Сказочки~Песенки🎼

***

Просыпаешься… понарошку, В пеньи птиц утренней звезде?.. Там, где полночь чёрною кошкой Отражается в чёрной воде, Я свет лунный ловлю, обнимая. Звёзды — в волосы мне и в траву… Я живая? Жива я? Живая? Мыслю — двигаюсь — плачу… Живу?.. Мы с Русланом вываливаемся из переполненного автобуса на остановку. Мокрые почти насквозь. Встречающие Русины «коллеги» по группе, пялятся на нас с абсолютным недоумением. — Лык, а чё й то вы мокрые?! — наконец озвучивает общие непонятки Хмурый, самый колоритный «отщепенец», высокий смугловатый татарин с чуть раскосыми глазами. Я, на собственном примере, осознаю, до какой степени чуждо и даже враждебно люди могут воспринимать непонятное им или непонятное ими. Пока Руся распинается в старании доказать, что на том конце города, откуда мы приехали, сейчас хлещет ливень, и нужно было «этим тупым болбоёбам заглянуть в наш автобус, ~ там все и всё было мокрым», я начинаю стучать зубами от ветра. Да, на этом конце города абсолютно сухо. И очень холодно, особенно тем, кто промок до нитки… — Харе спорить! — восклицает мой «теперешний музрук», которого тоже бъёт крупная дрожь, — Вижу, вы прям пламенно желаете нам воспаления лёгких за то, что мы купили синтезатор?! А ну погнали ко мне, в тепло. И заткнитесь пока все… пожалуйста!

***

Родители Ру́си с его сестрой уехали на дачу, доубирать перед зимой… и мы вшестером: Лык, я, Гарик, Серый и Хмурый с Ангелом удобно разместились в тёплой гостиной — у обогревателя с вентилятором — в креслах и на диване. Синтезатор расчехлили, он сушился рядом, пока Лыкин без стеснения переодевался при всех в сухую одежду, заявив, что он не стесняется своего тела, тем более при коллегах по музыкальному цеху. Точно так же он не стеснялся тринадцатилетнюю меня… а я стеснялась. И, взяв выданные мне по доброте душевной, его старые застиранные джинсы, рубаху и тёплый свитер, вышла переодеваться в другую комнату, оказавшуюся комнатой Русиных родителей. Внушительного вида, почти взрослый, татарин Ринат взялся приготовить чай на всех и… чак-чак с мёдом из слоёного теста, которое нашлось в холодильнике. Похоже, он был своим в этой квартире, во всяком случае на этой кухне, точно… Когда я, переодевшись в «ковбойскую одежду», вышла в залу… все находящиеся там были поглощены беседой… или спором? О новой песне. Не было лишь «Хмурого кулинара»… и кареглазого красавчика-шатена «Ангела»… Мне стало любопытно… не гламурное подвывание Руслана «а фиг его знает, чё мне нравится, когда с тобою мне хочется расправиться», а тихий жалобный возглас, услышанный из коридора? — Из кухни: «и что будем делать, Рин?» Под звяканье посуды, шипение электрочайника… прозвучавший на контрасте низко, ответ «да если б я знал, Ангелочек», я подкралась ближе к приоткрытой двери и услышала… — Мать спрашивает «Павличек, что за парень бандитского вида с тобой вчера к дому подходил? Я с балкона видела.» Я ей говорю, что ты на класс старше учишься, а я тебе с физикой и химией помогаю… А она «как так можно, в десятом не знать того, что знают в девятом? И наружность…» Короче, послать мне захотелось её подальше, Рин. А ведь она меня любит. Она моя мать. Если я ей скажу… — Не надо, родной. Хуже будет. Нужно как-то другой доро́гой мне тебя провожать… — Не надо меня провожать. Ничего со мной не случится. Ты и балончик классный мне подарил… — Придурок, какой балончик по темноте, когда ты из музыкалки идёшь… Они что не видят, предки твои, какой ты… красивый?.. — Рин, а ты когда с шабашек своих… — Так я же… вон какое страшило, «бандитского вида», сам сказал… Я не выдерживаю и заглядываю за дверь. А они сидят в обнимку на «мягком уголке» у духовки, наклонившись друг к другу… словно настоящая пара. Ринат медленно гладит короткие волосы Ангела и тот… запрокидывая