Сказочки~Песенки🎼

***

О нет, я не старухой родилась… Наивным и покладистым младенцем Так до годков семи жилась-былась, И даже в сказки верила по-детски. Но не по-детски странную судьбу Себе, с какой-то стати, начудила… Перевернулся классик бы в гробу, Увидевши, сколь золотое было То детство в паутине взрослых слов, В чугунных переплётах книжных истин. Без искренних друзей, без ярких снов, Но… всё-таки нескучное поистине.

***

Психолога-психиатра звали… Бэйба. Отчества не помню да и мало кто мог бы запомнить её отчество… Просто Бейба. «Просто Мария», блин. Моя сердобольная бабушка Зина всё же решила «бить тревогу и спасать заблудшего ребёнка», когда ребёнок пришёл с сияющими глазами и корзинкой пирожков от «этого чудика Вадима», напевая под нос допотопное «ты да я да мы с тобой» … Моложавая, неопределённого возраста, мудрая психолог Бэйба приехала к нам в город погостить у родственников, которые, «наверное к счастью», были знакомы с моей бабушкой Зиной… Бэйба, похоже, не хотела никаких встреч, связанных с её профессией во время своего отпуска, но моя бабушка была столь же настойчива, сколь дипломатична и… меня решили посмотреть… Смотрела она на меня дивным взором своих зелёных прибалтийских очей, невероятно внимательно. И с каждым моим новым словом о произошедшей со мной дичи и прочитанных мною книгах, глаза её понемногу увеличивались… так что к концу нашего разговора, почти целиком состоящего из моих монологов, я стала всерьез побаиваться, что они лопнут… А не хотелось бы. Всего-то и было в ней для меня интересного — её глаза… с того, что они грозили превратиться в блюдца — в тарелки — в тазики?.. Даже страшно было представить… Я замолкла… — Значит, говоришь, просто не выдерживала существовать без книг и ничто другое тебе было не интересно? — Ну да, так оно и было. — Как думаешь, сколько лет сейчас… не тебе, а твоим мыслям? — Ну шестнадцать где-то… а вот мне, в целом, десять… — То есть, шестнадцать плюс десять разделить на два, скажем так, на мысли и тело. Итого тринадцать. — Это как? — Так, что у тебя переходный возраст начался в девять лет, если не в восемь. — Офигеть… Дальше были её поучения насчёт сдерживания моих незрелых эмоций и… пожелание смотреть добрые глупые детские мультики, как можно чаще. До сих пор помню её неописуемое выражение лица, когда я рассказала о переучивании письму на правую руку и её изумлённое восклицание «я и не знала, что где-то ещё существует такая жуткая дремучесть!» Да-да, я запомнила именно потому, что последнее слово как нельзя лучше описывало тогдашнее моё состояние…

***

— Пойми, то что ты называешь… мудростью, ну хитростью там, это всё книжные истины! Они не работают. Это то, чего я начиталась! Это. Не. Я. Я это та, которая, сматываясь к подружкам, писала: «бабушка, я гуляю, ключи под ковриком» и оставляла эту записку в дверях! Что выкладывала 24 немецких новых фломика на стол во дворе и не обижалась, когда их спизживали по карманам «друзья»! Я такая же как ты! Наивная… только ещё более голимая, потому что вообще не соображаю как себя вести! Тебе проще. Ты естественный… Он терпеливо выслушивает мой пылкий монолог, но тут решает вмешаться: — Ну не такой уж я наивный… теперь. И тебе уже не семь… — Мне всего десять, Лео! Мне ещё нет десяти, а я знаю о таком, о чём многие пятнадцатилетние не знают. И мне оно нафиг не нужно, но я уже знаю… Меня хотели загипнотизировать. Чтоб я забыла до поры-до времени часть этой информации… — И что?! — Не получается. У меня такая избирательная текущая память, что… — Хватит. — тихо говорит он и обнимает меня. Не так, как позволял себе раньше. А так, словно боится сломать. Словно я хрустальная. Или фарфоровая… — Ты просто жалеешь меня, Леонид, вот и всё. Не нужна мне твоя грёбаная жалость! Твой брат понял больше, но не стал меня жалить жалостью! — О драконах ни слова, слышишь! Пока он не разобрался в своих любовях-нелюбовях, молчим о нём. Похоже одна лишь я знаю, что Вадим уже всё решил про «свои любови». Но он уехал в райцентр до конца августа на заработки, а Лёньке приходится присматривать за какими-то двоюродным братом, которому едва исполнилось три года. Ванька ковыряется в песочнице, что устроена во дворе под навесом, увлечённо испытуя набор новеньких формочек-пасочек. В чём-то я