Сказочки~Песенки🎼

***

На тебя, как на Солнце смотрю, Убеждаясь, что пятен не вижу. Наглеца я и фа́та люблю… И за э́то себя ненавижу?

***

Мы с Людкой и Динкой ходили в кино. На «Хоббита»… Вроде, первой экранизации «Хоббита». После прочтения хорошего (Питерского, кстати), перевода этого произведения, фильм не впечатлил… Понимая, что мне больше нравится писа́ть, чем читать, начинаю «стихос_лагать». Первый мой стих был посвящён Лео и отдан ему в тот самый мартовский вечер после чаепития, когда я, мучаясь загрызениями совести, решила и обрадовать, и наперёд чуть разочаровать пылкого «Ская», вздумавшего, что раз я сама осмелилась его целовать, то питаю к нему чувства не меньшие, чем он к моей наивной, бронхитически кашляющей тогда, особе… В том стихе точно были слова «не очаровывайся, чтобы не разочароваться» и «я больше без любви не буду целоваться». Да кто бы крокозябрал… Боже, как смешно в семнадцать вспоминать и понимать какая это была ерунда! Но для нас - детей - тогда это было очень серьезно. Точно так же, как события, произошедшие со мной в конце того апреля… Тёплое вечернее солнце плескалось в океане перистых облаков. Цветущие скудные деревца и тюльпаны в моих руках источали свежие весенние ароматы… Лучась счастливой улыбкой, я почти мчалась домой с призом за второе место в поэтическом конкурсе юных дарований школ города и области. Это был нехилый респект. Мой стих о весне прокатил по рейтингу многоуважаемого жюри, состоявшего из семи поэтов города, печатавшихся в периодических изданиях и трёх известных поэтов из столицы… Я месяц репетировала перед зеркалом по два раза в день. Тридцать четыре строки о цветущей сирени, соловьях, весеннем ветре и радости жизни были заучены так, что я могла с выражением их рассказать, хоть разбуди меня для декламации среди ночи… Что́ почти девятилетняя улыбчивая девчонка хотела сама себе доказать, как сейчас говорят, хз. Так или иначе, теперь у меня за спиной был новенький фирмовый рюкзак, с какими тогда в школу ходили лишь школьники Москвы. В рюзаке были: новенькая хромированная готовальня, десяток тетрадей с фотообложками — видами городка Пушкино, томик «Евгений Онегин» плюс биография великого поэта «от его друга Кюхельбекера» и… двухсотграммовая плитка шоколада «Вдохновение» фабрики Коммунарка. Девять нежно-розовых тюльпанов в руках дополняли мой невдупляемый образ безгранично счастливой идиотки, которой поставили «автоматом» пятёрку по русскому и литературе за год. Первое место досталось серьёзному очкарику из четвёртого класса гуманитарного лицея, за стих «о весенней любви». Не помню что в его поэме было сногсшибательного… но помню, что мелкая я была поражена тем его любовным стихом. Жаль, что с этим Виктором так и не познакомилась. Не потому, что не захотела… А потому, что после произошедшего этим распрекрасным вечером мне расхотелось знакомиться с кем бы то ни было на свете… Нет-нет, ничего катастрофического не случилось. Все остались живы и даже здоровы… Было вот что: Полшоколадки я оставила предкам и сестре, а другие «100 грамм» честно разделив на три части, выложила в хрустальную конфетницу, высыпав туда же коробку «птичьего молока»… А что, у меня сегодня праздник и родители простят мне бережёные к маминому дню рождения конфеты… Ага, простят конфеты, а точнее просто забудут о них… потому что тупо не на что будет купить колбасу и даже картошку!.. Но пока, даже не подозревая о подкрадывающемся ценном пушном зверьке, обитающем в тундре и лесотундре, я расстилаю на столе самую красивую скатерть, с вышитыми по краям на Зингере маками, ромашками и васильками; достаю из серванта, от которого знаю где ключ, графин с остатками бабушкиной шелковичной наливки, разбавляю её пополам минералкой… Скоро прийдут Дина и Люда. У них закончится кружок по выжиганию и они нагрянут ко мне, пока предков