Письма к глубоко уважаемому Мансиньору Олафу.

23 ноября.

Проснулся с рассветом, помолился, выполнил поклоны. Личные служки, дворецкий, дворники, еще не встали, и я решил воспользоваться моментом, и показать Господам, что омега я хороший. Пошел мести крыльцо, хотел ещё завтрак приготовить, но кухарки уже трудились. Жаль, что пальто продувает, нужно заплатки сделать. Мету, а все без толку. Только снег убираю, новый опадает. Он мокрый, вязкий, липкий. Стою-тружусь, неожиданно с балкона окликают Господа. Требуют меня в дом, и с высоты ругаются бранью. У меня сердце в пятки ушло! Я с испугом поднял лицо в сторону шума, не удержался и упал на каменную лестницу, скатившись спиной. Встать сам не смог, да и юбочку вновь порвал. Лежу, вдохнуть сил не хватает, в глазах темно, будто ночь, и только звёзды горят. Очнулся я уже в гостином зале, лежа на мягком диванчике, рядом камин горит, а надо мною хлопочут. Обтирают тяжелое тело, гладят, шепчат что-то. Я думал, что слугам передан, что как очнусь наказание понесу — ошибся. Меня мягко обтирали травами в две пары рук, мужья. На лицах у них застыло беспокойство и даже страх. А я на них смотрю, и даже дышать к могу. Так близко, такие красивые! Я ведь до того на них смотреть не смел. Зажмурился крепко, захотел пошевелиться, встать в поклоне, да не смог, спину болью прошибло, что слезы по щекам покатилась. Да и они мне подняться не дали, уложили обратно на диван. Как оказалось, я потерялся в сознании, и перепугал их этим, а на спине теперь ушиб, и требуется мне теперь постельный режим. Я сначала хотел возразить, сказать, что мне нужно работать, но не посмел, только кивнул пару раз и замер опять. Жмурился и страшно, тяжело. Густав сел на диван, у моих ног, укрыл меня пледом, взял ноги мои обнажённые, ибо платье и чулки с меня сняли, оставили лишь нижнюю рубашку, да белье, а Фридрих у изголовья диванчика, в кресло, да волосы мои перебирать начал. Стыдно мне, что дышать не могу! Волосы у меня несвежие, концы секутся, да и цвета неказистого. Стопы у меня в язвочках мелких, всё ещё ноги болят, хотя более недели прошло, после того как я босой в кухне работал. По мне дрожь, они молчат, лишь гладят, ласкают. Мне тогда подумалось, что сейчас меня невинности лишат, но обошлось. А в грудине у меня комок скопился, и я невольно плакать начал, они переживать, что больно мне. Спрашивают, а я ответить не смею, только отрицательно мычу. Да жду, пока Господа по лицу ударят, чтобы я заткнулся, но ошибся. Фридрих слезы мои утер, и сказал, мол: "Мы знаем, что тебе сейчас страшно и больно. Но мы хотим, чтобы тебе было хорошо с нами. Хочешь плакать - плачь." А я от этого лишь больше плакать. Идиот! Какой я идиот!!! Я проплакал какое-то время, но выдохся. Принесли обед, я думал вставать нужно, не разрешили. Только устроили полусидя, но так, чтобы спину не напрягать. Подавали мне суп пюре, но сверху были бекон и сыр. Никогда такого вкусного не ел! Хлеба жареного подали, я ем, мне аж сладко, будто от меда. Они рядом сидят, сказали, что они отзавтракали, но чай попили с сладкими бисквитами. Вот лежу, думаю, может и правда мечты мои о конфетах не пусты? К Рождеству Христову, авось и сладкое есть буду, и не замечать. Боже, лишь бы не розгами секли, а ремнем, и счастье мне будет! Полдня с ними провел, они мне рассказывали, а я слушал, запоминал. Балаболить мне ничего, да и не требуется. Молча, может, за хорошего омежку сойду. Я думал, что Фридрих с Густавом - погодки, оказалось, что разница в возрасте у них больше, целых четыре года. Получается, что они старше меня на четыре, и восемь лет . С час назад, как меня оставили наедине в гостиной, и ушли работать. К вечеру обещали вернуться. Перед уходом, они помогли мне встать, и не смотря на моё дикое смущение, задрав рубашку, нанесли мазь на синяк, и вновь помогли лечь. Я подремал, запись сделаю, а далее, буду читать, что мне Господа оставили. Топят в этом доме тоже хорошо, почти жарко, с Монастырём юных омег не сравнить. Альфы сказали, что хотят купить мне одежды, я попытался отказаться, но видимо не получилось. Уже темнеет, Густав дал мне безумно интересную книгу! Про путешествия по морям, и про тропические леса. Никогда не слышал ничего подобного, про дальние страны. Там и про фрукты, и про морских тварей и рыб, даже картинки разные есть! Чудо. Должно быть, книжка дорого стоит. Пишу уж после ужина. Кормили вновь сытно, жирной рыбкой, да рисом. А я к своему стыду, не мог замолчать. Все говорил и говорил им про ту книгу, про то как она мне нравится. А потом вошёл один из слуг, и я как из забвения вышел, умолк. Альфы видимо, разозлились на меня, что я болтлив, начали говорить с нажимом, чтобы я закончил. Я не смог, расплакался, не смог доесть. Позорище. Три дня назад мог только на рыбу и мясо молиться, сейчас плачу, и не жру. Высечь меня мало! Пусто. Нужно ложиться ко сну, поклоны выполнить не смогу, спина не гнётся, но хоть молитву прочту и правила повторю. Спокойной ночи. Благослови на спокойную ночь, раба грешного Антуана и мужей его: Фридриха и Густава.