Письма к глубоко уважаемому Мансиньору Олафу.

Доброго дня, высокопочтеный Мансиньор Олаф. Пишет к Вам, Ваш же воспитанник, Антуан, взявший фамилию мужей – Вингхлер. Пишу я к Вам 29 ноября. Мужья мои оказались людьми весьма замечательными и хорошими. В брачных узах жить совсем-совсем не худо. Я будто вновь стал малым ребёнком, за мной ухаживают, кормят и лелеют. И более того, за те десять дней, что я присутствую в их доме, моё бреное тело даже не наказывали, хотя, поводы были. Вот даже, двадцать третьего ноября я как умалишённый с лестницы свалился! Пытался трудиться как добропорядочный человек, мел снег с камня. Поскользнулся и полетел по крыльцу, с криками, пристыдить меня никто не пытался, что удивительно. Синяк со спины уже прошел. Господа мои, Храни их Боже, принесли мне мази разные, наказали мне лежать в кровати и не сметь вставать. Не посмел я их ослушаться, хоть и трудиться надобно! А вот ещё один случай, приходил портной, альфа, конечно. Мерки снимал, руками трогал. Ненарочно, но трогал. А я стою, как дурачок на табурете посреди комнаты, да плачу. Господа на диване уместились, я спиной к ним, благо, слез моих не увидели. И так наказания не избежать. Они для меня стараются, одежку хотят нашить, ежили я как избалованный буду еще рыдать в открытую так совсем порочным буду. Высечь меня мало! Все равно слезы мои увидели, на диван усадили, платками лицо моё утирали. А мне так стыдно! И в животе ноет. Густав проводил меня до покоев, спросил, не трогал ли портной лишнего. Не трогал. В те же сутки у меня пошли грязные дни. Господа мои не стали распоряжаться моим телом, так как велено природой. Они поили меня мягкими отварами, обтирали мою кожу маслами и всё время со мной говорили, по очереди заходя в мои покои и сменяя друг-друга. Я был уверен, что моя кровь прольётся на простыни, при первых признаках течных мучений. Ошибся, она так и не полилась. Меня жалели, упрашивали кушать, пить воду и жирное молоко, не выпускали из постели и почти не выпускали из объятий. Три дня моего забвения окончились и я смог вдохнуть полной грудью. Пред мужьями стыдно, все же долг я свой супружеский не исполнил. Надеюсь, что следующая течка моя выдастся более плодотворной и я понесу детишек от Господ… Фридрих и Густав безмерно ласковы со мною, книги носят омежьи, про путешествия, вышивку и пряжу разных видов и материй. Пока я был в болезни, портной нашил мне нарядов. Это и платья классические, как гимназийские, серенькие, нежно-голубоватые и даже белые. И более праздничные платья, разных разных цветов и фактур! А ещё домашние костюмы и рубашки ночные. Накупили мужья мои мне чулок шелковых, тапочки домашние (разбалуют меня, Господи, прости раба грешного, разбалуют) и сапожки новые, на выход. Как раз на снег и гололёд. Хожу правда как принц какой-нибудь: наряженный, в масле, развлеченный и начитанный. Даже не верится, что жизнь моя может быть такой. Возможно Господа мои слишком ко мне жалостливы, и вскоре захотят наказывать меня за пороки, но имеют на то полное право и слова я против не скажу, и не посмею об этом подумать. Я им так благодарен, Олаф, Вы бы лишь знали! Я так счалив, что супруг я их! Требуется сесть на пост, ибо вот уже Рождество подходит, но кормят меня до того сытно и сладостно! Диву даюсь, что можно так вкусно трапезничать. Правила я чту и читаю дважды в день, утром до завтрака, и вечером после ужина и до сна, как и было сказано, лишь в порочные дни не читал, не мог, и Альфы были рядом. Я стараюсь книгу не показывать, боюсь, что подумают не то. С сотни поклонов сбился! Позорище. Хочу попросить Господ сходить в храм на первое воскресенье декабря, в первый день поста, да боюсь, что откажут. Молюсь за Их и Вашу душу, Мансиньор Олаф, ежедневно и ежеминутно. Господа содержат лекарственную лавку, так интересно о ней беседуют порою, я заслушиваюсь невольно, более того, сами мне рассказывают, а коли я не понимаю объясняют спокойно, не стыдя! О травах, таблетах, болезнях. Они настолько умны и образованы, что сердце замирает! Вы не представляете, Мансиньор Олаф, как они интеллектуально развиты и сколько разного знают! Иной раз плакать хочется от того, как они умны. Мы гуляем с ними по саду каждый вечер, втроем или лишь один из братьев меня сопровождает. Я в шубке новой с подкладкой хожу нынче, но когда увидел — плакал солёными слезами, что дорого слишком мне такое носить. Стыдно! А Мужья мои все твердят, что в пору такое носить, и чтобы я не плакал. Господа меня касаются ненароком, нежно и ласково. То слезы утрут, то лба иль щёки губами коснуться, приобнимут, даже на коленях у них приучился сидеть, хоть и смущающе, но до того тепло и приятно. Мансиньор Олаф, я так счастлив сейчас, что в брачные узы с ними пошел! Я боюсь мужей, оно и верно, но уважение и доверие меня охватывает. Спасибо Вам, что предложили меня в супруги им, я буду бесконечно Вам благодарен. Многоуважаемые родители Фридриха и Густва написали к ним, мол, за то, что они взяли меня в семью, те подарят им поместье. Сами родители живут у теплых вод. Я так испуган. Одновременно с тем, они отзываются об этом так радостно, что спорить и говорить о своих излишних чувствах я не желаю. Да и неверно это, альфам своим, Мужьям, жаловаться, что тебе страшно или плохо. Боже, позволь мне быть хорошим супругом мужьям своим. Мы должны переехать в ближайший месяц. Мне так горько, я вышел в этом городе из Ока Божьего, да, пусть и жил я в стенах монастыря, почти не выходя, я люблю этот город. Но это пустое. Главное, чтобы мужья мои были рады. Там их родственники, дядья и братья двоюродные, о племяннике тепло отзываются. Поместье большое, с комнатами, столовыми и личным прудом! Я хотел бы, чтобы сын мой жил в своих покоях и веселился летом у частного прудика.. Боже, позволь сделать всё так, чтобы Альфы мои и детишки будущие были счастливы. Спасибо Вам, Мансиньор Олаф! За воспитание моей души, моего разума и за то, что читаете моё письмо это. Благодарю Вас за всё. Ваш воспитаник Антуан.