нет дома… Они накинулись на конфеты и бутеры с шоколадным маслом, оживлённо распекая руководителя своего кружка… А я сидела в кресле с короной из картона на голове, допивая «шампанское», схимиченное из наливки, и с ужасом вспоминала, что именно сегодня у меня само́й ненавистный танцевальный кружок в ДК, в десяти минутах ходьбы от дома. «Ну ничего» — подумала я тогда — «ещё целый час». Час промчался быстро, когда мы стали, «подзаправившись» по бокалу напитком крепости в 6-7 градусов, которой второклашкам вполне хватило для лёгкого опьянения… играть в принцесс. Вытащили из шифоньера материны германские комбинации и из шкафа — модельные туфли на каблуках. Стали «выряжаться», включили Кузьмина в магнитофоне… …Вроде нам было офигенно весело. Не помню. Потому что чуть позже всё то веселье подохло в том же коридоре той же квартиры… Когда пропиликал будильник на телефоне, я ещё могла остановиться. Могла сказать «ладно, опоздаю сегодня на танцы. Зато мы выйдем из дому все вместе». Могла вовсе на танцы не пойти. Постоять в том же коридоре и подождать пока подруги закончат переодеваться в свои вещи. Сложить комбинации обратно в шкаф, так же, как поставила в сервант остатки разбавленной наливки и закрыла. И зачем-то кинула ключ от серванта к себе в новый рюкзак, рядом с танцевальной формой… не ключ от квартиры. Я же только иронично попрекала Людку и Динку за то, что они так долго переодеваются… Они же, как на добро, запутывались в тесьме комбинашек, а потом долго переобувались и завязывали шнурки своих кроссов… Много раз думала после, что мне не хватило терпения. Что нужно было потерпеть, пока эти копуши соберутся… Я и предположить не могла, что они медлят специально… зная о том, что терпение — это не про меня. Что я в итоге сдамся… нетерпению и доверчивости. О да, я доверяла им тогда, как самой себе, забыв, что они — не я… Потому и сказала: «Предки мои приедут минут через пять или десять. Быро закругляйтесь и двери хорошо захлопнете!»… …о чём я и лепетала после, в оправдание, родителям, что действительно прибыли минут через семь после того, как я оставила нашу квартиру на двух малолетних… воришек, которым хватило пяти минут, чтоб найти в коридоре, в ящике тумбы под зеркалом… спрятанный потайной «карман», в котором лежали все рублёвые сбережения моих родителей на тот день. Спасибо, что хоть обручальные кольца и золотая цепочка матери, а также несколько наследственных перстней хранились в другом месте… Они забрали деньги, захлопнули дверь и ушли. После, на классном часе в школе, эти вруши в один голос отвечали, что накупили себе на те деньги мороженого. Мой отец спросил: "Зачем вам, девочки, был нужен вагон мороженого? Купленный на наши средства, оставшиеся до зарплаты. На них четыре человека могли прожить десять дней. А вы взяли их, как своим трудом заработанные." Но никто из моих бывших подруг ничего не ответил… Родители их до последнего отпирались, мол «эти дети не способны на такое», пока отпечатки пальцев этих детей всё же, хоть и с трудом, удалось идентифицировать с несколькими отпечатками в той коридорной тумбочке… А тем вечером, после танц кружка, дома ждал ад. Нет, меня никто не бил. И без того, тихих отчаянных слов о разорении хватило, чтоб… тогда я прочувствовала на своей шкуре выражение «мне не плохо, мне никак». Родители, сухо и отстранённо, не простили. Бывшие подруги не просили прощения. Ведь в школе их возвели чуть ли не в ранг благородных маленьких разбойниц, а я оказалась лохиней, наивно оставившей двери нараспашку. Самозакрывающийся замок не в счёт. Это ведь я доверила «двум змеям» закрыть на него за собою дверь после завершённой ими в нашей квартире… бомбической авантюры… Самое обидное для меня было, что они украли ещё и марки. Коллекционные марки моей филателистки-матери, в основном «Могол Шуудан», с красивейшими