Сказочки~Песенки🎼

***

В сиянье звёздном, где томится волшебство, Лишь дыры чёрные внимания достойны твоего? Чужая правда — не из сказки Званый пир… Другие будто не достойны… Чёрных дыр. А ты — ходячий пофигизма эликсир.

***

Странная реакция моего отца на поведение Руслана меня шокировала. Он ни словом не обмолвился Русиным родителям о том, что мы слышали и видели в свете фонаря сквозь доски забора… и мне пришлось выгораживать белобрысого гуляку. Мол я ходила, как дура, с фонариком у забора, но слышала там только какие-то шорохи. Но я думаю, что это был он, и что он вот-вот придёт. И не успела я озвучить всем присутствующим эту лажу, как он явился. Открыл своим ключом дверь и вошёл, невозмутимый, как обычно. — О, здрасьте, привет, есть не хочу, я к себе. — и направился в свою комнату. Ни кто за ним не пошёл. Странно, но почему-то мне было его жаль. Наверное потому, что он не может привести свою девушку к себе в комнату? И они вынуждены ошиваться за грязными заборами, целоваться на заплёванных лавках? Но я, что ли, предоставлю им свою комнату? Как бомжам? Мне стало смешно. На одних не бомжей я уже оставляла «жилплощадь». Хватит тупых измышлений и глупой жалости. Да, в девять без небольшого, лет, начитавшись уже и Виктории Токаревой, и Паоло Коэльо, я немного «шарила за взрослую жизнь», тем более что оценивала всё почти безэмоционально. Чисто мозгами. Конечно, для ребёнка читать то, что читала я, было слишком, но… не могли же мои родители поставить замки на все пять книжных шкафов? Точнее, могли, но времени на это у них точно не было тогда… Как сейчас модно это называть, «эмоциональный интеллект», не успевший хоть чуть подрасти, заснул летаргическим сном. Присутствовал лишь ментальный. Я была похожа на не по-годам умного, красивого… биоробота. После предательства подруг, которых я вскоре простила; после понимания мотивов поступков того же Руслана… мне начисто перехотелось что-либо чувствовать. И всё же, когда мы приехали от Лыкиных, я напросилась с отцом в гараж, чтоб помыть стёкла машины. Уже когда мне выдали пульверизатор с жидкостью, пахнущей уайт спиритом и тряпки, я осмелилась… — Пап, почему ты тёть Лене не сказал что Руслан вытворяет? — А ты почему не сказала? — Потому, что он меня попросил. Он же мой друг… — Вот и я потому же не сказал. Да она и сама всё знает. Знает, что чем больше они будут ему запрещать, тем сильнее он начнёт качать права и фигнёй страдать. Их больше теперь волнует, что он за хакерство взялся… — Что?! — Взломал, в шутку, почту какого-то старшеклассника, который его обозвал. Спёр какие-то личные данные… И, похоже, он не впервые таким занимается. Я и представить себе не могла, чтоб справедливый Руся… — Пап, почему ты раньше этого не говорил? — Ты не спрашивала. Мой отец неплохой человек, просто очень занятой, очень деловой и… слов на ветер не бросает. В смысле, молчаливый. Я тоже не могу похвастаться словоохотливостью. Знаниями, которые я почерпнула из книг, делиться ни с кем не хочется. Вообще, я стала «неуловимый Джо» для своих сверстников: «да кому он нужен, чтоб его ловить?» Точнее, мне было не с кем делиться. Мои поселковые подруги очень далеко. Витка вообще на другом конце города. Разговоры по телефону и переписка сводятся к стандартному «всё хорошо». Я было заикнулась Витке, что в фильме «Ты есть» много несоответствий с повестью, так она прямо зашлась в истерике: «Кто позволил тебе это читать? Это ж реально для восемнадцатилетних!» Объяснять, что книгу я нашла на нижней полке шкафа было в падливу, и я сказала: — Заткнись пожалуйста. Всё равно уже прочитала.