Мой учитель видел странное

Ученик

О тяжёлом пути становления

Мой учитель видел странное. Он сказал нам утром, что видел кого-то верхом на Дрогоне — мы не поверили. А зря. Тем же вечером дракон спустился с неба рядом с нашим лагерем. Между его кожистых крыльев сидел всадник. Когда нас отправляли в экспедицию на руины старой Валирии, архимейстеры Цитадели ожидали от нас отчётов, проб и наблюдений. Мы с приятелем — всего лишь послушники, не завершившие и половины цепи, — мечтали о великом открытии: лекарстве от серой хвори или разгадке тайны Рока. Старый мейстер шёл ради долга, рыцарь — ради платы. Никто из нас не ждал невозможного. Но именно оно и нашло нас. Всадник казался молодым, несмотря на полностью седые волосы. Одет он был странно — ни то знатный, ни то простолюдин. Говорил на валирийском вольных городов, и мы понимали его с трудом. Он вытащил из нашей клетки рыжеволосую женщину — первую, кого мы здесь встретили без признаков заражения. В карантин её поместили скорее для порядка. Затем он велел нам собираться. Не предложил, не попросил — приказал. Это мы поняли без перевода. Под взглядом дракона никто не рискнул возражать. Всадник забрал мейстера, а рыжую оставил надзирать за сборами. Весь наш лагерь, кроме карантинных клеток, уместился в утлую рыбацкую лодчонку. Она неповоротливо ползла меж островов, задевая днищем невидимые в тёмной воде осколки развалин. Рыжая привела нас к скале, в которую спиралью вгрызались руины древнего Валирийского замка. Мы шли за ней по тёмным лабиринтам узких каменных коридоров, пока не оказались в крошечной комнате, где в свете единственной свечи наш мейстер уже склонился над постелью больной. Мы так и не поняли, что с ней. Поражённый участок кожи был крошечным — по нему можно было бы решить, что болезнь только началась. Но жар, лихорадка, бред — всё говорило о стадии куда более запущенной. Основного лечения начать не могли, пока она в таком состоянии. Всю ночь сбивали температуру. Под утро лихорадка отступила, и нам позволили немного поспать в соседней комнате. Больше мы её не видели. Разумеется, нас никто не отпустил. Нам дали выбор: служить или умереть, — и время подумать до заката. На попытку уточнить, кто мы теперь: гости, пленники или рабы, — нам ответили, что ни то, ни другое, ни третье. Гости не работают, пленники не выбирают свою судьбу, рабы не решают, как именно служить. Их извращённое представление о свободе ещё предстояло понять. Или принять. Нам объяснили, что мы можем присоединиться к любому цеху — если докажем, что принесём пользу, а не будем обузой. Мы переглянулись и назвались лекарями. В ответ лишь рассмеялись: мол, как лекари вы себя уже показали — женщина, за которой вы ухаживали всю ночь, умерла на рассвете. Сбитые с толку её внезапной смертью — ведь она явно шла на поправку — мы попытались объяснить, кто такие мейстеры и чем можем быть полезны. Но и это не произвело впечатления. Тогда всадник с серебряными волосами, усмехаясь, протянул нам странный камень и сказал: — Учёные или чародеи — мне всё равно. Сможете пробудить дракона — получите свой цех. Камень выглядел как камень, звенел как камень, падал и не разбивался, как камень — даром, что чешуйчатый. Драконье ли это яйцо или осколок древней лепнины с руин? Мы не знали. И не могли придумать, что с ним делать. Только чесали затылки под насмешки наблюдавших. — Ладно, — сжалился всадник. — Загадки природы, вижу, вам не по зубам. А справитесь с загадкой моего учителя? На этот раз он протянул нам, казалось бы, самый обычный тубус. Мы видели сотни таких в Цитадели, поэтому сразу узнали, хоть этот и был причудливо украшен. Подвох обнаружился быстро: тубус не поддавался ни одному привычному способу открытия. Мы вертели, нажимали, искали скрытые защёлки — безрезультатно. Наши старания снова вызвали лишь насмешки. Нам объявили, что мы будем расчищать завалы или восстанавливать разрушенные части замка: строить, чинить, таскать. Мейстер — стар для этого, значит, будет нянчить детей. Оставаться здесь навсегда мне не хотелось, но и умирать — тоже, так что мне хватило и пары ударов сердца, чтобы сделать выбор. А вот наш рыцарь весь оставшийся день бурчал, что сыну лорда не пристало заниматься чёрной работой. Ни увещевания мейстера, ни здравый смысл на него не подействовали. Когда на закате местная красная жрица спросила нас: — Valar morghūlis? Мы все произнесли: — Valar dohaeris. Все, кроме него. Он молчал. Его обыскали, сняли кирасу, сапоги — и в одном исподнем подвели к краю веранды, где каменное ограждение давно обрушилось. Одна быстрая подсечка — и он исчез. Никаких слов, никаких церемоний. Никто не скорбел. Но и не радовался. Ужин продолжился, будто ничего не случилось. После я тоже старался не думать о нём. Но временами, придя с тяжёлой смены, закрывая глаза перед сном, в темноте я снова слышу тот вскрик, плеск внизу и шум волн. Порой я так уставал, что мне казалось, что завтра я тоже промолчу в ответ на вопрос жрицы: “Valar morghūlis?”. Но горячий ужин, спокойный сон и сытный завтрак раз за разом делали своё дело и каждый рассвет с моих губ рвалось: “Valar dohaeris” — ещё поживём. Так мы с приятелем работали и потихоньку изучали замок. Как у дикого улья, у него нет ни врат, ни стен — лишь террасы, балконы, арки, и всё — обращено внутрь. Нам сказали, что когда-то здесь отдыхали лорды, но теперь этот камень живёт трудом. Люди здесь не просто выживают — они вытачивают свою жизнь из скалы. Все работают так, будто бояться хоть на секунду остановиться и задуматься. В глазах — что-то, чему не учат в Цитадели. Надежда? Одухотворение? Красная женщина назвала это "выбором". Да, наверное, это слово подходит лучше всего. Я никому об этом не говорил, даже мейстеру, но по началу часто мысленно перебирал пути к бегству. Стражи как таковой в замке нет — лишь дозорные, которые следят за сигналами с внешних островов и за тем, чтобы заражённые не переплыли узкие проливы. Но и лодок тоже нет. Даже нашу забрали. Разрешение пользоваться лодками есть только у тех, кто работает за пределами замка: пастухов и разведчиков. Они меняются раз в месяц ночью — просто внезапно исчезают одни и появляются другие. Новичков среди них не бывает. Говорят, кто-то когда-то пытался тайком построить плот. Обычно потом добавляют: «Valar morghūlis». Но даже если отплыть — куда? Вокруг только руины, дымное море и проклятые земли, которых избегают даже пираты. Я перебирал, прикидывал, отметал никудышные планы побега. Никакого выхода я не нашёл. А может, и не очень-то искал. Здесь, как ни странно, было не так уж и плохо. Сначала среди рабочих нас называли хилыми — и не зря. Потом — ленивыми, уже с усмешкой: просто мы старались работать не с рассвета и до заката, а головой, как привыкли. Когда нас отправили расчищать обвалившийся коридор, мы не стали таскать тяжести на горбу, а организовали цепочку из людей и передавали камни из рук в руки. Закончили быстрее и никто при этом не надорвался. А когда нужно было срочно помочь рыбакам перетащить всё с нижнего уровня до прилива, мы не рванули с ящиками, а быстро починили старый подъёмник и добавили противовесы, чтобы меньше зависеть от мышц. Через пару месяцев прораб начал украдкой спрашивать: а как бы вы сделали по-своему... по-ленивому? Нашему мейстеру тоже грех жаловался на жизнь. Он в своей стихии: мейстер всегда обожал детей, обожал учить. Будь мы в Цитадели, через пару лет кто-нибудь из его учеников мог бы заслужить первое звено. Но здесь всё иначе. Уже в следующем году большинство из них