экзотическими цветами и бабочками. Это меня и добило. — Те́ самые марки, что мы так завороженно рассматривали втроём одним из зимних вечеров, когда я болела, а они сердобольно приходили меня навещать… В общем, вся школа узнала обо мне не как о поэтке, а как о распоследней идиотке… А мне ведь приходилось и дальше ходить в эту школу. Учиться. Я числилась в хорошистах и не собиралась скатываться по учёбе, тем более, что до летних каникул остался всего месяц. И я «отморозилась». Сознательно играла на публику абсолютно безэмоциональное нечто, которое невозможно оскорбить словесно. Стала абсолютно глуха и слепа к любым оскорблениям. Будто они были не обо мне и не про меня. Насчёт физического насилия… меня боялись трогать, ввиду грозного богатырского вида моего отца, занимавшегося тогда жёстким карате. Через неделю, за которую мои родители успели продать мой раритетный рюкзак и готовальню, родаки моих бывших подружек отдали им означенную сумму… «по половине суммы с семьи каждой «змеи». На моём письменном столе, под оргстеклом, появился одинокий лист А4, на котором фигурным почерком фиолетовыми чернилами было начертано «Я не пишу стихов. Разорванное небо — вон те ошмётья перьев на краю стола…» Когда в гости на именины моей матери всей семьёй приехали Лыкины, Руслан завис над этим столом со странным выражением в распрекрасных глазах… Постоял с минуту в ступоре, а после сказал: — Ты должна написать песню для меня. Для моей гитары… — Ни тебе, ни твоей гитаре, Руся, я ничего не должна. Тут ведь ясно сказано: я не пишу… — Пон-пон. Всё плохо, да? Ничего нельзя придумать? — А на кой, Руся, на кой? — ответила я, неожиданно зло и нервно… Это он «пробудил» меня от апатичной спячки. Он заставил меня злиться и хоть как-то реагировать хоть на что-то. Это он цитировал мне Шекспира. «Здесь могут плохо поступить. Обидеть нас они не могут»… Не Лео со своим громогласным «приеду и разнесу всю школу», которое, естественно, услыхал Вадим и… кто бы привёз Лео громить школу? Именно в тот тёплый весенний день рождения моей матери, Руслан доказал мне свою дружбу. Да, дружбу, потому что кто, как не друг, придумал бы то, что придумал он? Во-первых, узнал у меня (шёпотом, на ухо, за общим столом) есть ли сегодня, в субботу, доп. занятия в школе. О том, что две «эти ничтожествы» тоже будут присутствовать до трёх дня на дополнительных по матеше… заявил нашим родителям, что мы пойдём прогуляться и повелел своей Иланке и моей Линке одеваться на улицу. И брызнул на мои распущенные волосы лаком с блёстками — одним из шуточных подарков, несмотря на возмущение взрослых… И нас отпустили. Мы, вчетвером, пошли. Причём, впереди мы с Русей под ручку, а следом Иля с Линой, измазанные шоколадом и тихо напевающие в унисон ремикс «муси-муси, пуси-пуси». К школе и мимо неё, в кафе на противоположной стороне улицы. Руслан нёс какую-то ахинею о медиаторах и порванных струнах, пока мы не оказались под грибом — навесом кафе -- и он не заказал нам всем по дорогущему мороженому «Факел», с собой… Время было подгадано идеально. Когда мы неспешно отправились обратно, поедая «факела́», на улице показались Людка, Динка, Димка и приятель Димки на класс старше - Игорь… Они оторопело зырили на нашу весёлую компашку. Наша компашка не одаривала их офигевшие рожи никаким вниманием. Мы с Русланом, всё так же плотно держась под руку, проходили мимо них, и он сказал тихо, но так, чтоб они услышали: — Классно целоваться после яблока, а вот после мороженого мы ещё не пробовали, — и потянулся к моим губам, быстро минуя превратившихся в статуи школьников, и уже еле слышно шепча мне в губы: — Держи лицо. Нужно хорошо сыграть… И мы сыграли, все вчетвером… Когда Димка не выдержал и выкрикнул «Тоже Факел хочу!»