ему завидую. Впечатление, что мне катастрофически не хватает детства. Точнее, детскости. Но я же сама и отняла её у себя… Или нет? Мы сидим с Лео на лавке за деревянным столом… теперь в обнимку. Мне пронзительно грустно, что я к нему не испытываю того, что он испытывает ко мне. Держит себя в узде, чтоб не полезть целоваться? Боится… за меня. Мне даже стыдно, что к Вадиму у меня гораздо больше чувств и эмоций? Дружеских, тёплых, ни к чему не обязывающих! О, с каким удовольствием я болтала бы сейчас с ним обо всём на свете, если бы он… был на месте Лео? — Алён, давай угощу тебя арбузом! У вас ведь не уродили, я знаю. — А твои родители разрешают? — Разрешают-разрешают! Пошли выбирать! Он так рад возможности накормить меня арбузом… у меня язык не поворачивается сказать ему то, что я сейчас поняла. «Мне нужен кто-то постарше. Не на два года и не на три. Возврата Вадима. Чтоб… разговаривать на равных.» Но даже я, своими искусственно акселерироваными, шизанутыми мозгами, понимаю, что сказать ему такое равносильно преступлению. Против нашей… дружбы? …Арбуз, выбранный нами на баштане, оказывается великолепным: сочная, чуть сахаристая мякоть ярко-розового цвета с пёстрыми семенами. Это Роза Кубани действительно замечательного вкуса!.. Ванька присоединяется к нам, деловито отмыв руки от песка у колонки и притащив большую тарелку. Он не по-детски молчалив. Потому что он глухонемой… Но достаточно сообразителен для своих лет. Сладкий арбузный сок стекает по нашим подбородкам. Мы въедаемся в спелую мякоть, словно ничего не ели несколько дней… Лео стаскивает футболку, заляпанную соком и швыряет её под колонку… Мне… хочется прикоснуться к его подкачанным сельхоз работами, хоть и мальчишеским, плечам. Не для чего то. Просто потому что они красивы. Как и весь его стройный бронзово-загорелый торс… Нельзя! Точно поймёт не правильно. Мы просто смеёмся, глядя на лица друг друга, измазанные арбузом… Мы счастливы? На данный момент? Да!.. Ванька рад больше всех. Хотя он и издаёт нечленораздельные звуки, но пока не понимает своей беды с речью… Похоже, он заражает этой младенческой радостью и нас. …Напоминая, что счастье довольно эфемерная штука, в проёме калитки появляется моя прабабка Маня, про приезд которой я как-то забыла. Она очень явственно напомнила о себе, приближаясь к нам довольно быстро и размахивая… веником. — Так вот ты где, бесстыдница. — говорит не громко, но так, что у меня начинают трястись поджилки. За что она на меня?! — Домой сейчас же! — взмах «метлой»… и я оказываюсь у той самой калитки со скоростью звука. Лео удивлён так, что только вскакивает и осоловело хлопает голубыми глазами. Видимо, резкий переход от детского счастья к столь дерзкому пиздецу ему трудно переварить сразу. Ванька быстро оказывается за спиной брата… Я прихожу в себя, пытаясь воззвать к прабабкиным мозгам, не въезжая, что у неё на данный момент одна доминанта — как можно позорнее выдворить меня отсюда. — Ба, мы просто если арбуз! Чего ты психуешь?! Ба… …Я получаю увесистым веником по «пятой точке»! Обида захлёстывает меня с головой, и, слыша уже сквозь слёзы «Мария Степановна, перестаньте, как вам не стыдно?!»… удираю жаловаться бабушке, у которой с башкой всё нормально, она бывший главный инженер и логика у неё железная. Я знаю, она поймёт! И она понимает. Но по-своему. Ругань у них с прабабкой в летней кухне не шуточная… Слух у меня музыкальный и я отлично слышу слова «развратник», «педофил», «совратитель» и тому подобное… про Вадима, конечно; пока пришедший с рыбалки дед, взяв меня за руку, не отводит на веранду, вместе сортировать рыбу: какую на жарку, а какую вялить. Я не рискую задавать ему вопросы «по поводу», ведь он сам как-то во всеуслышание заявил, что в вопросах воспитания девочек ничего не смыслит… Этот дед инвалид и ветеран ВОВ, воевавший с шестнадцати и видевший, похоже, такое… что разговоры про войну для нас тоже табу. — Деда, этих бычков давай повя́лим. И я с Вадимом поделюсь. — С чего бы это? — Ну, Лёнька меня арбузом сегодня накормил с их огорода… только бабка меня веником отпиздила и прогнала… — Разбирайтесь сами с бабушкой… Значит мелочь эту вялим? Вот и вся любовь. Зато он добытчик на всю голову и в доме порядок наводит, стирает и пылесосит… Молчаливый хозяин, короче.