отправятся в цеха — помогать родителям. Больше никаких уроков, никаких общих игр. Между цехами, хоть и не было вражды, дружбы тоже особой не водилось. Всё упиралось во власть. Сложная процедура голосования, придуманная будто бы ради справедливости, время от времени превращала замок из единого живого механизма в ведро со змеями: каждая, ослеплённая яростью, норовит сожрать остальных — но чаще просто кусает свой же хвост. Лекарями нас тут, конечно, не признали, но лечить не запретили. Постепенно к нам потянулись с недугами. С серьёзным — к мейстеру, с мелочами вроде вывихов, ожогов и порезов — ко мне с приятелем. Удивляло не столько то, что к нам вообще шли после той ночи, сколько то, что шли не все. Многие по-прежнему предпочитали обращаться к жрице, хотя у той из методов лечения: Прах Тени, пиявки и молитва. О ней ходили легенды — будто возвращала из мёртвых. Я не видел. Зато видел, как она щедро сыпет чёрный порошок галлюциногена всем без разбора и утверждает, что это "для облегчения боли и связи с богом". После такого любой посчитает, что переговорил с Р’глором с глазу на глаз и даже услышал в ответ, что всё будет хорошо. Приглядевшись к здешним людям получше, я в итоге понял, что не видел более разношёрстной компании даже в портах вольных городов. В местном храме царил хаос верований: среди каменных яиц и мерцания красных свечей я различил символы почти всех религий, о которых слышал, и ещё несколько, которых не смог узнать. Подношения приносили даже Неведомому — его фигурка пряталась в углу. Но больше всего здесь верили в него — драконьего всадника. У него был отдельный, самый большой алтарь с искусно написанной картиной. Почему на ней он маленький, голый и на руках у старика больного серой хворью — я пока не понял. Как не понял и того, кто он для них: бог, сын бога, маг, мессия? Мейстер позже признался, что считает его потомком Таргариенов, скрывшихся после восстания Баратеона. На мой взгляд, это самая правдоподобная версия из всех. Меня мало интересует вера, но я часто провожу минуты, ворованные у работы, в храме из-за тубуса. Его хранили здесь, под картиной. Я изучил его вдоль и поперёк: металл — идеален, сплав не мутнел, не ржавел, почти не царапался. Половинки цилиндра должно быть держит резьба — всё как у обычного тубуса для свитков, но… Не открывается. Внутри что-то блокирует поворот. Одну половину украшали гравюры с мотивами тьмы и смерти, другую — жизни и света. На каждой половине было по надписи, и ни одна не помогала. Одну я перевёл: «найди начало у круга». Вторая вроде тоже записана на валирийском, но полнейшая тарабарщина: «Es ta kāho, sed flāma», — ни одного знакомого слова. Я тряс тубус, стучал, водил над свечами, посыпал пеплом — ничего. Не знаю, что именно всё ещё вело меня сюда: упрямство, любопытство, глупая мечта основать свой мейстерский орден или просто повод спрятаться здесь ненадолго под предлогом молитвы? Сегодня вечером я снова пришёл в храм — проверить одну гипотезу. Кажется, я понял, о каком круге речь. Геометрически круг — это вращение отрезка, значит… Я осторожно положил тубус на пол и раскрутил. Рисунки замелькали: свет сменял тьму, жизнь — смерть. Металлический цилиндр очертил полный круг в пыли и пепле. Я замер, всматриваясь — но прежде чем успел понять, сработало ли, у входа раздались шаги. Я схватил тубус и неуклюже поклонился: в храм вошёл всадник в полётной одежде, со спутанными серебристыми волосами, в которых застряли сухие веточки и листья. Он буркнул: — Я ненадолго, — и вытащил из-за пазухи пучок завядших полевых цветов. Не сказав больше ни слова, он подошёл к овцеголовому идолу, положил цветы к его ногам и провёл двумя пальцами меж скрученных рогов. Было в этом что-то странно-неправильное, будто одно божество