Сказочки~Песенки🎼

Смеялись не враги и не друзья,

Волчата дворово́й чумазой стаи…

Уверенные, что взлететь нельзя:

Летают птицы. Люди не летают.

***

Золотое поле под ногами завораживало взгляд. Идти никуда не хотелось… Хотелось упасть в эти цветы и лежать, глядя в майское синее небо с растрёпанной ватой облаков, не вспоминая ни о грядущей встрече, ни о прошедшем дне в школе. О, если бы можно было так!.. Кнопочный телефон в кармане молчал. Мать, по видимому, «запарилась» по работе и не может позвонить. И это классно… Но разве часто я делала то, что действительно хотелось делать? — Вместо валяния в одуванчиках, нужно заняться чем-то полезным: например набрать корунда троюродной сестре, которая обязательно приедет и будет делать клееные картины… …и поэтому, уже через пять минут, руки исколоты мелкой колючей крошкой и школьная сумка внутри тоже вся в этом крошеве: ведь положить в пакет нельзя. Потому что пакета попросту нет. Ничего, можно вытряхнуть сумку. Потом. Почему мать так волновалась, что некому проводить её дочь из школы на посёлок к бабушке? Она уже достаточно взрослая, летом ей исполнится восемь… Ехать на трамвае в гордом одиночестве было не интересно, потому был включён «Масковый лай» с диктофона, чем, конечно, я разозлила двух балаболящих впереди тёток. Кроме них в вагоне не было никого. Сделав громкость на минимум, стала тихонько подпевать, уже продвигаясь к выходу, и тут… Именно когда я занесла ногу на подножку, чтоб выйти наконец наружу, столкнулась со входящим парнем лет двадцати — двадцати трёх и начала падать. Он легко подхватил и поставил на асфальт — «Осторожней в полёте!» — улыбнулся и вошёл в трамвай. Ещё минуты две я стояла и смотрела трамваю вслед, словно провожая взглядом кого-то родного… Обычный парень, вовсе не красавец, разве что высокий и весь какой-то подтянутый, словно студент военного училища. У нас в городе было военное училище недалеко от дома моей прабабушки… Но в левой руке у студента был прозрачный пакет, в котором… Анатомический атлас! Может быть это несоответствие удивило? Нет, скорее внимательный взгляд тёмно-серых, словно предгрозовое небо, глаз: слегка ироничный, но добрый и какой-то проницательный что ли? Словно он не взглядом, а рентгеном насквозь проглядел. Проглядел… Дурочка малолетняя, тебе восемь, а ему за двадцатник! Ты для него действительно воробей какой-нибудь желторотый. Птенец типа… трясогузки! Уже по пути к бабкиному дому просёлочной дорогой, вокруг которой ширились одуванчиковые пустыри, ощущала, словно кто-то идёт рядом. Кто-то близкий. Добрый и невидимый. Справа… Это не пугало, а наоборот, радовало. Парень с предгрозовыми глазами никуда не уехал. Он остался в памяти, где-то в подсознании, неясным, но верным предчувствием встречи. Когда эта встреча случится, память, почему-то откажется напомнить этот эпизод…