***

В итоге разборок меж моими бабками… буквально на следующий день, привезённая в отцовской машине, я оказалась дома, в смысле уже на нашей новой городской квартире, куда всё уже перевезено и расставлено, включая книжные шкафы… с миниатюрными замками на цверцах!.. Эта квартира не производит такого давящего впечатления на меня, как та, с которой мы съехали. Обустраивая свои полкомнаты, сама наклеивая фотообои, я даже на время забываю о селе. О Лео. О Вадиме. Тем более, что в самом конце августа мы едем «дикарём» на северный берег Крыма… Море до самого горизонта затмевает прошлые радости и печали. Насущные проблемы с жарой и обгоревшей кожей, с недостатком питьевой воды и с тем, что я так и не научилась плавать, отвлекают от всего. Не звоню ни Лео, ни Руслану. Быт нашей семьи сосредотачивается чисто на самой нашей семье. Линка переболевает чем-то типа дизентерии. Мы, все как один, хлещем заваренный зверобой из чайника, едим кизил для профилактики… перед отъездом всё же побаловавшись шашлыками из баранины и персиками… Приехав домой сказочно загоревшей, с почти выбеленными солнцем волосами, я… иду в старую, ничем не примечательную школу, поскольку новую, ту что «буквально под боком», только начинают строить… Может и любопытно, почему я почти ничего не вспоминаю о родителях? …Не то чтобы мы не ладили с ними. Просто они были бесконечно заняты. И болячками моей сестры, в том числе. Иногда и своими болячками, и проблемами родственников… Да, я благодарна отцу за Крым, за турпоходы на моторных лодках по реке, за путешествия по многим городам и областям на стареньком авто, что было не хуже внедорожника. Благодарна и матери за то, что мы были сыты, обуты-одеты, но… я, так или иначе, оставалась «бабушкинской внучкой». Родителям вникать в мою странную, помешанную на книгах жизнь, было трудно и вроде бы… незачем. Воспитывать меня после обрушенной мною самой себе на башку лавины разнокалиберной- разноварибельной информации, не являлось возможным в принципе. Мать, после некоторых моих альтруистических поступков, не заводила со мной ни душевных, ни назидательных бесед. Ну и на том ей спасибо. Отец, откровенно опасающийся моих выходок… хотя про прочитанного «Антикиллера» он узнал, когда мне было тринадцать… помогал мне с физикой и математикой, а также с французским, и хотя говорил, что «без ста грам здесь не разобраться», объяснял очень доходчиво. Так что, в плане образования, материального благополучия и оздоровления они дали мне всё что могли… Насчёт одобрения, поощрения, объятий и эмоциональной поддержки… я пыталась найти это у друзей?.. Которых не было. Были приятели. И в третьем классе, собранном из тех кто собрался, мне было на удивление комфортно средь «вырванных из их прошлых классов и брошенных в этот калейдоскоп очень различных»… Училась я хорошо. С соседкой по парте подружилась сразу. Мы были похожи с Алисой. Не как близнецы, но… обе скла́дные, не крупные блондинки с аккуратными курносыми носиками, серо-голубыми глазами и правильными чертами лица. И обе принимали свою детскую красоту как должное. Она тоже была странно взрослой для своих десяти лет. Единственная в семье врачей. Ухоженная, одетая как с картинки. Она не лазила по деревьям и не играла в войнуху. Не была пацанкой. Этим, и тем, что была отпетая круглая отличница, напоминала мне Виту, с которой мы уже не общались. Ещё, характером, напоминала щедрого буржуя Ромку. С ним я тоже не пересекалась давно. И вроде мы дополняли друг друга, мы помогали друг другу с уроками. И нас даже путали, Алёну и Алису, во дворе школы… Но я-то понимала, что не дотягиваю до её высокого социального статуса. Да-да, в неполные десять я отчётливо понимала и даже чувствовала, что такое социальный статус. И ещё… с некоторых пор Алиса