Мой учитель видел странное

Неофит

О слепой любви к кумиру

Мой учитель видел странное. Он увидел бога в огне, но смог запечатлить его, только когда сам стал пеплом. Я и не задумывался, зачем она меня позвала — просто радовался, что ей понравилась заколка, на которую я убил несколько вечеров. Мы шли по узким улочкам, где каменные дома заслоняют небо, а воздух пропитан дымом и пряностями. Стоило бы догадаться — такая, как она, никогда не посмотрела бы на простого кузнеца, смастери я ей хоть тысячу безделиц. Но тогда я не думал. Я шёл за ней. Она вела меня вперёд, туда, где смутно мерцали свечи храма. У входа она улыбнулась — лукаво, чуть смущённо, будто случайно перепутала поворот и теперь просто ждала, когда я предложу ей другую дорогу. Внутри было тепло, огонь колебался, отбрасывая на стены тени жрецов. Один из них посмотрел на нас. В его взгляде было нечто странное — не то пристальный интерес, не то скучающая насмешка. Я узнал его. О нём говорили разное: безумец, пророк, еретик. Он жил в храме, носил выцветшую рясу, но поговаривали, что он богаче господ. Не проповедовал, не звал за собой, но учеников у него было больше, чем у всех жрецов города вместе взятых. Он собирался написать бога. Или уже написал. Никто не видел картину, и в то же время её видели все — наброски расходились по городу, как пламя по сухой траве. Но саму работу он держал в тайне. Жрец жестом подозвал нас к себе, развернулся и, не дожидаясь, скрылся в дверном проёме. Огонь нехорошим блеском отразился в её глазах и она, будто забыв обо мне, не оглядываясь, убежала следом. В мастерской пахло древесной стружкой, маслом и чем-то, что оставляло на языке металлический привкус. На столе лежали развернутые чертежи — сложные, хитроумные, с линиями, что переплетались так, будто их вывел не человек, а сама судьба. Жрец спросил, едва взглянув на меня, смогу ли я сделать это. Я пробежался глазами по рисункам. Это было невозможно. Никто не способен на такую тонкую работу. Никто не мог даже нарисовать это. Так я и сказал ему. Жрец замер. Затем усмехнулся, но в этой усмешке было что-то острое, режущее. — Хочешь сказать, я бог? Я пожал плечами и дерзко ответил: — Скорее ты хочешь, чтобы я так думал. Он нахмурился, медленно выдохнул, а потом, повернулся к ней. Она ловила каждое его движение. Он молча провёл пальцами по её плечу, поправил складки ткани, взял за подбородок, повернул лицо к свету. В его взгляде не было ни восхищения, ни желания — только оценивающий холодный интерес повара, что пришёл в мясную лавку за лучшей вырезкой и понял, что придётся работать с тем, что есть. Но она. Она будто забыла дышать, боялась спугнуть мгновение. Не отводя глаз, жрец достал нож, провёл лезвием по ладони. Кровь стекла на пергамент. И кисть ожила в его пальцах. Я смотрел, как из капель, мазков, угля и охры рождается лицо. Её лицо. Она смотрела на него так, как никогда не посмотрит на меня. Но я ревновал не её. Рождение шедевра завораживало сильнее, чем натура, с которой его писали. Казалось, ещё миг — и девушка с пергамента вздохнёт, заморгает, поправит выбившуюся прядь. В тот момент я думал только об одном: мне следовало прийти одному. Жрец закончил. Посмотрел на работу, пренебрежительно смял лист и бросил в огонь. — Пустое, — сказал он. — Но мне довелось создать нечто стоящее. Может, и тебе удастся однажды? Он подвёл меня к раме, укрытой пыльной тканью. В его глазах горело предвкушение. Он хотел меня поразить — не зная, что я уже готов согласиться. Ткань упала. Время сжалось, замерло. Я смотрел на полотно и снова спрашивал себя: кем надо быть чтобы так рисовать? Картина сияла. Не просто отражала свет — она сама светилась, словно вкраплённая в краски позолота не была лишь металлом, а хранила в себе отблеск божественного огня. Огня, что рождал жизнь, а не пожирал её. Старец в красном выходил из этого пламени, держа на вытянутых руках младенца. Одна его ладонь живая, вторая — мёртвая, растрескавшаяся, как пересохшая земля. Но не он был центром картины. Младенец. Светловолосый, невесомый, с кожей, что будто сама излучала свет. Его взгляд не был детским. Он