– и завершила разговор. Она перезванивала, а я не брала трубку. После — очень пожалела, что разоткровенничалась с троюродной сестрой — отличницей, которая отлично донесла на меня своим родителям, а те — уже мои́м. По окончании того же дня, отец с матерью, при помощи здоровенного соседа, перетащили в свою комнату два шкафа с книгами… Тем более, что их комната ближе к входной двери, а вскорости, при переезде, придётся всё перетаскивать к выходу… Но одну книжку, выпавшую при кантовании мебели, ни кто из них не заметил, а я, естественно, схватила и припрятала под свой матрас… даже не посмотрев название. Это оказалась «Ромео и Джульетта» Шекспира, до которой я раннее не добралась, штудируя классиков. Как сейчас помню: был поздний жаркий вечер конца июня. Мать купала Линку в ванне с лавандой «для нервов» перед сном. Отец смотрел по ящику футбол. Я, вытащив бессмертное творение великого поэта из-под матраса, прочла как раз до момента, когда Ромео находит свою возлюбленную типа мёртвой в склепе, убивает её чокнутого родственника, не верящего, что тот пришёл не надругаться над телом и… выпивает яд. Дочитав до места, где Джульетта просыпается и… закалывает себя кинжалом мёртвого Ромео, я уже была более чем в афиге… Мне хотелось прикончить этих идиотов по второму кругу, за лютейший кринж в их действиях… укокошить слугу Ромео и того священника, который дал Джульетте сонное зелье но не удосужился проследить за её пробуждениием… Может быть, я позабыла, что мобилок тогда не было. А может мне было дико, что чёкнутые родители Ромео и Джульетты не могли примириться… Короче, повесть, которой «нет печальнее на свете», потрясла, а точнее, разозлила меня до глубины моей, онемевшей тогда, души. И впечатлила. На подвиги. Даже мой отец, погрузившийся в финальную игру любимой команды, отреагировал на моё громкое «Кретины! Долбодятлы!» Забежав в комнату, он выхватил книжку из трясущихся от моего возмущения, рук… Мне было пофиг на всё окружающее теперь ещё больше, чем до того. Да если вот это и есть «настоящая любовь», то иди оно всё лесом! Мать, пытающуюся объяснить мне идею и смысл поэмы, я чуть не послала… Она, заставив меня молчать, укладывая ворчащую Линку спать, наконец произносит: — Отправим в село тебя. Там работы много, не заскучаешь. Вон совсем из квартиры не выходишь, книжный червь. Баба-деда достроили дом, где уже не воняют краской полы, уже убран весь строительный мусор… И даже уютно. …На заднем сиденье я с Русланом, батя которого едет помогать строить баню. Бабушка с дедом решили побаловать себя на пенсии. В смысле, баней. Помогать в строительстве будет также Вадим. Мой план — познакомить Русю с Лео. «Попутчику», что явно занят лишь разглядыванием моих новых бриджей с многочисленными лейблами, я пока об этом молчу. И словно не замечаю, как мой спутник берёт мои ладони в свои… — Чего молчишь? — А ты? Тихое «Я — уже нет. А у тебя руки стали изящнее.» Мой неизящный смех, наверняка напрягает папа́ш, разговаривающих о цементе, скобах и разъёмах… Я убираю свои руки из Русиных рук, в карманы своей курточки, отворачиваюсь и пялюсь в окно, на проносящиеся мимо поля и огороды… — А чего так? — Того. — я демонстративно закрываю глаза и заставляю себя заснуть. Когда нужно, у меня получается моментально «провалиться в сон». Сейчас нужно. Мне не хочется чтобы он держал мои руки в своих. Единственное моё желание — их знакомство. Интересно, что из этого выйдет. Представляю, как скажу Лео «вот мой друг — хакер» и… …просыпаюсь от того, что Руся неловко приобнимая, трясёт меня за плечи. — Что? Куда?.. — Приехали, проснись уже. Именно в этот миг пробуждения, неожиданно замечаю, насколько же он красив, когда на этом чистом, без юношеских прыщей, лице, нет выражения усмешки или сарказма. А в серо-голубых глазах такая глубокая, странная… растерянность. Пока мы помогаем нашим отцам отнести на веранду сумки с провизией, а они тащат большой мешок цемента, я проваливаюсь в задумчивость. Мои бабушка с дедом, пришедшие с огорода приветствовать гостей, узнают меня с трудом. Мы не виделись целый год, они за это время успели съездить к родственникам в Гусь хрустальный и Псков, вернуться, достроить дом… А для меня этого года словно не было. И сквозь радостные их возгласы, насчёт того, как я подросла и ещё больше похорошела… я чувствую взгляд, который громче звука… Ну погоди, Маленький Принц и Звёздный мальчик в одном флаконе, сейчас ты познакомишься со «Ска́ем» Лео и посмотрим, как ты будешь нагло пялиться! Я