была очень увлечена Артёмом. Меня Артёмы со времён детсадика не интересовали. Именно Артёмы. С этим именем у меня там был хороший случай с плохим концом. Поскольку тогда я ещё не читала Фрейда и Юнга, а добралась до них в десять… когда, во время общих танцев, стащила книги к себе в рюкзачок из шкафа тех же Лыкиных… Эти отдельные истории, которые мне пришлось рассказать всё той же Бейбе по её приезде перед новым годом… будет в конце главы… Артём сидел за партой через ряд, справа от меня и я заманалась передавать им записки с сердечками друг от друга, о чём однажды и сказала, плюс насчёт того, что можно ведь переписываться в телефонах… Они оба на меня возмутились. И тогда я прочувствовала, что помощь с учёбой и помощь в обучении езде на роликах, это не дружба. Это помощь и обучение. Я приятельствую ещё с несколькими челами, которые, все как один, удивлены моей начитанностью и не понимают моего равнодушия к компьютерным играм. Я пишу им изложения-домашки ради прикола. Может грамотность у меня и не всегда на отлично, но излагаю я «на ура»!.. Однажды, после дополнительных по математике, мы все вместе, восемь придурков, идём «возвращать в семью» некоего Снуса, учащегося нашего класса, постоянно прогуливающего уроки и живущего днём на заброшках либо на «замороженных» стройках, лишь ночующего дома. В процессе сей дебильный операции я начинаю сама себя ненавидеть. — Какого фига я связалась с этими важничающими дурнями с газовыми баллончиками, считающими, что оснащены крутейшим оружием против… беспризорников? Как раз этот самый Снус, похоже, реально крут! Естественно, мы не находим его на той стройке, где его якобы видел Серый. Естественно, мы идём в кафешку поблизости, рассуждая о… всякой фигне… Я вру, что мне срочно нужно домой, мол только что вспомнила. А вспомнила я почему-то о Максе… О том, как он когда-то говорил мне, что хочет сбежать из дома. О том, как он старался не показывается отцу на глаза и делал уроки в посадке за ЖД, на бревне… О том, что я даже не пыталась его искать… Мне тоже хочется сбежать куда-нибудь. Я что, завидую этому Снусу, которого, скорее всего бьют за неуспеваемость родители и гнобят все вокруг?! Чему?!.. Может быть, его относительной, временной, но всё же, свободе?.. Вроде как у меня, не контролируемой родителями, кроме как в смысле книг, её дофига… В седьмом классе я буду прогуливать школу и узна́ю для себя цену такой свободы… А сегодня, как будто он мысли мои подслушал, отец говорит, как только я пришла: — Едем на посёлок на выходные. Вдвоём. Собирай свои вещи… Бабушка приболела серьёзно. Сама не могла, например, подоить козу или нарвать курам травы. Это была жесть… Правда, в доме она поприбирала к нашему приезду и даже сварила мой любимый компот из сушёных летом, здесь же на чердаке, абрикос, яблок и вишен… Но, по бедламу во дворе, сразу было понятно, что мы с отцом приехали разгребать. Витка, красивая стильная кареглазая шатенка, в чёрных джинсах и лимонного цвета толстовке, сидела за швейной машинкой на веранде и чинила какую-то рабочую одежду. Мне она лишь сухо бросила «здрасте», когда я с ведром направилась в сарай доить Зорьку. Я ответила ей аналогично. Спасибо и за то, что на ночь она не останется, её заберёт дядя Виктор, ну её отец... До темна этих не холодных сентябрьских суток мы, вчетвером: я, Витка, мой отец и дядь Витя, работали не покладая рук. Взрослые завели бензопилу и пилили дрова, ведь скоро холода. Я подмела двор и повыдёргивала практически все сорняки на этих восьми сотках, а их наросло немало. Витка ещё наметала и прострочила края новых зимних тяжёлых штор, закрывающих окна от ветра. Эти светло-зелёные, в ёлочку, шторы, она пошила сама и я дофига ей завидовала… Потом пришли покупатели козы. И мы продали Зорьку. Потом