не пугался огня, не искал защиты. Он смотрел на меня осознанно, внимательно, как истинное воплощение бога. — Я покажу тебе его. Во плоти. Если сделаешь, что я прошу. И я ушёл за ним. Мы оба ушли. Шли долго. И за нами шли другие. В каждом городе, в каждой деревне к нам присоединялись люди. Мы не проповедовали, не уговаривали — они шли сами. За ним, как и мы. Они верили, что он нашёл бога, а значит сможет и их привести к нему. Его жизнь казалась чистым огнём самоотверженности — ни суеты, ни соблазнов, лишь преданность высшей воле. Он ел простую пищу, носил поношенные одежды и никогда не искал утешения ни в роскоши, ни в женском взгляде. Казалось, его сердце вовсе не знало эгоизма, а гордыня обошла его разум стороной. Он не жаждал славы, не принимал даров, не заботился о своём удобстве. В его смирении видели знак избранности, в его гении — след руки самого огненного бога. Она шла рядом с ним, почти касаясь плеча. Ловила каждое его слово, каждый взгляд. Я же брёл позади, среди сотен других, растворяясь в общей массе. Учитель не знал моего голоса, не помнил моего имени. Я завершил сосуд, выполнил его волю, но остался невидимкой среди тех, кто звал его своим пророком. Она была рядом. Я — лишь частью толпы. Я молчал. Я не осмеливался даже приближаться. И с каждым шагом что-то внутри меня вскипало и шипело, словно раскалённый клинок, брошенный в ледяную воду. Бог жил в затерянной среди скал деревушке на восточном побережье Валирийского полуострова. Мы увидели его среди других детей — босых, веснушчатых, загорелых. Ему было от силы лет пять. Он не сиял, не парил над землёй, не вещал с вершины холма. Мальчишка просто сидел в пыли, хмуро глядя на нас из-под прядей слишком светлых волос, и с тем же сосредоточенным видом, с каким пророки внимают откровению, ковырял пальчиком в носу. Пастухи, что растили его, не ведая, кто перед ними, встретили нас с недоверием. Они требовали, чтобы мы ушли. Их можно понять: к тому времени наш караван разросся до размеров кхаласара. Но потом они зашли в шатёр к ней. Когда вышли — споров больше не было. Я даже не удивился. Она всегда знала, как заставить мужчин забыть, зачем они пришли. Жрец никогда не говорил перед толпой. Но в ту ночь он собрал всех у огня. Многие, как и я, увидели его вблизи впервые с тех пор, как мы начали этот долгий путь. Он выглядел больным и старым, будто прошёл дорогой в разы длиннее, чем мы. Душащая немощь чувствовалась в каждом его движении, а глаза неподвижно уставились куда-то вдаль поверх лиц, обращённых к нему. Он рассказал нам всё от начала и до сего дня. О боге, что родился в огне. Об учителе нашего учителя, что спас бога и спрятал в долине у пастухов. И о том, что однажды мы снова обретём дом, который у нас когда-то отняли. Он явил перед нами картину — ту самую, которую прежде видели лишь избранные. Полотно медленно разворачивалось из недр сосуда, созданного моими руками и его великим гением. Море последователей на берегу волнами впадало в трепет. Они замирали, плакали, молились, одержимые неописуемой смесью восторга и благоговения. Я должен был гордиться. Я создал сосуд, что хранил этот шедевр, был причастен к его рождению. Но вместо этого внутри меня разрасталась лишь выжженная пустота. Картина и сосуд больше не были тайной. А значит, и я больше не принадлежал к числу исключительных. — Перед смертью я успею отвести вас в священное место, — громко сказал жрец, выводя последователей из экзальтированного транса. — Но дальше вы пойдёте за богом. Я долго не мог заснуть, раздумывая идти ли мне со всеми в руины Валирии искать пепел, из которого родился бог, ведь я исполнил своё предназначение и мне больше нечего было предложить. Она пришла за мной в ночи. Такая же красивая как в первый день, когда я её увидел и такая же пустая внутри, как и всегда. Как ещё один сосуд. — Он хочет видеть тебя, — бросила она мне с раздражением. Проведя всё это время с ним, она не хотела делить его со мной ни одной паршивой минуты. Хотел бы я сказать, что мне всё равно, но сквозь усталость и сомнения, во мне дрогнуло что-то забытое, и сердце всё же сорвалось с