Инвестиция в сердце

Джисон стоял перед дверью аудитории #307 и не мог заставить себя войти. Пятнадцать минут. У него было ещё пятнадцать минут до начала. Можно было подготовиться, разложить книги, проветрить помещение. Но он стоял столбом в пустом коридоре и смотрел на табличку: «Литературный кружок. Кураторы: Хван Джисон, Бан Кристофер Чан». Его имя и его имя. Рядом. Как будто так и должно быть. — Трус, — прошептал он себе под нос. — Ты обычный трус, Хван Джисон. Он толкнул дверь. Внутри было... красиво. Очень красиво. Слишком красиво для обычной школы. Новые парты из светлого дерева. Мягкие стулья, а не те жёсткие пластиковые монстры, к которым привык Джисон. Стеллажи, полные книг — классика, современная проза, поэзия. Проектор на потолке. Даже небольшой диван в углу. От стен пахло свежей краской и деревом...и сандалом. — Ты рано, — раздалось откуда-то справа. Джисон вздрогнул. Чан сидел на одном из стульев, закинув ногу на ногу и листал какую-то книгу. Выглядел он так, будто находился здесь уже целую вечность. Пиджак небрежно перекинут через спинку соседнего стула, рукава белой рубашки закатаны до локтей. — Я учитель, — сухо ответил Джисон, проходя к учительскому столу. — Это моя работа — приходить рано. — А я куратор, — Чан захлопнул книгу и поднялся. — И это моя работа — быть рядом. Он подошёл ближе. Остановился в полушаге. Джисон физически ощущал тепло его тела и это бесило его больше всего. — Кристофер, — начал Джисон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не знаю, какую игру ты затеял, но... — Это не игра, — перебил Чан. — Я серьёзен... — Серьёзен в чём? В том, чтобы купить себе доступ ко мне через школьный кружок? Это жалко. Даже для тебя. Чан ничего не ответил. Он просто смотрел. Долго. Слишком долго. Джисон почувствовал, как под этим взглядом начинает проступать румянец — сначала на шее, потом на щеках. — Ты красиво злишься, — наконец произнёс Чан. — Но я помню, как ты улыбался. Там, в детстве. Ты сидел на скамейке с книгой и улыбался, читая. Я никогда не говорил тебе, но я завидовал. — Завидовал? — Джисон недоверчиво усмехнулся. — И поэтому дёргал за волосы? Поэтому вытряхивал мой портфель в лужу? — Я был дурак. Молодой, тупой альфа-подросток, который не знал, как справиться с тем, что чувствует. — И что же ты чувствовал? — Джисон скрестил руки. Чан помедлил, а потом ответил тихо, почти интимно: — Что ты мой. Что я хочу быть рядом. Что меня бесит, когда ты смотришь в книгу, а не на меня. В коридоре послышались шаги. Первые ученики. Джисон резко отвернулся, делая вид, что поправляет стопку книг на столе. Сердце билось где-то в горле. — Мы поговорим позже, — бросил он через плечо. — Непременно, — усмехнулся Чан и сел на свободное место в углу класса, как обычный слушатель. Занятие прошло... странно. Пришло человек пятнадцать — старшеклассники, в основном омеги и беты, пара альф. Они расселись по местам, с любопытством разглядывая новую аудиторию и двух кураторов. Джисон вёл себя профессионально. Говорил о литературе, о том, чем они будут заниматься: анализ текстов, писательские практикумы, обсуждения. Голос звучал ровно, почти холодно. Чан сидел в углу и молчал, но его взгляд ни на секунду не отрывался от Джисона. И Джисон это чувствовал. Чувствовал кожей. Чувствовал, как этот взгляд скользит по его шее, по запястьям, по пальцам, сжимающим мел. Один раз он даже запнулся на полуслове — и заметил, как уголок губ Чана дрогнул в усмешке. — Мистер Хван! — подняла руку одна из учениц, омега с косичками. — А правда, что вы и мистер Бан были знакомы в детстве? Класс оживился. Джисон замер. — Кто вам сказал? — спросил он. — Директор упоминал, — невинно похлопала глазами девочка. — Сказал, вы соседями были. Это так мило! — Это было очень давно, — отрезал Джисон. — И каким был мистер Бан в детстве? — подхватил другой ученик, альфа. — Уже тогда был крутым бизнесменом? По классу прокатился смех. Чан хмыкнул. — Мистер Бан в детстве, — медленно произнёс Джисон, глядя прямо в глаза Чану, — был самым невыносимым, наглым и эгоистичным ребёнком, которого я когда-либо встречал. В классе повисла тишина. Ученики переглянулись, не понимая, шутка это или нет. — Но, — продолжил Джисон и его голос стал мягче, — люди меняются. По крайней мере, я на это надеюсь. Чан выдержал его взгляд. Ни тени обиды. Только что-то тёплое, почти нежное мелькнуло в тёмных глазах. — Они меняются, — подтвердил он. — Особенно когда встречают правильных людей. Ученики захихикали. Джисон закатил глаза и повернулся к доске, чтобы скрыть предательский румянец.