отец резал кур, поскольку справляться с таким хозяйством бабушка уже не могла. Оставив с десяток кур в живых, отец начал складывать дрова в пристройке. Дядь Витя набрал из колонки шлангом поливной бак… И они с Виткой уехали, поскольку та в субботу училась. Отец запёк курицу с рисом, перцем и помидорами, в духовке. Половину оставил нам с бабушкой, а другую, сложив в большой судок «для семьи»… тоже уехал, оставив меня «на хозяйстве». Это было не впервые. Точнее, во второй раз. Но сегодня бабушка спала и меня просили её не будить, поэтому, повесив со стремянки новые шторы в большой комнате, умудрившись при этом не упасть; поев немного куриного мяса… помыла ноги у колонки, полила комнатные цветы и улеглась спать в своей старой детской комнатке, в которой прошло моё младенчество, на раскладушке… Закрыв дом, конечно же. Проснулась я оттого, что из окон струился осенний утренний свет. Было часов семь, суббота. На столике была миска молочного киселя с изюмом, лежала запакованная ситная булка и… записка: «Алёна, поешь и приберись в доме. К пол девятого я приду» Конечно, бабушка пошла на базар продавать кур. Она всегда так делала, когда отец их резал… О том, что я проснусь в выходной в такую рань, она не подумала и закрыла дом. Я, повыковыривав и схавав изюм из молочного желе, которое терпеть не могла, хоть оно и было похоже на крем из кафе, открыла форточку и позвала кота Ваську. Он был тут как тут, желе слопал с удовольствием. Помыв на кухне с содой тарелку, я отрезала кусок батона, запихнула его в глубокий карман широких бриджей, надела тёплую спортивную кофту на футболку и… просочилась в форточку, наружу. …Было ещё очень тихо. Осенний посёлок, в позолоте листьев, только просыпался. Хоть с собой я взяла «Мисс Марпл, дело N», но читать не хотелось и я оставила книгу в доме. За мной выпрыгнул Васька. Я закрыла форточку… и ноги сами понесли меня к балке. Бывший дом Макса стоял с заколоченными ставнями… Рядом шастала рыжая собака, вся в репьяхах, похожая на больную лису. Бросив ей половину горбушки из кармана, я удивилась, когда она неспешно стала есть… Подойдя к крыльцу, увидев на деревянной двери написанное синей краской «продаётся» и номер телефона под этим словом, я застыла словно в ступоре. Из глаз сами начали капать слёзы. У меня такое бывало: вроде не плачу, молчу, а глаза… Я вспомнила его так ярко, словно он спрятался здесь, за углом, как не раз шутил со мной, когда жил здесь и когда я сюда приходила, а отеца его не был дома. Но из-за угла появилась… вторая собака, похожая на овчарку. Подошла к той, что доедала хлеб. Та на неё зарычала. Я стала пятится к калитке. Но из калитки вышли ещё две чёрных лохматых псины, довольно большие, скаля острые зубы… Собаки уставились на меня… Меня спасло то, что старую липу неподалёку от дома отец Макса так и не спилил… Буквально за минуту я долезла до верхних веток, словно обезьяна. Собаки бесновались, гавкая и рыча подо мной, а я устроившись в развилке веток, думала горькую думу о том, как буду выбираться из безвыходности. Может всё же их отвлечёт кто-то… или что-то. Но почему-то ни кто не спускался в балку смотреть продаваемый дом. Проклятущие собаки улеглись под деревом, а я, вспомнив, что телефон с собой не взяла, похолодела от предчувствия беды: Больная бабка приходит с базара и открывает дом, тип со спящей внучкой… которой просто нет. Испарилась?! Под землю провалилась?! И ведь навряд ли бабушка увидит, что форточка не закрыта изнутри!.. Звать на помощь? Кого, когда мне с этой высоты прекрасно видно, что поблизости ни души, кроме шастающих по пустырю кошек и летающих горлиц. О, если бы эти голуби были почтовыми! Размечталась, начитавшаяся Томпсона… Даже не знаю, сколько сейчас времени… И вдруг я вижу с верхотуры