голову, шепчет: «Мне хочется поцеловать тебя». Нет, я не ослышалась. В этом громком шёпоте столько… нежности и отчаяния, что на мои глаза накатывают слёзы и… — Паш, я ни разу не целовался… — Как? Ты, значит, врал про этих четырёх девушек, с которыми… — С которыми был просто секс. Ничего больше. У нас целуются жених с невестой на свадьбе… Думаешь, я кому-то позволял себя целовать?.. А ты, Ангел? Я знаю, у тебя никого не было… и мне плевать, если кто-то был… Ты когда-нибудь… — Нет, Рин, никогда… Они медленно притягиваются друг к другу… Словно два полюса: светлое спокойное свечение… таянье льда и… горячий блеск огня… костра на снегу, где и зола и чёрный пепел… и неудержимый жар!.. — Ты уверен, Паш?.. — А ты?.. …жадно впечатываются, врастают друг в друга губами! –Нежно и сильно, бережно и страстно!.. Объятия — до одури крепкие, словно перед долгой разлукой… Меня будто не стало. Я вся превратилась в удивление, в изумление, в о́торопь?.. — Слышь, мелкая, а тебе слабо́? — слышу тихий шёпот из-за спины. Не вздрагиваю. Я знаю кто это. — Мне слабо́, Руслан. Видно, я ещё никого не любила. — Даже меня?.. — Без «даже». — я отталкиваю его, перехватывая его руку, и буквально толкаю, через коридор в залу, где Серый и Гарик уже колдуют над синтезатором. Хмурый и Ангел появляются, с большим блюдом дымящихся «чак-чаков» и пузатым чайником, всего через минуту… — Кто-то за нами подглядывал? — голос Рината похож на сильный рокочущий прибой… Павел смущённо смотрит в пол… — Я случайно увидела… как вы обнимались. Это было красиво. — О, это нормально, они уже не стесняются обниматься при нас! — Заткнись, Лык! — Она своя, Ангел, она никому… У неё есть взрослый дру́г, который за бугор свалил, чтоб жить шведской семьёй! Не оправдываю того́ своего друга… перед ними… В памяти навсегда останется то доброе, что он для меня сделал… — Мы поцеловались. — тихо, но внятно говорит Ринат. — Ну наконец-то. А то всё зажимашки ваши по углам… Когда что-то бо́льшее будет, то́же объявите? — Нет, Лык, чего-то бо́льшего не будет. Скорей всего, не будет ещё долго… — Ну мы потерпим. — вдруг смеётся Серый, выключив синтезатор. — А сейчас жрать охота, жуть… — Вы смотритесь, как па́ра. — не выдерживаю я. — Хмурый Ангел. — А что, звучит классно. — говорит Павел, обнимая Рината за плечи… …Больше я не видела этих парней. В моей детской-недетской жизни произошло тогда событие… такое, что я перестала тусоваться с музыкантами. А через полгода Павел с родителями переехал в другой город. И совершеннолетний Ринат уехал… в тот же город. Больше я о них ничего не знала… не знаю. Это была Сказка о Первом Поцелуе… от которого я ещё долго «была под впе́чатом»… Но эти впечатления сразу заглушило событие, как снег на голову свалившееся. — Позвонил мой отец… голос которого срывался и дрожал… Наверное, я выглядела так, что даже стоявший напротив меня у синтезатора Руслан, одарил меня встревоженным взглядом и… мягко взял за руку. Но мне было совсем не до Руслана, не до его красивых глаз и руки, осторожно сжавшей моё запястье. Другое дело, что если не было бы этого жеста, от отчаянного голоса своего папы, я наверное, потеряла бы сознание. И Руслан это чувствовал. — Приходи скорей домой. Илану с мамой увозят в инфекционку, нам с тобой нужно срочно сдать анализ крови. Ты идёшь? — Иду, пап. И я застыла, в ступоре навалившейся на меня, вместе с горечью и болью, вины́. Уходя утром на остановку к Русе, я соврала родителям, что иду на весь день к Маруниным… которые жили от нас буквально через парк… — Аль, что там? Чё стало? — Парни, может кто-то из вас приехал сюда на велике… или мопеде? Мне срочно нужно быть дома, примерно за пять километров отсюда… Очень срочно. — Не вопрос — говорит молчаливый ударник Гарик — я живу в соседнем дворе и у меня