниз, едва не сбивая девчонок. — Пираты! — кричу. — Пожар! Они идут в долину! Лица поднимаются медленно: недоверие, страх. А я уже бегу к кузне. Только бы учитель был там. Только бы сразу поверил. Но издалека вижу — пусто. Сдавливаю в груди страх, вытираю слёзы. Кричу снова: — Пираты! Они идут сюда! Берите хоть вилы, хоть камень! И — чудо! — мне поверили. Проклятому, пепельному мальчишке. Люди засуетились. Старейшины пытались навести порядок: кого — за водой, кого — за факелами, нас с братьями — гнать скот в овраги. Я погонял не палкой — голосом, свистом. Собаки понимали — сами держали строй. И тут чья-то рука вцепилась в плечо: — Я велела собрать женщин и детей, — прошипела жрица. Я метнул взгляд на старейшину. Тот только цокнул. — Ты с ними, — бросил я парню рядом. — Веди стадо в восточный овраг, к каменному выступу. Не гони — тише, чтоб не спугнуть. А сам бегу. Заглядываю в дома, вытаскиваю паникующих, хватаю на руки детей. Старушку — на себя, кричу кому-нибудь, чтоб помогли. И всё ищу — рыжую её дурью башку. Только бы жива… Как только я завёл бабку в часовню, на шею повисли мать и сёстры. Облепили так, что не сразу заметил медную макушку. Малявка глянула на меня — вся в слезах, в пыли — и уткнулась мне под рёбра. Мать всхлипывает, сёстры тянут за рубаху и волосы. Все живы. Слава Пастырю… или Р’Глору. Кто-то из них точно был сегодня за меня. Часовня полна: кто молится, кто шепчет детям сказки. Мужчины снаружи готовят, что могут. А всё равно страшно. — Всё, всё, — шепчу, глажу по плечам, по головам. — Мы всё сделаем. Никого не отдадим. Я с вами. А внутри… внутри мне хочется тоже забиться в угол и спрятаться. Хожу по часовне — сам не знаю зачем. Всё кажется чужим. Не как в детстве, когда здесь хотелось говорить шепотом. Теперь стены будто давили, воздух — густой, с привкусом гари. Тени от резных балок похожи на когти, пламя в лампадах дрожит — то ли от сквозняка, то ли от рук, что его зажгли. Пол скрипит, будто дышит вместе с толпой. У алтаря спят малыши. Кто-то глядит на меня, будто ждёт слов: «Всё хорошо, мы здесь ненадолго», — я и сам не знаю, как надолго мы здесь. Сначала — как удар в грудь. Я застыл. Пол будто провалился, воздух стал тесным, как внутри горшка, в который заглянул слишком глубоко. Я знаю это полотно над алтарём. Видел его столько раз, что давно перестал замечать. А теперь... Теперь оно глядит на меня. Старик в красном — ладно. Его рука, как иссушенная земля, — тоже. Но младенец… Волосы у него — как у меня. Светлые, почти белые. Ни у кого таких нет. Даже у рыжей малявки в младенчестве были темнее. А теперь я думаю: а у кого ещё были такие? Не знаю. А глаза? Я не вижу их с расстояния, но знаю — они фиолетовые. Как мои. Чувствую это так же, как в темноте чувствую, где дверь. И в этот момент всё меняется. Женщина в красном, что только что просила воды, — задерживает взгляд. Девочка, которую я погладил по голове, — не отходит, не как раньше. Даже старая ворчунья в углу смотрит не как на пастушонка. Смотрит... будто ждёт. Чего? Снаружи — крики. Один. Второй. Мужчины дерутся за нас, пока мы здесь. А я стою: в животе — ледяной ком, в груди — огонь. Крики сменяются звоном металла. Потом — топот. Всё ближе. Звук стали, вонзающейся в плоть, я раньше слышал только, когда неуклюже резали барана. Теперь слышу его снова и снова. Только это уже не бараны. Это наши. Кто-то кричит — похоже, сосед. Кто-то зовёт по имени моего отца. Кто-то орёт «Отступаем!» — и голос обрывается. Я вскидываю голову. Жрица снимает полотно со стены, сворачивает в сосуд и отдаёт дочери. У той уже в руках второй. Малявка ловко связывает их верёвкой и, с помощью жрицы, выскальзывает через окошко. Ни слёз, ни слов. Всё точно, будто делала это не раз. Я чувствую, как во мне всё кипит. — Ты с ума сошла?! Что ты делаешь?! — шиплю я, почти крича, но сдерживаясь, чтобы не напугать остальных. — Ты её выгоняешь? Одну?! Туда... Жрица смотрит спокойно. Даже слишком. Как будто ждала, что я подойду именно сейчас. — Ты ведь знаешь, что она будет не одна, — говорит тихо, почти ласково. — Ты велела мне охранять женщин! Я не… я не... Я чуть не задохнулся от злости. — Я сказала собрать всех здесь. Но ты ведь не думал, что горстка пастухов с вилами выстоит против вооружённых головорезов? Лучше бы я задохнулся. Я пытался не думать об этом. Но правда ударила — не в лицо, в сердце. Обжигающая, как раскалённое железо. — Ты… знала, — хриплю. — С самого начала. Жрица молчит. Не отводит взгляда. Всё сказано. Всё решено. Меня трясёт — не от страха, от ярости. Как я мог не видеть? Как послушался? Я сам их сюда согнал. Сам! — Ты подлая тварь… — прошептал