… Руслан обернулся к нему и, с поистине ледяным спокойствием, показал ему «фак», проговаривая сквозь зубы: — Не заслужил ты Факел, малявка. Вот тебе, вместо Факела. Иля и Лина смеялись так, что все, кто в тот момент находились во дворе, обратили внимание на нас. На царственно спокойное лицо Руслана, на его «фак», на покрасневшую морду Димаса, который уже стал в боевую стойку… Игорь тоже подошёл, пристально вглядываясь в Лыкина. — Ты чё, из «Отщепенцев»?! — Угадал. Я их соло. — Лык, чё ли? — Он самый, — отдавая мне своё полусъеденное мороженое степенно ответил Руся, снимая со спины рюкзачок, который я помнила по Чернигову, и доставая оттуда две чёрные боксёрские перчатки. — Ты чё, ещё и боксёр? — продолжал любопытствовать Игорь, пока Руся надевал «реквизит», а Димас пыхтел от злости у него за спиной. — Ага… — зевая протянул Руся. — Кикбоксёр. Просто руки марать о некоторых не охота. …под перешёптывания Линки и Людки о том, как он похож на «Звёздного мальчика»… Руся пошёл на Димку спокойно, с чуть издевательской улыбкой, спрашивая у Игоря: — Дерёмся?.. Но Игорь схватил Димку за руку: — Пошли. Не респект с Лыком драться. Если мы его смазливую рожу попортим, нас фанаты сожрут. И фанатки. — Он выразительно посмотрел на меня… и на ляпающее на асфальт из стаканчика в моей руке Русино моржо… Но ведь все понимали, что такая фигня не в счёт, — «герой вполне наелся славой». Для меня всё это было похоже на счастливый сон: и неожиданно позорное ретирование Димаса с очарованною Русею, его сестрицей, упорото смеющимся Игорем, смущённой Людкой… и наши младшие сёстры, дуэтом довольно складно поющие «Зайка моя»… и Руслан, успокаивающе гладящий мои плечи, когда «мы с оппонентами «разошлись, как в море корабли»… Действительно, мои предчувствия насчёт мотивов этого эпатажного шоу меня не обманули. Когда уже за десертом в нашей комнате, который мы вяло ковыряли ложками, в виду наетости мороженым и не только… Когда Линка с Иланой выскочили попрыгать в залу, услыхав хит «Блю систем»… Мы остались с ним одни. «Он сидел нога-за-ногу в кресле, пил через трубочку коктейль из фанты с соком выжатого апельсина… И мне захотелось спросить, и я спросила. И он всё выдал мне. Наедине…» — Зачем ты срежиссировал весь этот спектакль, Русь?.. — Затем, что это не правильно, что моих знакомых троллят. — Значит, если б я не была твоей знакомой… — Без «если бы», — решительно перебил он. — Ты моя знакомая. И мне мерзко, что какие-то «ни кожа, ни рожа, ни мозги тоже» тебя булят! — Они не булят. Просто считают ничтожеством… А мозги у них имеются — они додумались как до денег добраться. — Да разве для этого нужны большие мозги?! Ограбить одноклассницу! Лучшую подругу! Это каким имбецилом надо быть? Я уверен, что они все вместе взятые, даже не знают слова «срежиссировать»… А ты выиграла конкурс, который ревизировали трое столичных корифеев! — То есть, хочешь сказать, я умная? Но это же я оставила дом на разграбление подругам! А на конкурсе… не такие там были и корифеи… — Перестань. Ты умная. И красивая. И стихи сочиняешь классно. — Ага. И поэтому ты со мной сейчас. А не с ними. Были бы они умными и красивыми… Ну хоть кто-то из них… — Заткнись! Умные люди не орут врагам «хочу мороженого»! — А что они орут? — «Хочу мороженого» точно не орут… Знаешь, мне хочется сейчас заткнуть тебе рот. — хмурится он, заметив, что я собираюсь возражать дальше и… пододвигая лицо почти вплотную к моему лицу… — Почему? — удивлённо спрашиваю я, не давая себя поцеловать. — Потому что я умная и красивая? И ещё потому, что мне скоро девять, а тебе уже тринадцать? А я чувствую себя ничтожеством, несмотря на то, что ты меня защищаешь? Ты хочешь… собою повысить мою самооценку?! — Да ни фига ж себе, загнула! Молодец. Тест на Айкью проходила? Вот и всё. И больно мне не из-за того, что он так меня и не поцеловал. Да и не хотелось мне этого поцелуя. Мне хотелось чтоб… меня принимали, пусть даже не