приближающуюся со стороны посёлка фигурку… стройного темноволосого паренька… Ромка! Он явно направляется сюда… — Рома! — ору, что есть мо́чи. — здесь злющие псы! Мотай! Зови людей на помощь! Он останавливается, всего на мгновение, присматриваясь издали к моему «гнезду». Собаки срываются с места, все как одна, мчат к нему! Я соскальзываю с липы, ободрав ладони в кровь… сразу же хватаю в эти ладони обломки кирпичей и бегу за собаками, швыряя в них. Ромка… наоборот, прёт на собак! Поднимаю с земли камни и, уже прицелившись, таки попадаю в двух животных, которые всё равно продолжают нестись на Романа!.. Я что-то ору, швыряя ещё камни на бегу… Буквально в шаге от щёлкающих челюстей, когда я уже кидаю в псин мелочь из своих карманов, ключи от квартиры и массивную заколку-черепашку со своих волос, Ромка …пшикает в эти челюсти из маленького баллончика… Собаки, мотая головами из стороны в сторону, визжа и кашляя, словно туберкулёзные, удирают в сторону посадки… — Привет. Ты что думала, я такой дурак, что на них безоружным пойду? Это перцовка. Всегда ношу с собой… Ой, что с твоими руками?! — Да ободрала, когда слезала с дерева. Я… — Так испугалась, что они меня в клочья порвут?! Будто я не местный и не знаю как с ними обращаться. Пойдём, руки помоешь хотя бы. — Рома, скажи срочно время! — Восемь. Пять минут девятого, а что? — Пойдём скорее, руки я во дворе помою. Мне железно нужно быть дома, когда бабушка вернётся. По пути я рассказываю ему, как оказалась на дереве и почему вчера приехала. — По Максу соскучилась? — сощурив глаза, вглядывается он в моё лицо, уже возле двора... Я, мо́я ободранные ладони, нехотя отвечаю. — Ну есть такое… Он, растирая между своих ладоней тысячелистник, прикладывая его к моим ладоням, произносит: — Значит была всё-таки в него влюблена? Я начинаю смеяться. Неестественно и хрипло, после такой пробежки.– Он моим другом был. А я даже не пыталась найти, куда они уехали. Он защищал меня, а я ничего не могла доказать его отцу… Теперь смеётся подросший Ромка. Я наконец замечаю, как он похорошел, как идёт ему эта модная рваная причёха и длинная чёлка… — Ага, доказать чего-то алкашу непросыхающему. И ещё, найти, может в детдоме… Снова начинаю плакать. Тихо и со злостью. — Ну прости. Я не думал, что ты так в него… И тут я говорю правду. Это то самое, что в старых книгах называется «в сердцах». Говорю правду, что была когда-то непонятой. Не понимая сама для чего? Для кого? «Шарики» мозговые у меня от бега посыпались, или что?! — Ты же знаешь, что я была влюблена в тебя. И даже сейчас… Он не дослушивает. Ошарашенно глядит на мои руки в ка́ше из тысячелистника, на заплаканное, наверняка покрасневшее, лицо, в глаза и… начинает пятиться от меня к двери в заборе… И я понимаю — он не знал. Или не чувствовал. Или был слишком мал… для того, чтоб рассказать ему, что я́ к нему чувствовала. Да ему же было всего семь! А на данный момент — почти девять. Но мне кажется, я старше его не на полтора, а на… полтораста лет, так он смотрит, уходя… Не останавливаю. Не предлагаю остаться друзьями. Знаю, что ему очень нравится Диана. Она его соседка по посёлку, а я бываю здесь от силы три раза в год… теперь. Нужно отпустить всё это. Ведь я переросла. Но понимаю, задним умом, что лучше бы я промолчала… Что мне просто необходимо об этом поговорить с Вадимом!.. ::::::::::::::: На осенние каникулы я всё-таки напросилась в село. К дому пристроили ещё одну комнату — «сени». Там покрашены полы и стои́т вонь от краски… И три дня подряд нам с бабушкой Зиной предстоит ночевать на раскладушках, в летней кухне, куда отец притащил электрообогреватель. Я узнала, что Вадим уехал в райцентр, похоже навсегда… с Лилией и Аркадием. Пла́чу, страшно злая на себя, что не взяла у него номер телефона. Отец