Мой учитель видел странное

Художник

О выжигающей разум и душу идее

Мой учитель видел странное. Он видел, как из смерти и пепла в самом тёмном из мест родился бог света. Вообще-то я не красный жрец. И учитель у меня когда-то был другой. Бывший раб, выкупивший себе свободу искусством. Он обещал мне, что и я смогу. Когда придёт время. Когда его рука ослабеет и он больше не сможет держать инструмент. В те времена у меня был кров. Ужин каждый вечер. Ремесло, которое прокормит до старости. На что жаловаться? Разве что ошейник натирал кожу в жару до крови. А потом пришла беловолосая узурпаторша и в одну ночь я стал свободен. Свободен спать в сточных канавах, питаться отбросами и добывать себе одежду, снимая её с трупов. Так я и нашёл эту красную рясу. Так я и превратился из художника в проповедника. Людям нравятся красивые речи. Неплохо подвешенный язык, несколько заумных пословиц на старом валирийском — и толпа готова подкинуть пару медяков. Иногда я менял рисунки на хлеб и вино в кабаках. Лучше всего шли грязные тряпицы с обнажёнными девушками. Благо мне удалось поселиться на чердаке местного борделя, и с тех пор я никогда не задумывался о том, где найти подходящую натуру. Шлюхам нравится, когда их рисуют. Своих новоиспечённых собратьев в красных одеяниях я старательно избегал. В отличие от бывших рабов, их не обманешь испятнанной рясой и речами о том, что все мужи смертны. Но этот старик застиг меня врасплох. Он возник из теней толпы, тараща безумные глаза, и поведал, что у Владыки света на меня появились планы. Я попытался отбрехаться и уйти с переулка, но он вцепился единственной рукой в мой локоть и потребовал, чтобы я вместе с ним взглянул в пламя. Жрец невнятно бормотал, подвывая, затем высыпал что-то в пламя, и с лихорадочным воодушевлением спросил: “Видишь?”. Я мог бы соврать, но не знал, что именно он хочет услышать. Разочарованно вздохнув, он принялся снова бормотать то же самое на старом валирийском. Что-то про тьму и свет, жизнь и смерть — похожее и я выдавал на потребу толпе, только с бо́льшим артистизмом. Старик снова высыпал горсть какой-то пыли в огонь. “Видишь?” — в этот раз он скорее потребовал, чем спросил. Но пламя оставалось для меня лишь пламенем. Тогда одним резким движением он схватил меня за шею и придвинул лицо вплотную к огню. В нос ударил запах опалённых бровей. “Смотри!” — приказал жрец. Не знаю, что за порошок он там жёг, но я увидел. Образ был чётче, чем то, что я видел прямо перед собой, прекраснее, чем любая из моих фантазий. Я истратил всю ночь и все запасы угля, пытаясь его зарисовать. Но юноша выходил чересчур женственным — наверное я слишком долго рисовал шлюх, — полуразрушенный каменный трон, на котором он восседал, из раза в раз получался больше старым рваным креслом, а венец из сухой лозы — клубком червей в его волосах, цвет которых я и не надеялся передать. А фон? Там что-то было. В тени трона клубились неясные тени. Что-то ускользало от взгляда, стоило мне попытаться вглядеться. К утру я понял, что никогда не сумею изобразить увиденное. Я вышел на улицу, собираясь найти того жреца, но оказалось, что он уже ждал меня. Я умолял его показать мне этого юношу снова, но старик сказал, улыбнувшись, что владыка не привык повторять дважды. Тогда я соврал, что уверовал. Это было не так уж и далеко от правды. Я всегда мечтал создать нечто великое, но только теперь понял, что всю жизнь рисовал лишь бледные тени чужих снов. А в пламени мне открылось совершенство — с тех пор каждая линия, что выходила из-под моей руки, казалась грубой, омерзительной пародией на истину. Старик сделал вид, что поверил мне и мы вместе отправились в паломничество. По дороге он учил меня, чему мог: молитвам, медитациям, огненным обрядам. Учился я плохо. Он рассказывал, как потерял руку — я не верил. Иногда мы