цепи. Я не знал, что он скажет, не знал, зачем я ему понадобился, но одна мысль, что учитель вспомнил обо мне, разожгла в душе слабый, предательский огонёк надежды. Надежды быть снова нужным ему. Шатёр оказался настоящими покоями уставшего властелина, а не убогим пристанищем аскета, каким учитель мне виделся всё это время. Пол устилали толстые дорогие ковры. В воздухе висел тяжёлый, удушливый запах благовоний, вина и гниющих фруктов. Весь шатёр казалось слабо мерцал в неверном свете свечей, что отражался в позолоте, которой было слишком много для того, кому богатства были ни к чему. По углам валялись смятые подушки. Шёлк на их наволочках напомнил мне её кудри, и я вдруг подумал, что она в этом шатре смотрела на него снизу вверх явно не только в молитве. Учитель был слаб. Его глаза, некогда острые и цепкие, теперь ничего не видели. Твёрдая рука, дрожала. В этот момент он был больше похож не на харизматичного красного жреца, который увёл за собой десятки людей наблюдать за взрослением бога на краю света, а на огарок свечи, что выполнил свою задачу и теперь догорал за ненадобностью. — Ты солгал перед лицом бога, — тихо сказал он. — В нашей миссии мы не можем позволить себе прощать клятвопреступников. За то, что ты сделал, стоит карать смертью. Я не понял. Я хотел объяснений. Я просил прощения за грех, которого не осознавал. Ведь я делал всё во имя бога и учителя: я отдал всё, что у меня было, я бросил дом и семью, я сносил все тяготы паломничества, я смирял тщеславие и не просил для себя внимания больше, чем мне было даровано. В отличие от… — Ты клялся хранить устройство сосуда в тайне, — прохрипел он. — Но ты создал второй. Зачем? Я рухнул на колени, умоляя о милосердии. Все эти месяцы я подспудно надеялся вернуть его расположение, я хотел усовершенствовать сосуд, доказать свою ценность. И я создал ещё один, стремясь сделать его неуязвимым — для огня, воды и чужих замыслов. Но что, если бы он всё же попал не в те руки? Я рыдал, проклиная свою гордыню. Но учитель лишь улыбнулся. — Всё, что ты сделал, было по его воле. Жрец велел мне спрятать в этом сосуде настоящую картину и никогда никому её не показывать. Я больше не понимал его. Он называл своё искусство ничем, но не переставал творить. Говорил, что всё во власти бога, но сам вершил судьбы людей. Обвинил меня во грехе — и тут же похвалил. Всё, что вело меня за ним, оказалось не истиной, а игрой толкований. Толкований безумца, забывшего, что сам раскрыл своё творение миру. Учитель тихо рассмеялся. — Всё это — ложь. Я только сейчас смог понять, как написать бога, да вот вконец ослеп. Но ты дорисуешь картину за меня. Я покажу тебе! Он протянул мне свиток. Я развернул его — и в тот же миг понял, почему его следовало скрыть. Я не мог это принять, но и отвергнуть не осмелился. Страшнее всего было осознание: всё прочее — лишь отражения, искажения, догадки. А это… Это, возможно, и была истина. Юноша на картине был прекрасен. Той мягкой, хрупкой красотой, что вызывает восхищение, и той, от которой сводит живот ледяным страхом. Он сидел на троне, который не был троном: всего лишь груда камней, когда-то бывшая чем-то величественным. Его волосы — серебряная дымка — цеплялись за сухие лозы венца. В уголках рта застыла тень улыбки ни насмешливой, ни доброй, просто... жуткой. Поза его была расслаблена, но в этой расслабленности таилась угроза. Глаза фиолетовые, глубокие, жёсткие, смотрели не просто вперёд — они смотрели прямо на тебя. Не сквозь, не поверх, а в самую суть. В этом взгляде не было ни эмоций, ни сомнений. Только знание, что ты уже проиграл. От картины хотелось отвернуться, но ты не мог из животного страха повернуться спиной к хищнику, что уже решил тебя убить. В тени трона клубилось что-то живое — смазанные тени, слишком упорядоченные, чтобы быть ошибкой. То ли образы людей, то ли лишь очертания чего-то, что вот-вот проявится. На первый взгляд, в картине не было движения. Но чем дольше смотришь, тем сильнее казалось, что что-то меняется. На коленях у юноши лежал в точности такой же сосуд, что я месяцами скрывал в своём заплечном мешке от всего мира.