***

— Чево долго так? Чево мать твоя не позвонила?.. Бабушкины расспросы привычны и легко пресекаемы. Эта моя бабка самая строгая. Может потому, что её третий муж давно помер… Есть ещё… двое бабуль. Моя прабабушка, пережившая две войны, живёт и здравствует на другом посёлке, поближе к городу. А ещё одна бабушка живёт в городе, но скоро выйдет на пенсию и переберётся в село, где у них дача, двадцать две сотки… — Бабушка, трамвая к тебе долго не было, я на остановке торчала-торчала, пить хочу - не могу! Дай компоту, пожалуйста! — Та где ж компот, улитка?! Вон сестрица твоя с подругами целу кастрюлю выдули, тебе фрукта только и осталася! — Оу! Витька тоже припёрлась?! — Не припёрлась, мелочь, а отец на машине привёз меня на выходные. И Витькой звать перестань, мне шестнадцать скоро всё-таки! Виту все и всегда приводили в пример. Чувство неистребимой зависти к троюродной сестре не улетучивалось с годами, а лишь крепчало. Наибольшее количество зависти было к её возрасту, степенной взрослости и какой-то безупречности, что ли?.. Вита — отличница, спортсменка… не комсомолка, конечно, но красавица и умница, не то что Алёна. Вита не лазит по деревьям, словно обезьяна, не играет в войнуху с пацанами, не роет сапёрной лопатой «траншеи», измазываясь донельзя в грязи и глине, не матерится. Совсем. Последнее качество невероятно выбешивает тем, что при Вите даже «блин» сказать нельзя и приходится добавлять «горелый», но та всё равно возмущается. После совместного «поедания фруктов с компота» и подметания двора, (это безоговорочная обязанность «в этой локации»), мы садимся «полудничать» пюре с сосисками, оставленным для нас в накрытой супнице бабушкой, ушедшей в дом отдохнуть до вечера… — Витька, ты говоришь, что твоя лучшая подруга на Блочной родилась и выросла, всех там знает… вплоть до собак? — Да Антонина всех знает там и на нашем посёлке. Если ты перестанешь называть меня Витькой, я узнаю у неё о ком ты хочешь. Мальчик какой-то тебе приглянулся, так? — Да так мальчик, лет двадцати… а может и больше… — Ну ты даёшь, Алёнушка! Второклассница будущая… Как я Тоне объясню, зачем мне сдался парень за двадцатник в мои пятнадцать?! Я ж не такая акселератка как ты! — Ладно, сама спрошу. — Ну и где ты выловишь её: она то на курсах, то в училище на подработке. Ей то уже семнадцать! — Тем более, она должна его знать. Он явно на следующей остановке выходил… с рюкзаком за плечами и атласом анатомическим. Ведь следующая — коне́чка. — Постой, высокий стройняга, тёмно- русый… с анатомией ходит, говоришь? — С атласом, я сказала… — Тебе неслыханно повезло, Алён. Это племянник Тониного соседа по корпусу!.. Ну да! Он аж из Питера на неделю приехал гостить. Дядьке своему в госпитале помогал. Да ну, его там все знают! Он же диагнозы не глядя угадывает! Восходящее светило медицины, короче. Гордый такой. И кличку дали ему «Профессор». Он уезжает скоро… И что ты ему скажешь, если мы в гости пойдём? Он Тоню малолеткой назвал, когда она пыталась знакомиться… — Ничего я не скажу ему, Вит. И никуда мы не пойдем… Курам нужно травы нарвать, козу нужно подоить, а ещё баба в магаз послала, за рёбрышками из для жаркого. Короче, делов выше крыши… Профессора этого мне нужно забыть и не вспоминать. Я ведь второкласница. Он и уедет скоро. И Питер далеко… — Вот, узнаю́ Елену Премудрую. — Вообще-то, Прекрасную… — Ну и Премудрую тоже. Не о чем ва́м друг с другом общаться и незачем, сама понимаешь. Ну, разве что он в Эрмитаж тебя сводит и мороженым угостит? — Не издевайся Вит!.. Пошли, короче, в магаз! Ну почему забила на возможность снова увидеть того, кто так… впечатлил?.. Не потому, что он намного старше. Точнее, не только поэтому. Главная причина: он из Питера. Пусть у нас в роду были и скифы, и Архангельские купцы, и Пошехонские мастера. Пусть этот город не какой-то Богом забытый Мухосранск и не дикая глушь, однако… здесь для многих «из Питера» звучит примерно как «с Юпитера». Другой уровень рассуждений, потребностей… и, собственно, жизни. Даже если есть «Бандитский Петербург», это не уменьшает… интеллигентности что ли, интеллектуальности и Смысла, который слышится в кратком названии города. «Профессор» точно… инопланетянин. Даже хорошо, что ни Витка, ни Тонька не помнят его имени. Всё к лучшему?.. …По пути нам повстречались подруги — сёстры Диана и Дарина. Они расспрашивают о моём школьном «женихе» Максиме, который почему-то сегодня не провожал меня на посёлок… — Нет, девки, не ссорились мы с ним. Просто его снова отец отколошматил и наверное он на больничном… — Лёна, перестань ругаться. — Я не матюкалась, Вита… — Они — девушки, нет, даже девочки… И действительно, Диане семь, Дашке вообще и шести нет… Как-то так повелось в жизни, что рядом и поблизости оказываются приятели и подружки, которые не только внешне выглядят старше своих лет, но и мыслят не по годам… Та же Дарина с четырёх лет все буквы выговаривает. И умеет бегло читать… Короче, не зря Витка повторяет «А что вы в двадцать будете делать: в детские платьица одеваться и в песочнице пасочки лепить, чтоб хоть что-то новое?»