молились, но я больше ничего не видел в пламени. Дорога была тяжела, и я всё чаще жалел, что поддался на колдовство красного жреца. Я уже был готов бросить его в очередной южной деревушке, но тогда огонь показал мне малыша, такого же светловолосого, как и тот юноша. Он прильнул к груди смуглой женщины. Я пытался выведать у учителя смысл этих знаков, но он лишь отмахнулся: теперь это моя ноша, а толковать чужие видения — глупая затея. Если бы Р’глор желал его понимания, он показал бы это ему, а не мне. В итоге, я всё же выбрал продолжить путь. Мои и без того скудные сбережения быстро закончились. Верующие стали скупее, шлюхи из под моего угля выходили всё паршивей, а старик сдавал на глазах. Нам повезло встретить рыбака, который согласился переправить нас на лодке к пастухам, живущим у самых руин Валирии. Я радовался, что не придётся тащить учителя по скалам. Если бы тогда я только знал… Последний уютный ночлег мы нашли там, где никто не должен был жить. Долина, спрятанная меж острых скал — секрет, который мир забыл. Деревня, что не значилась ни на одной карте, открылась передо мной внезапно: зелёный карман жизни среди безмолвных утёсов, окружающих её, словно ладони, заслоняющие огонь от ветра. Здесь время текло иначе. Люди пасли своих овец, пекли пресный хлеб и не говорили ни слова о том, что лежало за горами. Они не задавали вопросов и не ждали ответов, а жили так, словно боялись, что однажды кто-то напомнит миру об их существовании. Я узнал его сразу. Светлые волосы, бледная кожа — тот самый ребёнок из пламени. Но теперь он был настоящим, тёплым, живым, прижавшимся к лхазарянке. Я думал, что мы пришли, но учитель только покачал головой: завтра выходим на рассвете. Родители мальчика накормили нас, дали ночлег. Весь вечер я изучал малыша, пытаясь понять, зачем Владыка показал мне его. Он выделялся — слишком светлый, слишком чужой среди смуглых братьев и сестёр, но больше в нём не было ничего необычного. Пока женщина укладывала детей, жрец передал мужчине мешочек. Монеты тихо звякнули в ночи, но я услышал. Мы могли бы потратить их на еду, на постоялый двор, на лодку — но он отдал их этим людям. Я готов был задушить старика голыми руками. Он заметил моё бешенство, но лишь ухмыльнулся и лёг спать спиной ко мне. На следующий день мы шли туда, где дороги давно кончились, там остались лишь камни да редкие следы козьих копыт. Берег был рваный, словно рана, опалённая огнём. Волны бились о сломанные башни, что клонились к морю, будто вслушиваясь в голоса прошлого. Я спотыкался, старик едва тащил ноги. Мысли сгорели в усталости, остались лишь чёрные скалы, серый песок и воздух, тяжёлый от соли, пепла и забвения. Я едва дотащил старика до вершины пригорка и замер. Перед нами лежала огромная каменная чаша, спрятанная среди руин и непредсказуемого рельефа. Жрец снова сказал, что мы почти пришли. Он твердил это два дня подряд — я не слушал. Когда мы добрались до центра, он попросил взглянуть в пламя — я не ждал уже ничего. Молитва, повторённая тысячу раз, давно потеряла смысл. Но Владыка всё же заговорил со мной. Я видел. Пламя, что вплетёт в мои пальцы судьбу. Кисть, что выведет лик, обращающий к себе души, подобно солнцу. Тени ещё не родившихся, что потянутся вслед за ним по мёртвым землям. Я бросился рисовать. Пеплом. Углём. Кровью. Когда я закончил, тело учителя уже остыло. Следующий день я потратил на то, чтобы исполнить обряд как полагается. После я глянул на свою работу — погребение удалось мне лучше. Мне нужны краски. В большом городе я найду их. Но прежде чем отправиться в обратный путь, я взял немного пепла с этого проклятого и святого места. Я не стану растрачивать его в ритуалах — нет. Прах узурпатора, однажды сломавшего мне жизнь, и учителя, подарившего мне новую, станут пигментом. Им я напишу бога на лучшей из своих картин.