есть горный велик. Хорошо ездишь? Пять пар глаз, сочувствующе и тревожно, смотрят на меня… — Я умею ездить только на раме, к сожалению… Ты быстро ездишь? –Лучше всех здесь ездит о́н — Гарик указывает на Руслана. И быстрее всех. Это проверено. …Несмотря на тягостное предчувствие, сидеть на раме позади отважного гонщика, вжимаясь в его спину, захватывающе-интересно. И скоростуха! И мелкийдождь в лицо!.. И то, что я вспомнила сцену из давно прочитанной книги «Тимур и его команда», где главный герой мчится с героиней на мопеде, чтоб она успела встретиться со своим отцом… Понимаю, что здесь другая ситуация, но сейчас я забываю обо всём… восхищаясь Русланом. Тем, как он из вальяжно и ленивого Нарциса перевоплотился в «Тимура»? Тем, как беспрекословно и даже с радостью, Игорь выкатил ему свой новый велик, когда мы втроём добежали через двор до квартиры на первом этаже… Пролетая дворы, разбрызгивая лужи, распугивая котов и малышню под зонтиками, он мчит короткой дорогой, квартал за кварталом… У меня захватывает дух от… адреналина и… от Руслана, тепло и азарт которого я ощущаю всем телом даже под не до конца высохшей курткой… Понимаю, почему его уважают и слушаются «коллеги». Даже те, что старше на два года и поумнее. Он лидер. Прирождённый командир, который ведёт команду и «для своих» сделает всё, что в его силах… Нет, это совсем не «Тимур» Гайдая. Помню, что э́тот парень во всём ищет выгоды, но… отрицать его «крутизну» и своеобразное обаяние, бесполезно. Вроде бы, это называется «харизма»? Руслан реально крут. Супермен, когда дело касается помощи близким… нет, «своим»… И я вспоминаю о Лео. Тоже такой? Но ещё более крут? Нет конечно. Слишком добр, альтруист-простофиля. Ну да, Лео точно лу́чше. Но Руслан круче?.. Уже на подъезде к тому́ парку, что неподалёку от моего двора, он сбавляет скорость и кричит мне «отпусти руки, реально придушишь!» Только сейчас замечаю, что мои руки обхватывают его талию словно… стальные обручи? И отпускаю… чуть не свалившись с велика. — Да держись ты! Только кишки не повыдавливай в объятьях! — Всё, остановись! Не нужно к подъезду. Отец увидит — убьет меня. — Всё так херово? Хулигано ниц романо? Он останавливает велик… под тем большим дубом, где больше года назад музыкант играл на скрипке «Странников вночи». Тот же дождь. То же дерево. Но листва облетела и… до меня доходит, как жутко хочется вернуться туда — в прошлое! Чтоб помиримся с Лео. Чтобы вымолить у него телефон Вадима… Зачем? Для чего мне это, когда я понимаю, что всё равно поступила бы так, как поступила, а не иначе!.. — Чё застыла? Домой не хочется? Понимаю… Блин, а твой прикид… Ну да, я же накинула свою влажную куртку прямо на то, в чём была! На мне вещи Руслана, заляпанные грязью и намоченные дождём… Он стоит напротив, прислонив велик к стволу дерева… Намокшие светлые кудри, растерянный взгляд голубых глаз… Он будто ошарашен немым открытием… Начинаю понимать, каки́м. Нам не нужны слова, мы слишком хорошо знаем… мимику друг друга. Память ярко выдаёт мне Рина и Пашку, впаявшихся друг в друга губами… «тебе слабо»? Хватаю его за плечи, привлекая к себе и… впечатываюсь поцелуем в красивые, мокрые от дождевых капель, холодные губы, вмиг становящиеся тёплыми… горячими! У них вкус… тех самых чок-чоков, которые мы успели попробовать. — Вкус мёда, разбавленный… вкусом дождя? И на́м тепло… и хорошо, и сказочно спокойно, пока он, словно не зная, куда деть руки, обнимает меня за плечи… а я уже понимаю, что это ошибка. Что мы, заблудившись в своих страхах и эмоциях, просто ищем… нашли друг в друге утешение… Сочувствие. Тепло средь этого холода. Что ни мне, ни ему, не хочется углублять поцелуй, лезть языком, хотя я знаю ка́к, знаю, что мо́гу. Он же –умее́т. Но это будет ложью. Хотя он может. Он опытный