в друзья, хотя бы в знакомые, не за что-то. Не за красивые глазки, хитрые мозги или умение в рифму подбирать слова… А просто так. — Знаешь, Руся, интеллект передаётся по наследству. Генетики там что-то понаоткрывали и их за это даже расстреливали… — Что-то читал. Ну и что? — То, что я вспомнила старый мультик про Чебурашку. Там Шапокляк говорит Гене: «хорошо, что вы такой зелёный и плоский; вы можете лежать на газоне и держать в лапе верёвочку, привязанную к кошельку, который якобы кто-то потерял»… Я выхожу из комнаты, не выдержав то ли его молчания в ответ и обиженного взгляда, то ли своих же собственных слов… В зале, под цветомузыку, и взрослые, и дети дёргаются в такт «Goodbye» Sache… Подходящий трек для расставания. Но Руслан выскакивает за мной и начинает довольно сносно двигаться в танце напротив… За громыханием музыки нас точно никто не услышит. — Ты уже целовалась с кем-нибудь? — Да. — Твоего возраста? — Чуть старше. — Он красивый? — Очень. — Как я? — Совсем по-другому… Он добрый. — А я, что ли, нет?! — Ты всё просчитываешь… — Что́ в этом плохого?.. Я не могу ответить на этот вопрос. Я ещё не читала мудрых изречений Хайяма и на своём опыте ещё не вполне прочувствовала, что всё просчитать невозможно… Мне становится настолько паршиво! Уж лучше было бы «никак»… «Звёздная красота» Руслана, который лишь мне позволяет называть себя Русей, становится для меня ничем. Блестящая обёртка, под которой неизвестно что. Нет, уж лучше мне было бы не известно что там…

***

Я ушла в «книжный запой». Читала всё, что ни попадя. Точнее, всё, что попадалось на глаза. Повезло, что попадались Стругацкие, Лем, Ефремов и Желязны. Я штудировала фантастику, чтоб уйти от реальности. Уроки делались в скоростном режиме, ибо после них меня ждали неземные приключения и существа. Даже на переменах я ухитрялась читать. В школе меня теперь не трогали, молча обходя стороной и мне было пофиг на причину такого необычайного везения. Успеваемость не страдала. Я глотала пачками коллекционную Антологию Фантастики и даже «Туманность Андромеды», которая ощущалась до фига нудной. Мои родители не подозревали о том, что шкаф-стенка с собранием книжных томов уже мной прочитана и я перехожу к старинному шкафу с классиками. Это за три недели. Не знаю, как я так успевала, но книги реально заставляли меня жить, когда ничего не хотелось. Теперь мне хотелось читать без конца. Никто и ничто, кроме книг, тогда меня не интересовало. Даже фильмы… Однажды мать вернулась домой с работы чуть раньше, а я не услышала, как открывается дверь… Она застала меня за чтением «Войны и мира». Треть огромного фолианта я уже прочла. В ужасе воскликнув, что мне рано такое читать и что я ведь ничегошеньки не понимаю, она отобрала том и сунула мне в руки «Заповедник сказок» Булычёва, который я давно прочла. Тогда она обещала подписать меня на какой-то детский альманах и сдержала обещание, но я уже открыла для себя поэзию японских авторов, которой увлекался мой дед и ушла в неё. А после — в арабскую и персидскую поэзию, от которой меня было не оторвать. На фоне этого безумия я даже протупила, что мы летом будем переезжать… …Что?! Переезжать?!.. Но казусы этой квартиры и этого зачарованного для меня места ещё не закончились. Я записалась в школьную библиотеку, где какие-то сказки народов мира привлекли моё внимание. Шла домой по знакомой тропинке мимо новостройки, читая «Садко». Я часто читала на ходу, если по дороге не нужно было переходить проезжую часть… Что новый дом, стоящий торцом к нашему, уже закончили строить, а строительный мусор ещё не убрали, я не знала… Споткнулась о какой-то обломок кирпича и упала, налетев лицом на остатки покорёженной арматуры. Мне сказочно повезло. Железный прут, угодивший мне под правый глаз был выгнут так, что самого глаза не задел, а лишь продырявил узкую