***

…Не в двадцать, а чуть раньше, в семнадцать, Алёна будет жалеть, что ей хотя бы не тридцатник, поскольку этот самый «профессор», уже семейный, уже отец десятилетнего ребёнка… будет вести у неё первые курсы реабилитологии. И она вновь решит для себя, что поздно говорить о своих впечатлениях, как сегодня решила, что опоздала родиться. Она не узнает его, буквально вычёркивая сейчас из своей памяти и сегодняшний «полёт» со ступенек трамвая, и те уверенные руки, и внимательный искренний взгляд!.. Лишь когда действительно будет поздно что-либо предпринимать, она вспо́мнит. Они обязательно повстречаются. Но теперь, как в шахматной партии, как в любой игре, до Встречи им предстоит множество ходов и множество ролей… А можно было и не играть… хотя бы друг с другом… Если бы… Обстоятельства её жизни будут «вести себя», словно доказывая ей непреложную истину, которую она, испугавшись, решила игнорировать, стереть начисто… Словно доказывая то́ невероятное, во что не правильно, не логично и не при́нято верить.

***

Макс был замечательным другом. Не только для меня. Для всех, кто смел считать другом худенького застенчивого чернявого пацана с постоянными синяками на лице и руках, иногда — с фингалами под глазами… последствиями отцовой «любви». Единственный прагматичный плюс — Макс серьёзно занимался боксом… с четырёх лет. Поэтому его не трогали даже старшеклассники. Не жалели за побитый вид, а именно знали, что этот чокнутый задохлик — очаянно отважный и не боится остаться инвалидом после драки, и ещё меньше боится помереть. Именно потому, что творящееся в его семье жизнью назвать нельзя? Я сочувствовала своему соседу по парте до отчаянных горьких слёз от его жуткого вида после ссор с батей, который, будучи пьяным, бил всех близких без разбора… Я пыталась поговорить с его отцом, который в трезвом виде был «человек как человек», выслушивал мои детские претензии на удивление внимательно, просил прощения у сына... даже у меня просил прощения! Но «по пьяни» всё возвращал на круги своя»… Мне даже удалось уговорить побеседовать с «этим алкашом» моего отца, который тогда серьёзно занимался жёстким карате. После сей беседы без применения силы, батя Макса продержался трезвенником почти неделю, но на выходных вновь «сорвался». Тогда мой папа сказал, что горбатого могила исправит, а он, слава Богу, не могила, потому не может ничем помочь беде Максовой семьи. Я подкармливала Макса тем перекусом, что брала с собою в школу; тырила из холодильника для него откромсанные куски ветчины, полученной дедом-ветераном в пайке; припрятывала зефир и птичье молоко. Было до фига радостно смотреть, как Макс уплетает продукты за обе щёки… даже радостней, чем есть их самой… Нехило избалованная в смысле нарядов и еды двумя своими бабками и двумя деда́ми, я «как сыр в масле каталась», оставаясь почему-то худобой. Может потому, что, когда мне протягивали бутерброд с чёрной икрой либо шоколад «Коммунарка» в одной руке и, одновременно, яблоко либо грушу — в другой, я молча хватала фрукт и быстро убегала что-нибудь делать по хозяйству, чтоб не заставили ещё что-нибудь съесть… Или потому, что носилась «как навижена», по словам строгой бабки, по просёлковым дорогам с соседскими детьми в догонялки, а играя в прятки, ухитрялась залезать на самые высокие деревья. Макс не был первой любовью. Он был близким другом, с которым я делилась всеми своими проблемами и радостями. Взаимно, он тоже посвящал меня во все свои мытарства, а радостей в жизни у него было разве что в футбол с соседскими мальчишками погонять и… нормально поесть. Поспать, без отцовского ора за стеной, либо над его душой и телом… И без побоев. Ещё, вполне важное: мы оба были левшами. А тогда ещё левшей переучивали хотя бы писа́ть правой рукой… Мы были изгоями в классе. Учительница била по нашим рукам указкой, когда кто-то из нас брал в левую руку карандаш или ручку… пока одна из моих бабушек, ведущий инженер крупного предприятия, не пришла к директору школы и… эту училку разжаловали в уборщицы. Но переучиваться пришлось всё равно. И я переучилась… А вот Макс… Неизвестно. — Алён, а тебе вообще родители говорили, что вы переезжать будете? — Вита, нацепившая на свои шоколадного цвета, вьющиеся волосы венок из одуванчиков, пристально всматривается в меня прекрасными карими глазами. — Ну, в новый микрорайон…