и… взрослый… в этом плане. Но нет. А отстраняться не хочется потому, что впереди — реальность боли и страха, скуки и повседневности. И мы сейчас о́ба это понимаем… Не знаю, как там у «Хмурого Ангела», но у нас точно не́ та́к… в смысле эмоций и влюблённости. Но… нам не хочется друг друга отпускать! Не хочется… Хотя это точно не первый поцелуй, ни у меня, ни, тем более, у него… — Капец. — произносит он, наконец отпрянув и схватившись руками за голову. — Зачем ты это сделалала? У кого ты научилась та́к целоваться? Промозглая стылая мгла предзимья и медленный холодный дождь возвращаются на свои места… Я хватаю его за руки и ору: — Ни у кого не училась! Один раз чмокнула Лео, с которым не общаюсь уже фиг знает сколько! Руслан, ты же са́м всё понял сейчас! Зачем этот цирк насчёт… — Что я, по-твоему, понял?! Тебя хрен поймёшь! Блин, и тебя родители ждут! Забыла?! …Он одной рукой катит велик к подъезду, приобнимая другой меня за плечи. Жест поддержки. Так он приобня́л бы любого… или любую из «своих». Только группа у них «мальчачья»… и вспоминаю о его Юльке. Как-то до этого момента у меня про неё память отшибло? У Руслана что, то́же? У дома стоит скорая. Мотор заглушен. Водитель похоже спит, запрокинув голову на подголовник… — Эй, не вешай шнобель, ведь анализы ещё не готовы. Ещё нет доказательств. Может просто грипп такой… агрессивный. Грипп, которым моя сестра заразилась в школе и теперь неделю валяется в кровати с температурой, на антибиотиках, почти не вставая… …мне страшно… — А ты не боишься заразиться, Русь? — А я гриппом не болею. С тех пор, как коклюшем переболел, меня никакой грипп не берёт. — Интересно. А я просто не грипповала никогда. И приходится градусник об батарею греть, чтоб с соплями в школу не переться. Теперь мы улыбаемся друг другу… у подъезда. Тепло и по-дружески. Ну наконец-то. — Руслан, лучше не ходи со мной, ты же знаешь, она в тебя вкрашилась… Если ты увидишь её… ну, в такой жопе, ей ещё хуже станет. — Я не буду в комнаты заходить. Просто кто объяснит твоему бате, почему ты в таком прикиде?!.. Объяснять открывшему дверь моему отцу в медицинской маске ничего не понадобилось. Ему было параллельно, в каком я прикиде и что за мной в квартиру ввалился «наглый хакер» с грязным великом… Матери вообще не было видно. Она собирала вещи в больницу. В конце коридора наша комната, дверь нараспашку. Кровать сестры окружена людьми: двое молодых женщин в красных спецовках скорой, пожилой мужчина в белом халате надетом на свитер… и участковая врач нашей детской поликлиники. Это в субботу?! Все они в мед.респираторах. У меня перехватывает дыхание… Руслан, приобнимая меня… чтоб я не упала, продвигается со мной туда́, вперёд по коридору, за моим отцом… Слышу, обрывками: «ригидность затылочных»; «реакция зрачка»; «клиника атипичная» и у меня начинает кружится голова. Я ведь смотрела «Ты есть» Токаревой. Это что, частичный паралич?! Или что это? Склонившись над кроватью, седой врач выговаривает нашей участковой, кратко, и отрывисто «вы не можете меннингиальную сыпь от тонзиллярной отличить?» — Руся, уходи быстрей. Тебе тоже придётся анализ крови сдать… через какое-то время. Это страшнее гриппа. — мой голос дрожит, по щекам начинают течь слёзы. — Да я́ понял. Звоню матери. — он остаётся стоять в коридоре, вытаскивая из внутреннего кармана мобильный. Понимаю, что не уйдёт. И меня это радует… …Нам с ним выдают по мед. респиратору. Одна из женщин в спецовке усаживает меня за стол и берёт у меня анализ крови из вены, спрашивая, общалась ли я с Русей до сегодняшнего дня, кашляю ли я, есть ли насморк. Отвечаю, что общались четыре дня назад, что ни кашля, ни насморка у меня нет… и у Ру́си тоже берут анализ, записывая его адрес и место работы родителей. Всё это время моя несчастная