прошу взрослых отпустить нас к соседям… — Если ты к Леониду хочешь наведаться, то не получится. Он ещё недели две будет в лагере. — произносит дед и я сникаю… — Алёна, сходите к Вадиму. — просит отец. — Он в райцентр поехал, а нам строительный степлер нужен и болгарку он у меня брал. Вот ключ от сарая. Найдёте. Болгарка в синем чехле, степлер в длинной серой коробке… Стоп. Лео ведь наотрез отказывался ездить в лагерь… Что-то не так. — Пап, а где… Лиля? — Она там больше не живёт. Наверное я похожа на краба с выпученными глазами, что Руся, так пристально за мной следивший, давится смехом… Но быстро смолкает. А я не спрашиваю ничего больше и беру у отца ключ и мы идём. — Кто такая Лиля? — Тебе зачем? Всё равно мы не встретимся с ней. …Идём сельской дорогой, мимо выпаса, на котором козы лениво жуют траву. Над нами летают и свистят жаворонки. Солнце клонится к закату. Завершается самая странная пятница из прошлых пятниц моей жизни. Я чувствую, это ещё не всё. То, что могут рассказать мои родственники, мне даже услышать страшно. Значит Вадим с Лилькой поссорились. Похоже, свадьбы не было. И когда они с Лео ворвались в мой бронхитный мартовский вечер, о ней не было сказано ни слова. Были пирожки. Я даже не спросила, кто их пёк, решила что как всегда… А наверное их испекла мама Лео… — Алён! Ты живое вообще? Или это твоя тень?.. Тебе эта Лилька кто? — Они собирались пожениться. Три года вместе жили, душа в душу!.. — Ну ты кадр! А ещё «Ты есть» смотрела… — Ну и что? Я и «Антикиллера» читала… Но они же реально друг друга любили! Он остановился и смотрит на меня так, словно я… ископаемый ящер, к примеру, оживший, чтоб с Его Высочеством подружиться. — Ну чё уставился, словно я те миллион одной купюрой должна? Вот двор. Собаки нет. Сейчас открою, — я протискиваю «изящную» руку меж досками калитки на другую сторону и выталкиваю щеколду из пазов. Она вылетает, ударяется, с металлическим звоном, об асфальтовую дорожку, заставляя Руслана очнуться. — Офигеть, не встать. Антикиллер… Тебя можно с собой на гоп-стопы брать? — А ты что, гопник? Не похож совсем. Мы заходим во двор… кое-где заросший бурьяном. Поднимаю задвижку от щеколды и вставляю обратно в пазы… Грядки помидоров вдоль дорожки. Плети с ещё зелёными сливками подвязаны. Огурцы у стены дома, вьющиеся на беседку, политы, но… какое-то общее запустение, что-ли? Будто из этого двора, чистого крыльца этого дома… ушло главное. Нет, не ухоженность, не красота, не богатое убранство… Любовь? Вот оно что. «В эту странную пятницу я впервые увидела разницу. «Есть любовь» и… «Ушла любовь». — Пустотою доказано.» Слёзы катятся из глаз, падают на асфальт. Двор ощущается чужим. Тот самый, в котором мы с Лео и его друзьями Андреем и Саней из соседней деревни, играли в прятки в теплицах. Где впервые я увидала в корыте жука-плавунца и восхищалась так, что Вадим покрутил пальцем у виска. Где Лилька вешала на натянутые верёвки свежевыстиранное бельё из «Малютки» и, смеясь, просила нас не играть «в Карлсона и воришек на крыше»… Борщ с хрустящей капустой. Вкуснейшие пирожки… Поцелуи жениха и невесты перед обедом. Это не было игрой. Это было настолько истинным, явным и настоящим, что даже уже видавший разное, Лео, смутившись… сказал мне «хочу, чтоб у меня в будущем семья была, как у Вадьки. А у них — точно будет классная.»… Теперь, когда этой предполагаемой семьи нет, так пронзительно тоскливо от понимания… что́ это было… Как теперь жить Лео? Видать, он от отчаянья и согласился ехать в лагерь. Раньше всегда отказывался от любых лагерей в пользу огорода и дома. Я и не заметила, что Руслан стоит напротив, заглядывая мне в глаза с крайне обеспокоенным видом. Я даже не чувствовала его рук на своих плечах! И вот, уже оказываюсь в тёплых объятьях, пахнущих каким-то… древесным дезом с можжевельником? «Слов нет. Ты… подставляешь мне щёку для поцелуя… Объятия душный плед. Но не обниму, и не поцелую»… Не знаю, что мне делать. Мне не хочется его целовать. Даже в щёку. Почему? Ответ на этот вопрос словно потерялся в