***

Никогда не ощущала недостатка во внимании особ противоположного пола, лет с пяти… Но, как часто в жизни бывает, нравились мне не те, кому нравилась я… И вообще мне нравились «не те». По какому принципу выбирались эти «не те», как сейчас говорится, хз… Начиная с несчастного чокнутого Макса, пытавшегося убить собственного отца, все кавалеры мои были, мягко сказать, «не формат»… Их было много, их было предостаточно, этих «ухажёров». Более чем предостаточно… Единственным из «нормальных кавалеров» был семилетний Рома, живший через дом от строгой бабушки. … Задачки для второго класса решает на раз. Бегло читает с четырёх лет. Но не это главное. Его родители — врачи. И отец и мать — уважаемые люди в городе и области… Да что там, даже в столице о них слыхали! Не вникала в какой именно отрасли медицины они работали… Меня больше интересовал Ромка. Высокий, всегда немного смуглый, загорелый в солярии того бассейна, куда отец подвозил его на плавание. Выглядел Ромка на все девять. В его доме всегда было «птичье молоко» и виноград. Круглогодично, поскольку… именно эти продукты единственный сын продвинутых родителей любил больше всего. Ещё у них всегда было готовое мя́со либо котлеты и Ромка специально приводил меня с Линой, младшей сестрой, на обед, зная, что мы ненавидим «бабкин куриный суп с луком» и… щедро угощал паровой говядиной. Он был очень добр. Наверное потому, что сам получал практически всё, чего хотел в свои годы, но луну с неба он не желал; а может потому, что вокруг него всё было благополучно?.. Два года спустя до меня дойдёт, что это не «врождённый альтруизм» или «доброта приобретённая». Это просто благодушие, ещё не испорченное дурным влиянием… Вот и сейчас он выходит из магаза со старшеклассниками из соседней школы Димкой и Вадькой, угощая их по пути ирисками из кулька. Отношения, прямо скажем, странные, но в свои годы Ромка уже благодетель и меценат для более обделённых. Никто не посмеет отобрать у него огромные по аскетичным временам карманные деньги, ибо в посёлке все знают его многоуважаемых родителей, а равно и благожелательный Ромкин настрой: он всегда делится сам, сам покупает голодным друзьям продукты и… считает это нормой. Я вообще тоже из таких альтруистов, но до Ромкиных высот мне как до Эвереста, поскольку… у меня такая сказочная сумма на кармане навряд ли найдётся в обозримом будущем… — Девы, привет! — Ромка машет увесистым кульком так, что полиэтилен рвётся, конфеты вылетают в дырку, падают в траву… Диана с Дарькой бегут подбирать ириски, Вадька с Димоном, сконфуженно сказав «спасибо, пока», уходят… А мы с Ромкой стоим друг напротив друга, почему-то глядя глаза в глаза… — Чёт не пойму Лён, а у тебя глаза зелёные или серые? — В зависимости от освещения. Серо —зелёные… Тут Витка, недавно шедшая чуть поодаль от малышни, собирая в рюкзак Пастушью сумку, чтоб высушить её и сдать в аптеку… буквально натыкается на нас: — Да, Ромочка, глаза у неё уникальные. Как камень Александрит — при разном освещении — разного оттенка. Вот в сумерках они вообще на болото похожи! Утонуть — раз плюнуть. Ромка почему-то абсолютно не смущается: — Я хорошо плаваю и не хожу по болотам. Зато, какого-то огородного растения, смущаюсь я, — та ладно, Вит, мы в магазе уже должны быть. — А чего такая спешка? — Потому, что мне Зорьку по времени доить! Ведь, если я приехала, то бабушка этим меня́ додалбывает! — Пойдём, доярка. — И Витка, схватив под руку Диану и за руку — Дарину, волокёт их к магазину, пока Ромка завязывает на узел дырку в кульке с конфетами, отходя к ближайшему пню, служащему «лавкой» для прохожих… Через пять минут белобрысая Диана с кислой рожей подходит к тому же пню: — Ромашек, купи нам колбаски финской, хоть грам двести, очень хочется… — Хорошо, пошли. Считаю дурным тоном так выпрашивать, но подругам прощается, родители их кормят строго по расписанию, не дают куска хлеба с солью на улицу взять, а набегавшись и наигравшись есть ой как хочется… В скором времени, всё же купив что бабка сказала, мы с Виткой тоже берём по кусочку дефицита, который продавщица по Ромкиной просьбе порезала (!), «чисто попробовать» с хлебом, по дороге домой. Больше — ни-ни… — А где твой Макс? — вдруг спрашивает Ромашек. — Ничего он не мой. Сегодня снова в школу не явился, видать отец его побил… — Бедный Максим — тоненько тянет голосок Дарина. Все остальные понимающе молчат. — Ну да, конечно, жалеть легко. Вот сделать что-нибудь, как-то помочь… — А пойдёмте! — кричит Ромка. До балки три остановки, пойдём все вместе его батю воспитывать! — Не смеши, Ромашка, помнишь в прошлый раз что было? — Что было? Отец Алёнкин побазарил с ним и он вроде присмирел. — Меньше чем на неделю, болван! — Дарька злится, потому что идти фиг знает куда не хочет. — Я не болван. Я уже уравнения с двумя переменными решаю! А ты, пигалица… — А ну отставить оскорбления! — Витка, схватив какую-то хворостину, шуточно замахивается на них. — Не пойдём. У нас коза не доена и бабка нас ждёт! — Лён, а ты позвони Максу! — Я бы рада, Диан, но у него ведь телефона нет — я становлюсь на высокий камень почти треугольной формы и застываю на «вершине». Делаю руки «самолётом»… Вот бы сейчас к нему полететь. Быстро- быстро!.. И тут я чувствую, что ноги отрываются от камня… вверх! Сантиметр. Второй!.. Друзья-приятели свернули на тропинку и не видят… — Люди! Смотрите! Ни фига себе! — …Оказываюсь ногами в траве, словно просто спрыгнула с камня… — Я оторвалась от камня вверх на пару сантиметров! — Ну да, ты всегда хорошо выдумываешь… — Так мы и поверили! — Харэ сочинять, Лёнка! — Сказочница… От стыда и дальнейших непоняток спасает светловолосый пацан, быстро подбегающий к нам по пустырю. — Вот где ваш вундеркиндский «Катрусин кинозал»! Мне Лёнкина бабка сказала, что позвонила бы вам, если знала бы как… — Привет, Леон! — Привет, оглашенная! — Чего? — Ну это бабка твоя так тебя назвала. Знаешь, что это слово значит? — Знаю, но не скажу. Вам оно не надо…