исхудавшая сестра спит под капельницей… У Ру́си звонит телефон и он просит профессора поговорить с его матерью, которая тоже работает на скорой. …Через минут десять, поговорив по телефону с тёть Леной, собрав свой чемоданчик, врач с медсёстрами и бледной, как побелённая стена, нашей участковой, идут к выходу. Появляется водитель скорой с небольшими носилками, на которые укладывают Лину, всё ещё с капельницей в вене. Появляется моя мама, одетая, с двумя большими пакетами и сумкой за плечом. Суровая и… постаревшая, тоже в респираторе, с опухшими от слёз глазами. Я кидаюсь к ней и обнимаю. Она тоже крепко обнимаем меня и говорит: — Похоже мы не заразились. Будем надеяться. Тебе придётся остаться на хозяйстве. Если что, звони, спрашивай, чего и как, только не слишком часто… Пойдёмте? Водитель и отец берут носилки. Профессор берёт с нас, с Русланом, обещание отвечать на все телефонные звонки… … Когда скорая, включив сирену и мигалку, скрывается за поворотом двора, увозя мою сестру и родителей, я, прислонившись к плечу Руслана, ещё долго стою мо́лча у подъезда. Он тоже молчит. Не утешает, не гладит по голове, не рассказывает, что бывает хуже. Словно знает, что всё это ни к чему… Дождь закончился, вечереет и холодает. Один из первых зимних вечеров спускается на город, в котором стало космически пусто. Словно за миг вымерзло всё, и вокруг, и в душе. Вновь звонит мать Руслана. Он включает громкую связь. — Где ты шляешься?! Тебя просили срочно дома быть! Ты что, оставался пока скорая не уехала?! Сын, это не шутки, я же сказала… — Я сдал кровь. — Домой сейчас же! Велосипед Игорь пото́м у на́с заберёт! Ты понимаешь, что там может быть всё заразное?! — Не актуально, мать. Я с Алёной целовался. До того… — Донжуан сопливый! В могилу нас свести хочешь?! Не могу так больше! Я детдом сдам тебя, в детдом!.. — Пиздёжь… Наверное, если вылечишь от менингита… — Русланчик, пожалуйста!.. Илана кашлять начала… Ты же с Алёной и в понедельник на репетиции был… Тогда, тоже целовались? Она здорова?! — Ну, понеслось, бля — говорит он, не в телефон… — Что, сынок?! — Ладно, еду! Скоро буду! Накрывайте поляну… Он сбрасывает. — Мать вообще опупела… — Она боится за тебя. — За себя она боится. За Ильку, может быть… — Едь скорее. Она за тебя боится. Это правда, идиот… — Ах, так значит? Боится? — он прислоняет велосипед, который вёл другой рукой, к стене дома, сгребает меня в охапку, так, что я не могу вздохнуть и… впивается губами в губы. От неожиданности я не успеваю оттолкнуть его. Поздно… И нет ни каких ощущений. Я знаю, это называется «взасос», я видела, как Артём «засасывал» в раздевалке Алису, знаю, что… Я успеваю вытолкнуть своим языком его язык из своего рта!.. Тогда он просто присасывается, горячими губами, вжимаясь в меня всем телом. Он умеет целоваться. По-разному. Я — нет. Только в теории… Мне э́того и не хочется… сейчас. Всё же оттолкнув его манящее тепло, кричу: — Кха, это чтоб я поняла смысл дедова «назло маме, отрежу уши», да?! — Не понимаешь! Нет! Видишь, ты уже не деревянная, как была. Знаешь что, могу… куни... Тебе легче станет... Тогда поеду. Будет быстро, пошли в квартиру. — говорит, немного запинаясь, но серьёзно… Наверное, лицо у меня цвета «ред флага». Наверное глаза мои уже не на лбу, а на затылке?.. Но. Я. Должна. Ответить. Правильно? — Это не поможет. Потом станет ещё хуже. Да почти сразу. А тебя ждут! — Откуда ты знаешь, что не… — Не на практике, дурак. Физиологию читала. И не только… Руслан, отвали уже, а?.. — Ты выдержишь? — А куда я денусь?.. Юльку свою… облегчай. Вот это я зря, очень зря выдала! Но я не жалела о сказанном… потом… намного после. Он дёрнулся, словно от пощёчины. Вскочил на велик… Сразу разогнал такую скорость, что даже мне, отмороженной, стало ещё жутче… Он исчез