***

После занятия в 19:45 класс опустел. Последний ученик, тот самый альфа, который спрашивал про детство, задержался у двери: — Мистер Хван, а на следующей неделе тоже будет кружок? — Будет, — кивнул Джисон. — По расписанию. — Круто! И мистер Бан тоже будет? — Спросите у мистера Бана, — сухо ответил Джисон и ученик, хмыкнув, вышел. Джисон собирал разбросанные по столам листы с упражнениями, когда услышал за спиной шаги. — Помочь? — Не надо, — он даже не обернулся. — Ты уже достаточно «помог» за сегодня. — Я всего лишь сидел и слушал. — Ты сверлил меня взглядом два часа подряд. Не думай, что я не заметил. — А ты не думай, что я не заметил твой румянец, — парировал Чан, подходя ближе. Джисон резко развернулся. Они оказались лицом к лицу — точнее, лицо к груди, потому что Чан был выше почти на голову. — Прекрати, — голос Джисона дрогнул. — Что именно? — Эту... эту игру. Эти взгляды. Эти полунамёки. Этот дурацкий кружок. Ты думаешь, я не понимаю, зачем ты всё это устроил? — И зачем же? — Чан склонил голову набок. — Чтобы добраться до меня. Чтобы... контролировать. Чтобы я никуда не делся. — Неправда, — Чан покачал головой. — Я устроил это, чтобы быть рядом. Не контролировать. — Зачем? — Потому что... Джисон замолчал. Чан сделал ещё полшага — теперь их разделяли какие-то сантиметры. — Когда я уехал тогда, — тихо заговорил Чан, — мне было пятнадцать. Семья переезжала, а я... не успел попрощаться. Не успел сказать... много чего. — Ты бы не сказал, — горько усмехнулся Джисон. — Ты был слишком занят тем, чтобы превращать мою жизнь в ад. — Ты прав...не сказал бы. Потому что был идиотом, но сейчас я здесь. И я говорю. Чан поднял руку медленно, очень медленно, давая Джисону время отстраниться. Тёплая ладонь коснулась его щеки — той самой, которую когда-то дразнили. Большой палец провёл по скуле, почти невесомо. — Белочка, — прошептал он. — Моя Белочка. Я столько лет жалел... Что-то внутри Джисона оборвалось. Резко, хлёстко, как струна, натянутая до предела. «Моя Белочка». Это слово — «моя» — ударило в самое больное место. Воспоминания накрыли лавиной: как Чан дёргал его за волосы, как вытряхивал портфель, как хохотал с другими альфами, пока он, маленький, собирал книги из лужи, давясь слезами. А потом — тишина на долгие годы. Исчезновение без прощания. Пустота. И вот теперь он стоит здесь, красивый, успешный, пахнет сандалом, гладит его по щеке и говорит «моя», будто имеет на это право. Будто ничего не было... Рука Джисона взлетела сама. Хлоп! Звонкая пощёчина разнеслась по пустой аудитории. Голова Чана чуть дёрнулась вбок — он не ожидал, не успел среагировать. На его щеке начал проступать красный след. Джисон стоял с поднятой рукой, тяжело дыша. Его глаза блестели — нет, не от злости. От боли. От старой, застарелой, похороненной, но так и не зажившей боли. — Не смей, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул, сорвался. — Не смей называть меня так. Не смей говорить «моя». Ты... ты не имеешь права. Чан медленно повернул голову обратно. На его губах не было ни злости, ни обиды. Только странная, горькая усмешка. Он потёр щёку тыльной стороной ладони и посмотрел на Джисона — долгим, тяжёлым, почти нечитаемым взглядом. — Заслужил, — тихо сказал он. — Полностью заслужил... Джисон ждал чего-то ещё — оправданий, агрессии, чего угодно. Но Чан просто стоял и смотрел. И в этом взгляде было столько всего намешано — вина, боль, странное удовлетворение, будто он получил именно то, чего ждал. И ни капли желания ударить в ответ. Ни капли попытки защититься. И это сломало Джисона окончательно. Слёзы хлынули сами... горячие, неконтролируемые. Он отступил на шаг, прижимая ладонь к губам. Не от пощёчины. От всего сразу: от этого взгляда, от этого запаха, от этого «моя», от того, что он сделал, от того, что Чан даже не попытался оправдаться. — Я... — начал он, но голос сорвался окончательно. Он схватил портфель и бросился к двери. Каблуки застучали по линолеуму быстро, сбивчиво. Дверь распахнулась. Шаги в коридоре. Тишина. Чан остался стоять посреди пустого класса. Он медленно поднёс пальцы к щеке, где всё ещё горел след. Кожа была горячей. Джисон вложил в удар всю свою боль — Чан почувствовал это. Почувствовал каждой клеткой. Он усмехнулся не зло, не обиженно, а скорее... удовлетворённо. С примесью горечи. Всё правильно. Всё именно так, как должно было быть. Джисон имел полное право ударить его. Имел полное право плакать. Имел полное право ненавидеть. И то, что он наконец-то выплеснул это — пусть даже через пощёчину и слёзы — было лучше, чем холодное безразличие, которого Чан боялся больше всего. Он не стал догонять. Не потому, что не хотел. Потому что знал: сейчас не время. Если он побежит сейчас, если попытается схватить, остановить, обнять — это разрушит всё. Джисон просто закроется окончательно. Захлопнется, как раковина. Иногда нужно дать человеку уйти. Чтобы он смог вернуться сам. Чан опустился на край учительского стола и провёл ладонью по лицу. Запах сливы всё ещё витал в воздухе — тонкий, сладкий, родной. Запах, который сводил его с ума. — Белочка, — прошептал он в пустоту. — Я подожду. Столько, сколько нужно. Он достал телефон. Открыл диалог с Джисоном. Последнее сообщение: «Спокойной ночи, Кристофер». Было в этом что-то до боли нежное — даже после всего. Чан набрал: «Я заслужил. Каждую секунду. И я всё ещё здесь. Когда будешь готов — я здесь.» Нажал «отправить» и остался сидеть в пустом классе, глядя в окно на огни вечернего города.