шуме… …звука мотора мотоцикла, который останавливается у калитки… Всё. Тепло зыбких объятий разрушено. Вадим, вид которого, мягко говоря, удручает. Помрачнел, похудел, осунулся… На моё «привет, а мы за болгаркой и степлером» ответил кивком головы и тихим «привет, знаю». И… я сама не понимаю как, подбегаю, обнимаю его, дотягиваясь до груди. Крепко, насколько могу. Совсем другое объятье. Сквозь которое я чувствую боль. Постоянную ноющую боль… ра́ны… Как от моей полностью счёсанной коленки, которая заживала очень долго. Но тут боль не физическая. Хотя… и физическая тоже. Я знакомлю Вадима с Русей. Они пожимают друг другу руки и Вадим даже улыбается. Очень грустной улыбкой. Когда мы, все вместе, подходим к нашему участку с инструментами, Вадим громко приветствует моего отца и знакомится с Русиным отцом… я не узнаю его голос. Голос его словно постарел… — Алён, этот твой Леонид похож на своего старшего брата? — Да, он похож на Вадима. Только у Лео волосы светлее, а так… — Значит Лео и есть тот красавец, которого ты целовала… — Вычислил. Долго думал? — Подумал, если братья похожи, то я бы с младшим подружился. — Навряд ли. Лео не дружит с хакерами и бабниками. А его я бы просветила… — Это чё щас было? Чё ты сказала? — Это была правда. Но ты же не хочешь мою правду понимать. — Ну почему? Я одуплился, что Лео лучше меня. И красивей. — Не в красоте дело. И не в «лучшести». — Поливную воду дали! — слышится через заборы, передаётся громкими откликами… Значит, разговор о красоте и лучшести не состоится. …Поздний вечер. Мы с Русей, натаскавшись наравне со взрослыми шлангов на поливе двадцати соток, сидим за столом на веранде, когда уже все разошлись после ужина. Мы дожёвываем пирог с иргой, запивая его чаем. Отец собирается отвозить дядь Сашу, Русиного отца, в город. Ну и Русю, естественно, тоже. Я смотрю на рой мошкары у плафона над крыльцом. Каждое насекомое стремится удариться о стекло, за которым свет… Я выключаю лампу на веранде. — Алёна, тебе жаль мошек, да? — Нет. Я экономлю электричество. — Шутишь?.. Песню напиши всё-таки. — Про маскарад? Или про что? — Ну можешь что-то типа «Любовь здесь больше не живёт». Под такое настроение… — Заткнись, пожалуйста. — И тебе пока. До встречи?.. Когда наша «Лада» уезжает и он, опустив стекло со своей стороны, вдруг посылает мне напоследок воздушный поцелуй… а я только кричу «пока»… чётко вспоминаю текст песни и до меня доходит, что гитару-то Руся с собой не брал. Словно знал, что она не пригодится… «Нет у меня друзей и нет врагов. Меня уже ни кто не ждёт. Лишь только эхо горьких слов. «Любовь здесь больше не живёт» — Что ты там напеваешь? — Бабушка Зина, усталая моя утешительница, сочувственно гладит меня по голове, в которой… нет, не ветер. Метель, вопреки июлю… Руслан что-то ко мне чувствует? Почему я так и не спросила про ту девушку, что… привычно сидела на его коленях, тогда вечером? Мне не хотелось спрашивать. Какой смысл, если мне девять а им скоро по четырнадцать? Скорее всего, для него я просто не похожая на всех… малолеток. Не его фанатка. Даже песен его не знаю, и знать не хочу. Но он повторяет про текст, словно попугай, ещё и названивать будет. Хорошо, «старший брательник», будет тебе песня. Такая, что навряд ли ты станешь петь её на публику. Не сегодня и не завтра… Но она «уже в пути», твоя «грустнейшая»… А пока я уговариваю бабушку отпустить меня к Вадиму. — Ладно, и передай от меня ему и его бабке, тёте Клаве. — она даёт мне кусок пирога с мясом. Оказывается, Вадим перевёз из райцентра свою бабку в их дом… Она еле ходит, но еду готовит, хоть и с трудом. В общем, как Красная Шапка с пирожком, я заявляюсь после двадцати двух нуль-нуль к бабушке Клаве, которая оказывается сухонький опрятной старушкой, тихо вещающей мне что-то типа «если сможешь словами утешить Вадьку, то утешай, но о Лилии не вспоминай»… Так я оказываюсь в темноватой комнате с камином, где ни разу не была за все посещения этого дома. И старший брат Лео… после того, как я почти час, по его просьбе рассказываю ему свою