в вечерних льдистых сумерках, без слов. Без оскорблений и без «до свидания». Без надежды на то, что мы с ним ещё когда-то встретимся? Отец позвонил мне, как только я вошла в пустую квартиру. Сказал, что будет к двадцати и попросил «что нибудь приготовить». Мать осталась с Линой в больнице. Я обрадовалась, что ей разрешили остаться, хотя уже понимала, что это будет значить для меня. Ещё радость была от того, что цито-посев на меннингок у всех нас троих и у Руслана тоже, оказался отрицательный. Как и предвиделось. Я не стала звонить Руслану, решив, что его родителям, да и ему, медики сообщили радостную весть, ведь зачем-то брали его номер. Теперь шёл поиск источников инфекции, то бишь «где она могла эту дрянь подхватить». Естественно, на́м всем ответ на этот ничего не давал… Заразилась она в детском бассейне, куда их водили всем вторым классом на физре. Заразилась через воду. Она и ещё один мальчик из их класса, «самые слабенькие», по словам физрука. То есть, с самым низким иммунитетом… Санстанция была «на ушах». Бассейн закрыли. Директора привлекли к ответственности. Все ученики нашей и соседней школ, сдали анализ на меннингок… Но это позже… Тогда, одна в пустой квартире, я быстро позабыла про Руслана. Даже про его крышетёчное желание типа помочь мне… сексом. И про его группу. Помнила лишь то, как я обзывала младшую сестру, как отбирала у неё игрушки и дразнила Мухой за то, что она жутко любила сахар с чаем, а не наоборот и прятала конфеты под своей подушкой. А всё остальное, что было «до», казалось, было в другой жизни, как будто во сне. Для меня начались настоящие, вполне взрослые будни. Не шучу и не утрирую. Раньше, оказывается я ещё и не представляла, что такое городской быт. В художественных книгах обычно про него мало говорится… Началось с того, что я увидала, насколько несвежий пододеяльник у отца… И простынь. И наволочка. Мать ведь была в командировке на позапрошлой неделе. Когда приехала, всю следующую неделю — на больничном с Линой, у её кровати, почти день и ночь… Ничего, я справлюсь. Я ведь «сельская девка» и мне, как ни как, почти тринадцать! Я замочила постельное белье в ванной, с порошком, хотя до того стирала лишь свои́ носки и трусы. Туда же я бросила отцовский тёплый бежевый свитер… И пошла готовить. Решила начать с чего-то вкусного, чего хотелось самой… Жарко́е. В холодильнике нашлась лишь замороженная говядина. Картофель и морковь я чистила супер быстро, была практика у бабушки в селе. А вот с мясом… Не долго думая, я выложила килограммовый мёрзлый брус на деревянный табурет и… разрубила, почти надвое, топориком, взятым из отцовой кладовки с инструментами. Как фантастически мне повезло, что мясо всё же разлетелось на две части и ни одна из них не попала мне в лоб, я узнала лишь на «втором замахе». Намеревалась разрубить, теперь меньшую из частей. Она благополучно прилетела мне по плечу. Тогда я разозлилась. Схватила небольшую ножёвку по металлу, водворила мёрзлый кусок мяса на табурет, на деревянную доску, и стала отпиливать от мяса, поперёк, довольно тонкие ломти. Рукам было жутко холодно. Может поэтому я помню и сейчас всю эту эпопею… Короче, жаркое, в бабкиной утятнице, под крышкой, медленно тушились. А я отжимала на стиральной доске прополосканное в тазу бельё, покачиваясь от усталости. Пользоваться стиральной машиной отец меня скоро научит. А впервые стирая посте́льное руками, я поняла, как тяжёл был труд женщины без стиралок… без горячей воды… и при крепостном праве… Оставив кучу полосканного, вместе со свитером, который, спасибо не полинял; я добавила в жаркое остатки краснодарского соуса из банки и два лавровых листа. Выключила плиту. Спать хотелось нещадно. Посмотрев на часы, принялась звонить отцу, ведь уже было полдесятого вечера. Он