я, вжав ногти в ладони. Она качает головой. — Нет. Я просто верю. А ты — ещё нет. Но поверишь. Позже. — Когда всех вырежут? Когда я вернусь — если вернусь — и найду пепел? — Если ты не выживешь, то всё это не имело никакого смысла. Твоя деревня, моя деревня — вспыхнули и погасли, растворившись во тьме вечности. Всё это время она, будто издеваясь, приглашающе придерживала доски на окне, через которое исчезла малявка. Я смотрел на них, как на пасть зверя, в которую сам должен влезть. — Значит, если я выживу — всё это будет иметь смысл? Их жизни? Боль? Смерть? — слова рвались из груди, уже не как обвинение, а как мольба: скажи, что да! Она лишь кивнула: — Только если ты выживешь. Ни слова о дочери. Ни слезинки. Словно она не дитя своё только что отправила на бойню, а щепку в огонь. Перед глазами всё плывёт: мать с сестрой, малявка с сосудом, учитель — может, уже мёртвый, отец. Жрица, будто сама уже сгорела, но всё ещё держит доски. — Ты... всё это ради него? — я киваю на стену над алтарём, где ещё недавно висел образ младенца с глазами, как у меня. Жрица молча смотрит. Только сейчас её взгляд стал казаться мне тяжёлым: — Ради того, как должно быть. Я прыгаю. Вылетаю наружу. Оцепенение проходит только когда я уже внизу, присел в высокой траве. Сердце бьётся в ушах. Где-то позади — крики. С другой стороны — лес. Малявка. Только на земле приходит осознание: теперь в опасности я сам. Слышу шаги — трое, за часовней. Срываюсь с места, не бегу — скольжу, сливаюсь с травой. Ползу к бугру. Колени в кровь. Дышу в землю. Пираты обходят часовню, орут, я едва разбираю их наречие, смеются, обещают спалить всех заживо, если девушки не выйдут сами. Я стискиваю зубы — хочется броситься на них, но я один. Без оружия. Всё, что у меня есть — дыхание, тени и время. Я должен выжить. Ради этой мерзкой малявки, которая всё время несла чепуху, вместо того, чтобы объяснить, что происходит. Ради этого проклятого смысла. Ради того, чтобы хоть кто-то знал, что произошло. Чтобы все эти жизни не были просто… как она сказала… вспышкой и пеплом. Я слышу, как старшую сестру пираты вытаскивают через окно. Глотаю слёзы и кровь с ссадины на губе. Отползаю дальше. Тихо, как тень. И тут в землю рядом со мной вонзается стрела. Сердце прыгает в горло, будто сейчас выскочит — но я заставляю себя двигаться. Не вставая, рывками, будто я животное, раненое и бешеное. Земля уходит вниз, я скольжу, цепляюсь за корни. За мной — визг, крики, охотничий азарт. Они — стаей. Я — один. Но я знаю эту землю. Они — нет. И вдруг — рыжая макушка в траве. Малявка. Они её тоже заметили. — Нет! — срывается с губ. Резкий поворот. Убежать — уже не вариант. Значит, отвлечь. Я вскакиваю, мчусь в сторону, машу руками, кричу, ломаю траву, подражаю их наречию: — Эй! Эй, сюда! Я тут! Что, нашли жертву по силам?! — пусть снова выберут меня. Но в неё, похоже, целились лучше. Дыхание рвётся, ноги ватные, но я замираю не от усталости. Я вижу, как она падает — не оступившись, не выронив свои проклятые свитки, а просто рушится вперёд, как подкошенная. Ни крика, ни вздоха. Трава смыкается над ней, и теперь я знаю, где она, только по яркому оперению стрелы — торчит, как поплавок на глади зелёного моря. Иду к ней — ноги не слушаются, земля будто колышется под ступнями. Но не дохожу. Вдруг понимаю: стало слишком тихо. И слишком темно. Поднимаю голову. Тень. Огромная. Живая. Она накрывает полдолины. И движется. Словно из моего сна, из центра кошмара, нечто летит над нами, заслоняя солнце. Пираты замерли. Больше не бегут, не кричат — только стоят и смотрят вверх. Их смех сменился тишиной, их задор — ужасом. Это не птица. — …дракон, — шепчу я. Не от страха — от неверия. Огромная чёрная махина опустилась передо мной, сотрясая землю, поднимая облачка пыли. Он нервно повёл шипастым хвостом из стороны в сторону, снёс небольшую рощицу, у которой я сегодня днём пас овец, и даже не заметил Я двинулся к нему, как под водой. Не потому что тяжело — потому что внутри всё дрожит. Это не страх смерти. Это страх чуда. Как если бы ты заглянул в глаза самому Времени и осознал наконец, насколько ты в действительности мал. Он ждал. Не шевелился. Только грудь вздымалась, огромная и гладкая как скала. Крылья сложены, но даже так заслоняли полхолма. Глаза — золотые. Я не просто вижу их — я чувствую его взгляд, обращённый куда-то внутрь меня. И вдруг понимаю: это не первая встреча. Я уже знал его. Он был в моих снах. Тенью в небе. В жаре кузни. В отблесках углей. Огонём, что никогда не жалил — звал. — Это ты… — выдыхаю я. Я делаю шаг. Потом ещё. И уже не боюсь. Он — не враг. А я — больше не безоружен.