детскую беду, рассказывает мне свою — взрослую. Поразительно про́сто, мы накоротке. Узнав, какие я читала книги и что из них помню, он ого как сочувствует мне, опешив с того, как я выдержала такой «самоличный мозговой штурм»… поведав, что Лиля ему изменила, в этом самом доме… спросив, знаю ли я, что это и как это… Я отвечаю, что к счастью, наверное не понимаю, из-за недовзрослости… но знаю, что неверность, предательство, это больно. Чувствую, что это жутко больно. — Лёнька без ума от тебя. — вдруг «радует» он… и просит меня отнестись к этому как можно серьёзней. Ну вот! Только что разговаривали как равные, а теперь он вновь превратился в старшего. — Я понимаю, что для меня… это всё ра́но. То есть мозгами я знаю, как это бывает, в различных вариантах, но физически я не доросла… — Ничего, дорастёшь. Он готов ждать… Тут я решила, что ему я могу сказать. Мне уже невыносимо ни кому об этом не рассказывать! Ведь он мне сказал о причине своей боли… Ведь мы сидим, друг напротив друга, как… друзья? Этот мужественный, красивый, взрослый человек видит во мне не девчонку девяти лет, а мой… книжный опыт… правда и девчёнку тоже, но почему-то я верю, что он поймёт. — Вадим… я ничего не чувствую. Точнее, я чувствую… не своё. Не свои чувства. Твою боль, например, её трудно не чувствовать. Русин интерес… или влюблённость, не пойму что, но что-то есть. Но своих… эмоций, что ли, у меня нет. Отсутствуют. — Не может быть. Если чужие чувствуешь, то как же… — Ну вот смотри, я даже Руську в щёку поцеловать не могла, когда он мне посочувствовал… — А зачем тебе его целовать? — Я не про влюблённость, не про дружбу! Я про то, что просто в щёку поцеловать… нет не то что желания… даже в благодарность. — Ну если тебе есть за что его благодарить… Читала Маринину и Корецкого? — Да, но при чём тут… — Тогда ты слово поймёшь. Я тебе скажу, какой-то он мутный. Другого слова для него у меня не находится… Я возвращаюсь, под звёздами, среди сверчков, в наш сельский дом другим человеком. — Понимающим, что я не должна заставлять себя чувствовать. Что это ещё хуже, чем притворство… Забываюсь в сельской жизни. Записываюсь в библиотеку при клубе и с огромным удивлением нахожу там Бианки, Джека Лондона и Фенимора Купера. «Ныряю» в них, между сельхозработами. Благо, бабушка позволяет мне такое читать. Выныривать из «Последнего могиканина» мне помогает голубоглазый сосед, вернувшийся из лагеря. Загоревший, вытянувшийся, с чётким рельефом мышц рук, который заметен, когда, например он поднимает их и машет обоими, в приветствии. С множеством рассказов о лагерной жизни и новых контактов, появившихся в телефоне… Да, моей противоположностью в то лето можно было назвать Лео… Полной противоположностью. И почти сразу я узнаю, что с Вадимом он теперь не общается. Вообще… И мы ссоримся. Похоже что Вадим для меня ближе и понятнее, чем Лео. Похоже что я могу понять и принять его слова «согласен делить её с ним, потому что без неё не могу.» А Лео такой белый и пушистый, что его смысл этих слов почти убил. И заставил отказаться от брата!.. И я, неожиданно для себя, ору — «Ну он же твой родной брат, как можно отказаться от родства? Его личная жизнь тебя колебать ни как не должна! Ты ещё ничего не понимаешь, у тебя не было ни одной девушки!» И тут до меня доходит, что последним предложением я его окончательно выбесила. — То есть, смотри, ты же всё понимаешь, вундеркинда ты грёбаная! Вот я познакомился в лагере с Иркой, она на год старше, очень симпатичная, и мы танцевали на дискотеке и целовались… — Поздравляю! — перебиваю я. — Молчи и слушай! Вот я познакомлю вас и объявлю, что хочу жить с обоими! Что вас обоих люблю и не могу без вас ни дня! Просто подыхаю!.. Ну и как тебе такое уебанство?! — Никак. Я слишком мала для такого. Я не доросла, чтоб ответить… Тут он краснеет под своим бронзовым загаром, прячет в ладони лицо и… удирает из-под навеса у гаража, где мы вместе перебирали чёрную смородину на варенье… Вечером приходит извиняться, что недопомог, приносит корзину малины и… повторяет, что