ответил, что едет и будет в десять. Я сказала, что ложусь спать и не дождусь его… Но до сна мне предстояло вывесить мокрые, тяжёлые тряпки на верёвку в нашем длинном коридоре. И я вывесила, с табурета… И подложила вниз все половые тряпки, какие нашла в доме… Ни на что больше сил моих не хватало. Написав записку отцу, что жаркое в утятнице, а салат из капусты с майонезом в холодильнике, я свалилась в кровать прямо в домашнем халате. Так прошёл мой первый истинно взрослый вечер. И ещё на месяц все мои вечера стали истинно взрослыми. Но мне было всё легче и легче в них жить. Я училась быть домохозяйкой, всерьёз и надолго, «на будущее»… Это самообучение стало для меня важнее школьной программы и танц. кружка, в который я только записалась… и тут же бросила его. …Меня разбудило ворчанье отца, когда он развешивал бельё по батареям и вытирал лужи в коридоре, перед тем поужинав. Из ворчания этого я поняла только то, что жаркое у меня получилось на славу, но с бельём и свитером я протупила… И тут у него зазвонил телефон. Помню, как сквозь дрёму я вслушивалась в: — Конечно, табельным владею. — Номер причала и как доехать? — Нет, сегодня не смогу, завтра заступлю. — Нет, не сопьюсь, мне нужны деньги на лечение дочери, кретин. — Нет, менингит. Кроме основной работы, отец устроился в ночные смены сторожем катеров на причале. Ночь через ночь. Холод ледяной воды и одиночество. Без права сна… Помню, как он приходил в полшестого, когда я только продирала глаза, проглатывал приготовленную мной с вечера кашу или омлет, и сваливался спать до полдевятого. На девять он шёл на работу… В школе, на то время, меня жалели. Учителя́ не вызвали к доске. Одноклассники не подкалывали. Не шутили надо мною… Но и писать сочинения, изложения и́м, а также «датские» стихи на дни рождения я перестала… Постепенно, сама того не замечая, я оказалась как бы в вакууме, вся поглощённая заботами, чем накормить усталого отца, как рассчитать деньги, что он дал мне на магаз и… какой «мультик на блокнот» нарисовать для Лины, чтоб ей было смешно. Причём, эти яркие «перелистывательные мульты», которые она просила у матери, я рисовала даже на уроках… и меня не трогали. Кулинарные и бытовые навыки мои развивались полным ходом, вместе с художественной фантазией, при том что моё образование уверенно «катилось под уклон». Отец не мог помогать мне. Это я помогала ему. Когда, через две недели, нам с отцом «разрешили посетить» Лину с мамой… через окно бокса на первом этаже, я была вне себя от радости. Сестре стало лучше. Она уже могла сама сидеть и, при поддержке, ходить в туалет. Я строила, через стекло, смешные рожи и показывала ржачные картинки. Бледная сестрёнка, с чёрными кругами под глазами, тихо смеялась, сидя на койке у окна. Смеялась даже мать, осунувшаяся и похудевшая… Когда мы с отцом собрались ехать на машине домой, он попросил подождать, пошёл в регистратуру, забрать там какие-то мед. документы. Я увидела у него в руке и регтген-снимок позвоночника моей сестры, в большом файле… Он сел за руль, со мною рядом и… расплакался. Молча, с надрывом, давясь немыми рыданиями. По ходу, в тот момент, ему было всё равно на меня, на себя… на всё вокруг. — Пап, перестань. Ей ведь лучше. Мама ведь сказала, что просто теперь нужно время. Поехали… — Лучше… Только она останется на всю жизнь инвалидом в коляске… Из-за тех гадов, что воду не могли по нормам в бассейне… — Замолчи! — вдруг громко и серьёзно, неожиданно сама для себя, произношу я, хватая его за руку. — Она обязательно поправится! И будет нормально ходить! Нормально соображать! И даже танцевать будет… классно! Вот увидишь! Он смотрит на меня так, словно вместо его дочери на пассажирском сиденьи появился… Кто?.. Мне самой становится страшно. Это ведь была не я… Что это было?!..