***

Джисон выбежал на крыльцо и остановился, хватая ртом холодный осенний воздух. Слёзы текли по щекам, и он даже не пытался их вытирать. Рука всё ещё горела от удара. Сердце колотилось где-то в горле. Он ударил человека. Он никогда в жизни никого не бил. Даже в детстве, когда его дразнили и унижали, он никогда не давал сдачи — просто убегал, прятался, переживал внутри. А сегодня он ударил. Влепил пощёчину взрослому альфе. Бизнесмену. Инвестору. Человеку, от которого зависела вся школа. И этот альфа просто стоял и смотрел. Даже не пытался оправдаться. Даже не разозлился. Просто принял удар, как будто ждал его много лет. — Почему ты не разозлился, — прошептал Джисон, глядя на свои дрожащие пальцы. — Почему ты, чёрт возьми, не разозлился. Он медленно опустился на ступеньку крыльца. Вечерний ветер холодил мокрые щёки. В кармане завибрировал телефон. Он знал, от кого сообщение, и долго не решался открыть. А когда открыл, прочитал и перечитал дважды. «Я заслужил. Каждую секунду. И я всё ещё здесь. Когда будешь готов — я здесь.» Джисон прикусил губу. Новые слёзы навернулись на глаза — но в этот раз не от обиды. От чего-то другого. От того, что ему не давали названия. Он не ответил. Просто сидел на холодной ступеньке, смотрел на огни проезжающих машин и думал о том, что ненависть — странная штука. Иногда она так сильно похожа на что-то другое, что перестаёшь различать...