Вадим согласился… жить втроём с Лилией и Аркадием. Я что-то зашивала, и чуть не проколов насквозь палец, пробормотала «быть не может». Уже прекрасно понимая, что всё может быть. …И всё же, осуждать Вадима я не берусь, хотя мирюсь с его братом-ханжой и… выхожу за него замуж… Понарошку, конечно, так получилось. — В игре две коротких спички из шляпы вытащили мы с ним, а условием было, что если короткие вытащат две девчёнки или двое пацанов из нашей компашки, то они вдвоём должны сыграть любых двоих сотрудников или сообщников, а если пацан и девчёнка, то будем… играть в свадьбу. И мы играли. Лео, конечно, играть особо не пришлось. Когда Анька и Танька — десятилетние сёстры-близняшки из соседней деревни, накрасили мне губы и щёки вишней, растерев сок ватою; надели на меня старые туфли на каблуках, своей бабки и нацепили на мои волосы тюлевую фату из занавески, я стала «хороша была Марфуша, краше не было в селе». Если учесть, что платьем невесты была нежно-розовая, вся в кружевах, Викина комбинация, которую она когда-то мне подарила «на вырост», а если б увидела, на что я её употребила сейчас, то придушила бы меня… и была бы права… Друзья Лео, Санька и Андрей, нарядили его в старый-престарый военный китель своего деда, безбожно вонявший нафталином, который они спёрли из шкафа во времянке, думая, что одежда пригодится в игре в войнуху. Спасибо, что хоть медалей на нём не было, а была полевая гвоздика в петлице, — всё как положено. Несмотря на то, что жених мой был в потрёпанных кроссах и чёрных шортах чуть ниже колен, выглядел вполне солидно, с букетом из полевых ромашек, хвоща и нескольких роз, спизженных с клубы возле сельсовета… В общем, всё было зашибись как серьёзно… Насколько серьезно, я поняла лишь после разыгранного нами представления, которое для всех стало грандиозным цирком. Для всех, кроме меня и него.. Когда Танька включила на плеере, повесив его на шелковицу, на всю громкость «Выпьем за любовь» и мы «чокнулись»… Фантой, налитой в бутылку из-под шампанского, а после разлитой по пластиковым стаканам, выпили и закусили зефирками, когда Анюта в безразмерной ярко-красной кофте своей матери начала типа зачитывать из… пустого кляссера «Объявляются мужем и женой и бла-бла-бла, и ой-ёй-ёй»… Они искренне радовались за нас, поскольку знали, как неравнодушен ко мне Лео. На мои чувства… или на моё бесчувствие, им было глубоко начхать. И на то, что мне, мягко говоря, не по себе уже просто от его объятий. И на то, как странно чувствовать его возбуждение, под шортами, у своей ноги… а я чувствовала и, по прочитанному, ясно понимала, что… они все ни хрена не понимают. В том числе, он сам понимает лишь то, что очень хочет меня… поцеловать. Только поцеловать, потому что дико и противоестественно было бы делать что-то ещё со мной, малолеткой, чуть ли не падающей в обморок от осторожного горячего поцелуя в губы и… от страха. Нет, от ужаса… Тебе плохо? — спрашивает он, горячо прижав к себе, глядя прямо в глаза и… наконец-то, может быть, что-то понимая… — Нафталин! Наверное от него! — вскрикивает смеявшаяся до того Анька, роняя из рук кляссер и подбегая к нам. — Лео, сними этот хлам быстрее, на нафталин аллергия бывает! Спасительница ты моя! Наконец хоть как-то он от меня отлип!.. Со своим стояком, который под чёрными широкими шортами заметен лишь мне; с огнём в глазах… — Это не хлам — возмущается Андрей. — Это де́дов… — Знаем — перебивает его Санька. — я те говорил, проветрить хорошо нужно, а ты «не-не, вдруг кто увидит, башку оторвут», так из пакета его и не вынул, чмо! Лео снимает китель и отбрасывает его на куст крыжовника, оставшись в тонкой футболке. И… обнимает меня снова. Понравилось… А мне нет. Прошу Лео принести мне воды из колонки, которая как раз напротив того дровяного сарая, за которым мы устроили весь этот балаган. Он очень неохотно опускает меня на старую лавку. Рядом садятся все остальные зрители этого дурдома без колёсиков. Знаю, что через час электричка до их деревни. А в нашем селе на берегу — всего двое малолетних