мне его телефон не даёт. Говорит, что они практически перестали общаться, что скоро Вадим… с «этими», уедет в другую страну. Надеюсь разузнать телефон у Лео… Но Лео словно подменили. Он не пришёл, когда я приехала… и позже не приходит. И вот, лёжа на раскладушке в пуховике и в тёплых штанах октябрьской тихой ночью, я пялюсь в побеленный потолок летней кухни во тьме, словно там можно найти ответ… На стоящей рядом раскладушке мается от бессонницы баба Зина. — Алён, а ты чего не спишь? — Не хочется. — А мне не можется. Скажи-ка, вы с Леонидом поссорились? — Нет. Просто он не приходит… И я не хочу к ним идти. — Вот и правильно. Нужен тебе этот сумасшедший?.. На велосипед, на раму, Юльку посадил и с горы поехали. Упали. Чуть не убились оба… — Когда это? — Да вот в начале сентября ещё. Хорошо, синячищами отделались… Он с Юлькой этой спутался, а у неё родители из района переехавшие… торгаши, барыги. Не дружи лучше с ними. У тебя ведь в городе хороший друг есть. Роман? Ай, нет, Руслан, вроде? — Есть Руслан, — отвечаю я, дёрнувшись на раскладушке от первого имени так, словно меня кто плетью огрел… — Ну вот, а этот со своей Юлькой пусть на велике шастает. Два сапога пара. — Да не дружу я с ним. Очень мне нужно… Это я вякнула, вспомнив, что Русину девушку тоже зовут Юлия… И сразу же пожалела о сказанном. Но «слово не воробей». …На следующий день у меня всё-таки начинается аллергия на краску… Или не на краску. Короче, отцу приходится увозить меня домой. Перед самыми зимними каникулами баба Зина снова тащит меня к своим знакомым, у которых вновь гостит Бейба. Тогда я и рассказываю этой психологше, что в детсаду дружила с Артёмом, с которым нас часто ставили в паре танцевать на утренниках. Однажды нужно было разыграть сценку на сцене — типа я подхожу к Артёму, чтоб танцевать, а он приглашает другую девочку. Я отворачиваюсь, топая ногой и иду танцевать с другим мальчиком. Кому это нужно было? Взрослым, для хохмы?.. И да, я отыграла прекрасно в своём прекрасном костюмчике ангелочка. Ножкой топнула так, что… взрослые, что были в зале и на сцене, смеялись все. Им было до фига весело. Артём стал танцевать с… Юлей, кстати. Я –с Серёжей. И всё было классно… не для меня. Потому что с того дня мальчик Артём перестал дружить со мной. Совсем. А я стала избегать общества Артёмов… Бэйба, услышав это, только грустно покачала головой и предложила мне серьёзно задуматься над тем, понимаю ли я, где играю в жизни и где не играю… Мы довольно долго говорили ещё… не помню о чём и она обещала мне встречу после Нового Года… На Новый Год к нам были приглашены Лыкины. Я выдраивала квартиру как возможно, украсив потолки нитками с нанизанными «дождиками», а стены — самодельными веночками из еловых веток. Ёлка у нас была великолепная. Мы с сестрой облачились в белые платья, на которые нашили блёстки и пёрышки… Смотрелось офигительно сказочно. Тёть Лена, войдя с порога в прихожую первой и просто не находя слов для выражения, только восклицала: «Вау! Сами делали? Вау! Отпад!» Её муж, конечно, был более сдержан, но по его взгляду было понятно, что он впервые видит такое Новогоднее шоу. Илана просто визжала и ахала… Руслан… не обратил на весь этот шик и блеск ровно никакого внимания. Его не отпустили «почилить с друзьями на НГ», он был страшно зол и… заинтересовался лишь моей песней, написанной ещё в октябре « для его гитары». Я была рада и тому, что песня его заинтересовала. Нехило так заинтересовала. Он даже вытащил свою семиструнку из чехла и стал подбирать аккорды! И то, что эта песня была только для него, о нём… его не колыхало. Я сидела рядом с ним на диванчике в своей комнате и заставляла себя радоваться, что «моё творчество заценили». Я ещё не знала, во что дальше превратится наш праздник…