горизонтальную рытвину в щеке. Довольно глубокую. С лицом и руками в крови, с закрытым правым глазом, я припёрлась домой до истерики перепугав бывшую в отгуле мать. Тоже повезло, что она промыла грязную рану перекисью, обработала зелёнкой и даже наложила повязку, которую мне потом меняли в медпункте... Моё запойное увлечение книгами стало чуть менее запойным. Буквально за два дня до последнего звонка мне снимают ненавистную повязку. Совершенно случайно узнаю, что Игорь, бывший друг Димки, стал бэк вокалистом в «Отщепенцах»… В эйфории от того, что мне разрешено не присутствовать на последнем звонке, в субботу просыпаюсь в десять. Примерно в двенадцать дня мать посылает меня в ближайший магазин за колбасой. Лифт не работает. Начиная спускаться по лестнице, вижу, что с двух сторон от неё стоят Димка и какой-то незнакомый мне пацан из параллельного класса. Они молча перегораживают мне дорогу. Я проскакиваю под их руками, когда Димка ловит меня и притягивает к себе. — Сейчас меня поцелуешь. А потом Егора. Вся злость, накопленная мною на него в тихом молчании, вскипает как лава. Я моментально хватаю его за лацканы его красивой светлой какой-то фирменной ветровки, рывком притягиваю к себе ещё ближе, чего он никак не о́жидал… и, рывком же, отталкиваю в стену подъезда. Хлипкая красивая ткань рвётся под моими пальцами… Димка медленно оседает у стенки с выпученными глазами. Сознание не теряет, трясёт ушибленной головой. Прифигевший Егор, спасибо, ничего не делает, только пятится в глубину лестничной клетки… Я убегаю в магазин, словно гончая. Когда прихожу обратно с колбасой, пацанов на лестнице уже нет… У меня поднимается температура до 39°. Мать, выслушав мой рассказ, не ругается за «причинение ущерба какой-то ветровке»… за починку которой им с отцом приходится отдать приличную сумму, ведь это «Адидас»… На этом мои и родительские злоключения в локации «новый микрорайон», слава Богу, заканчиваются. Перед переездом на новую квартиру мы всей семьёй наведываемся к Лыкиным. Начало июня. Довольно жарко, распахнуты двери балкона, с которого мать Руси уже в который раз орёт в темнеющий колодец двора «Руслан! Домой!». Телефон Руся оставил дома. Специально, конечно. Уставши звать, несчастная женщина подходит ко мне… Наевшись и насмотревшись какого-то глупого сериала, мы уже собираемся домой. — Алёнушка, пойди ты во двор, позови его. Скорей всего они около забора детсада. Тебя он послушается. Мне приходится идти. На расстоянии шагов десяти, в темноте, за мной тихо идёт отец… Подойдя к забору с фонариком, я слышу звуки… мокрых поцелуев и шорох… одежды. Сквозь неплотно пригнанные доски я вижу, как гибкая черноволосая девчонка срывается с Русиных коленей… — Руслан, иди домой. — тихо и безэмоционально говорю я. — У твоей матери под глазами чёрные круги, как мешки. Из-за тебя. — Щас. — он подтягивается на руках, чтоб перепрыгнуть забор… обалдело смотрит на моё лицо. — Тебя всё-таки побили?! — голос его дрожит… от злости. — Нет, это я сама упала. Чесно-чесно… Иди уже. — Хорошо, не говори ей, что нашла меня, ладно? Я через пять минут точно приду. Лады? — Лады. — еле слышно отвечаю я, отступая с фонариком во тьму и натыкаясь на отца. Мы… оба слышим ещё один звук поцелуя и… «Лык, что за мала́я красивая? Фанатка? Похожа, блин, на тебя, больше чем Иланка! Прям как сестра.» — Ну я её так и называю. Отец берёт меня за руку, выключая фонарь. Уже возле самого подъезда он тихо произносит. — Ну и прохвост этот Руслан. Четырнадцати ведь нет ещё. Вот что значит избалованный славой. Хорошо, что фонарь был выключен и во дворе темно. Пока мы дошли до подъезда, я успела вытереть слёзы платком, что был в кармане джинсов… Правда, на кармане остались пятна от почти насквозь мокрого платка… Но кто их видит, кроме меня? Примерно так же, как пятна на Солнце по имени «Руслан».