придурков — Леонид и я, приехавшая к бабке… Вот такой расклад… И самое смешное, что две эти коротких спички могли вытащить Санька и Анька, так неравнодушные друг к другу!.. Если бы Лео не рванул к шапке первым, а я не надумала, что если он вытащил короткую, то следующей, вроде как, должна быть длинная!.. Попалась на такой антизакономерности. Когда воды, к сожалению, в пластиковом стакане не остаётся, мне приходиться прибегнуть к уловке номер два, чтоб они не затеяли этот маскарад по второму кругу, уже без кителя. Где-то на задворках сознания мелькает «как должно быть трудно взрослым ладить с детьми»… — Люди, давайте продолжим пир на веранде, пока бабка с дедом с сенокоса не приехали! Есть толстолоб тушёный в томате, пальчики оближешь! Дед вчера только его поймал. Бабка приготовила… Я поймала этих рабов желудка в сети. Рыбой в томате. «Жених», слава Богу, тоже переключился на вкусную еду, перестав распускать руки. Забыта ими причина сего праздничного ужина на веранде, плавно перетекающиго в провожание наших приятелей на электричку. Желудком чувствую, что толстолоб с зеленью запомнится им больше… чем мой полуобморок от нафталина, тем более что китель пришлось долго отряхивать от мелких крыжовниковых листочков и складывать в пакет, из-за чего до платформы мы все пробежались, как табун взмыленных коней. Когда мы остаёмся с Лео у вокзала наедине, мне ужасно неловко и как-то стыдно. Несмотря, что я давно переодета в спортивный костюм во избежание укусов комаров, мне кажется, будто я всё ещё в той дурацкой кружевной комбинации. Я буквально молюсь, чтоб деду захотелось ехать по этой, лучшей дороге мимо вокзала, а не грунтовке, что идёт вдоль выпаса. И когда Лео молча берёт меня под руку, как так и надо, свет фар и звук работы двигателя над тихим полустанком, для меня становится светомузыкой спасения. В потрёпанном «москвиче» также оказывается мой папа, помогавший на сенокосе. Так что желанье Лео обняться со мной на заднем сиденье тоже не сбывается. Ура! Ура!.. … … … — Пап, мне бабушка сказала не общаться с Вадимом. А я не могу с ним не общаться, он толковый, честный, справедливый и… он мой друг! Ты тоже теперь с ним не дружишь? — Дружу. Он что для тебя типа «Большой Белый Брат»? — Может быть. Я кстати про могикан уже прочла. Пап, разреши мне к нему сбегать не надолго. Поговорить надо. Отец смотрит на меня озадаченно. Он никогда не знал, чего от меня ждать. Впечатление, что он даже побаивается. Не меня, а моей непредсказуемости. — Ладно, иди, только недолго. Будешь обратно идти — позвонишь. — Так тут же через два дома… — Позвонишь, говорю. — Хорошо. Мы снова сидим друг напротив друга, но теперь у печи. У тёплой печи. Бабе Клаве вечерами становится холодно и она протапливает печь, за стеной от которой находиться её комнатушка. Сейчас Клавдия спит и не слышит нашей тихой задушевной беседы… за картошкой, сваренной в печке, в чугунке, в воде из-под свёклы. На удивление вкусная, розовая картоха с луком и солью. Больше ничего. И ничего вкуснее в жизни я не ела. А может всё дело в том, кто с тобой за одним столом? Я говорю, что мне пофигу, что там у него с личной жизнью. — Я здесь потому, что он меня понимает. И потому, что его брат влюблён в меня не на шутку, а я не могу и не хочу отвечать даже крепкими объятьями, не говоря уже о крепких поцелуях. Он обещает пригрозить Лёньке насчёт того, чтоб тот не распускал руки и всё остальное… Я прошу не грозить, а посерьёзнее напомнить сколько мне лет. Мне думается, этого будет достаточно. Чтоб не жаловаться отцу. Я ведь сама согласилась учавствовать в этой чокнутой свадьбе. Когда рассказываю ему про тот идиотизм, Вадим смеётся так, что давится картошкой и мне приходится бить его ладонями по крепкому затылку. Высказываю свои впечатления и эмоции. Весёлое выражение уходит с его красивого лица… — Знаешь, я тебе все же скажу.