принесло дары другому. Возвращаясь к выходу, он заметил у меня в руках тубус и усмехнулся: — Всё не даёт покоя? Забудь. Будет вам, лекарям, цех. Ну, если остальные проголосуют, конечно. Ты же знаешь, не я решаю. Я сделал вид, что не слышу лукавства в его словах, и робко поинтересовался: — Что, уже доложили? — Жрица мне всю плешь проела: запрети им лечить. И если уж она так волнуется — значит у вас неплохо выходит. А сосуд… Он глянул снова, чуть мягче. — Может, механизм давно сломан. Осмелев возможно чуть больше, чем следовало, я решился спросить: — А надпись? Вот эта. Я не знаю таких слов: “Эс та кахо, сед флама”. — Это лхазарянский. “Ты не пепел, а пламя.” У них нет письменности, учитель записал, как мог. — Тубус сделал ваш… учитель? “Разве у бога может быть учитель?” — пронеслось у меня в голове. Но я хотел воспользоваться моментом до конца, поэтому спросил: — Вы хорошо его знали? — Не очень-то. А вот он меня — да. Даже будто слишком. Это ведь обо мне. Он откуда-то знал как всё обернётся, хотя умер до того, как всё случилось. Оставь это. Многие до тебя пытались его открыть. Я даже бросал его в огонь, после этого внутри что-то гремит — но и только. Я крутанул пыльный тубус в руке: то “пламя”, то “круг”, то свет, то тьма — сменяли друг друга. — Что если… — выдохнул я и бросил тубус в огненную чашу у алтаря Р’Глора. — “Ибо ночь темна и полна ужасов,” — произнёс всадник, стоя у меня за спиной. Хоть он и не выглядел разгневанным, я всё же пожалел, что не нашёл более подходящего источника огня и заметался — чем достать? Но тут всадник молча сунул руку в огонь. Я в ужасе чуть не вскрикнул. Он же как ни в чём не бывало вытащил тубус и потряс, показывая, как внутри что-то загремело. — Скорее, — отчего-то шёпотом сказал я и жестом показал. — Надо раскрутить. Пока не остыл. Всадник подчинился, улыбнувшись то ли моему безумию, то ли дерзости — здесь обычно приказывает он. Тубус, ещё горячий, завертелся на полу. Он очертил в пыли новый круг, и вдруг… Щелчок. Едва слышный, но я его почувствовал кожей, как судорогу. Мы замерли. Всадник медленно, с недоверием, взял тубус в руки и повернул верхнюю часть. Та пошла мягко, с глухим скрипом старого, но целого замка. Струйки пепла, высыпавшиеся из открывшегося цилиндра, заскользили у всадника меж пальцев. Я испугался, что содержимое испорчено и все усилия были зря. Пока всадник завороженно смотрел на свою перепачканную руку, я выхватил у него половинку цилиндра, обжёг ладонь, и — вот оно! Внутри, под пеплом, бережно свернутая ткань. Картина. Края холста истрёпаны, местами опалены. Я развернул полотно обеими руками. Рисунок был потрясающе точен: молодой мужчина с серебристыми волосами в короне из сухой лозы восседал на полуразрушенном каменном троне, и повсюду скорлупа огромных чешуйчатых яиц. Из них, очевидно, кто-то вылупился. — Это… — начал я. Мужчина с картины был не просто пугающе похож на всадника. Он был в точности им и не только лицом: на нём та же одежда, что сейчас, те же ветки в волосах, которые я случайно принял за корону, на коленях у всадника-с-картины лежали половинки тубуса в точности такого, какой мы с ним настоящим только что открыли. Всадник долго смотрел в лицо нарисованному себе в каком-то странном молчаливом узнавании. Затем провёл пальцем по нарисованным чешуйчатым черепкам и задумчиво произнес: — Может это и есть ответ? Он обвёл взглядом храм: красные свечи, идолы чужих богов, и валяющиеся у подножий алтарей десятки драконьих яиц. Затем глянул на меня — и в это мгновение я почти поверил в него. На секунду я увидел перед собой уставшего бога, что принял свою судьбу. Прежде чем приказать мне собрать все драконьи яйца, он сказал куда-то сквозь меня, кому-то по ту сторону реальности: — Я не пепел, а пламя.