Ты такого начиталась, что эта информация точно не поранит. Ты меня считаешь правильным, добрым и честным. Героем. А у меня до Лильки было много девушек. И бывало что я даже встречался с двумя одновременно, а они об этом не знали. После я их броса́л. Но я полюбил. Такое было мне наказание. И есть. Приходится делить любимую с другим человеком, который, представь, тоже её полюбил. И она его. Самая жуть, что и меня она продолжает любить! Чахнет без меня, а ему… отказать не может! Кринж-то какой! И то, что всё равно не могу без неё! Он роняет голову на скрещённые руки и застывает за столом… И моя левая рука будто сама тянется к его чуть отросшим светло-русым волосам. Впечатления те я помню и сейчас. Потому что да, у меня в будущем — верный-честный-искренний друг. Настоящий друг, бывший гуляка и бабник, «завязавший», и буквально сам себя «слепивший» по-новому. Очень психически и эмоционально гибкий человек с железной волей. Но тогда мы будем взрослыми… Закалёнными… А в детстве моим единственным и самым настоящим другом был Вадим. Он не стремился к этому, оно и нафиг было ему не нужно, но… Мы понимали друг друга. Утешали друг друга. Просто даже находясь рядом, ого как облегчали друг другу жизнь… И в простом жесте прикосновения к жестковатым прядям его поникшей головушки, было столько сочувствия, что я сама от себя такого не ожидала. И он, подняв голову, посмотрел на меня так, словно видел впервые. — Консуэло ты моё… Маленькое, но большое. Как тебе удаётся? Читала «Консуэло» Грина? — Нет. — я продолжаю осторожно гладить его по голове. — Почитай. Ни кто из взрослых тебе не запретит, а там прямо про тебя. — он широко улыбается и сам тихонько поглаживает мою голову с двумя «хвостами» волос по бокам. Я распускаю волосы. Он смеётся. Мы сидим через стол, сталкиваясь руками, гладим волосы друг друга и смеёмся. Тихо. Тепло. Искренне. Такого уже никогда не будет. Детство не повторяется… Намного позже я пойму, что если бы не он, я наверное сошла бы с ума, такая книжно-умная и такая жизненно дура… Если бы не я, то он… Что? — Вадим, прости, можешь послать меня конечно… Там в «Антикиллере» было, что один парень решил жениться на своей Светке, ни с кем её не делить, но снова утром приходит третий типа друг и они, по привычке, втроём… ну ты понял… — Горе ты луковое! Да кто ж тебе вообще позволил это чтиво? Я уже с отцом твоим поговорить хотел… — Нет-нет! Молчи! Они не знают!.. Ни кто не позволял. Я у него из гаража с полки стащила. За какими-то «Картерами и яхтами» стоял. Я слыхала, что он давно прочёл. Из их разговора с мамой. И незаметно взяла. А потом, когда помогала ему салон пылесосить, обратно поставила. Ни кто не заметил. — Капец. Ну я отвечу тебе… Мы даже поклялись с ним, что втроём не будем. Никогда. Он отдельно. И я отдельно… С ней то есть… Вообще, сам не врубаюсь, какого я тебе это говорю. Ты по голове погладила и я раскис… Голова профессора Доуэля. — Обзываешься, а сам… И тут мы снова глядим друг другу в глаза. В глазах моего… друга столько боли, что я вскакиваю со стула и, подбежав к нему, втискиваюсь в него что есть сил. Это не про романтику. Не про любовь и не про дружбу. Это «я не отдам тебя боли»… И он это понимает. Он не отдаёт меня тупой безэмоциональности и фатовству. Не даёт мне стать циничной и жестокой. Словно упрашивая остаться… собою. Напоследок он… дарит мне небольшую корзинку… с пирожками! — Сверху, в кальке — сладкие, внизу — с капустой и мясом. Поделись с отцом. — Значит их испёк ты?! И тогда, в марте, когда вы приезжали меня навестить?! — Да. Ешьте на здоровье! …Мне звонит отец, насчёт того, где я потерялась… Уходить просто до смерти не хочется. — От тепла, искренности, понимания. Мы обнялись на пороге. Я, доставая ему лишь до груди… Он, чуть наклонившись ко мне: — Удачи. Спасибо тебе за всё. Счастливо. — Счастливо… Он откуда-то знал, что мы видимся в последний раз… Нет, ничего страшного не случится. Просто мы никогда больше не увидимся… Останется память. Я помню его, как сейчас.

***

Позабудем врагов, чтобы помнить друзей… Улетевших? Сгоревших в пожарах страстей?.. Кто не так далеко, кто за тысячи вёрст… Наши мысли встречаются там — Среди звёзд… Сквозь все праздники будней, сквозь зной и мороз.