Bone-Apple-Teeth

«Нет, Коль. Я не ненавижу тебя, но это — неправильно, и ты… Ты просто ошиблась. Попробуй погулять с хорошим мальчиком, тогда поймёшь…» «Ты уверена, что это поможет мне?» «Конечно. Сходи на свидание с кем-то. Тебе нужно побыть в компании с мальчиком хотя бы один раз…»

***

24.11. Класс почти пуст. Неудивительно, — учитывая, что до урока ещё десять минут. Помимо неё было ещё три одноклассника, уже занявшие свои места. Первая парта, что ближе к окну, как всегда, была свободна, так как никто не хотел сидеть перед глазами преподавателя. На улице ещё совсем темно. Снегопада за сегодня пока ещё не было, так что вся улица была ещё темнее, и снег, совсем недавно красиво блестевший, стал грязным и коричневым. Теперь он не только надоедливый, но ещё противный. Поэтому Фёдора ненавидела зимы, которые в её холодном городе длились почти полгода. Ребёнком она мечтала поступить в МГУ и уехать отсюда, но сейчас ей стало это так безразлично, и иногда она задумывалась, что же такое двенадцатилетняя она разглядела в Москве. Ныне столица не казалась ей интересной как раньше, да и мир в целом едва ли интересовал её. Она вполне спокойно жила свою жизнь, хотя многое её не устраивало. И “глобальных” целей она не имела: всё казалось ей бессмысленным, хотя и было кое-что, а точнее кое-кто, кто беспокоит её с недавних пор. Вдруг она заметила знакомые белоснежные волосы. Никола не опоздала на урок, как она делала всегда. Или, стоит выразиться, “когда-то”. Коля стремительно подошла к ней, не поздоровавшись со своими подругами. Или, стоит выразиться, бывшими подругами. С того дня прошло уже недели две, и последствия тех злополучных событий по сей день волнуют её. Она не может отбросить мысль, избавиться от ощущения, что после этого случилось что-то ужасное, и, вполне возможно, что по её вине. Случилось что-то с ней. После того разговора Никола, — её любимая, пусть и проблемная подруга, — прислушалась к её совету и действительно пошла на свидание с мальчиком. Дала шанс их бывшему однокласснику, ушедшему в колледж, что давно заглядывался на неё. На памяти Фёдоры он был хорошим парнем, даже общался с ней, когда случайно встретились на улице, и пытался вытащить её куда-то, но она отказалась. Когда Никола сказала, что гуляет с ним, она решила умолчать про то самое приглашение, надеясь, что у них пойдёт лучше. Однако её не покидало ощущение, что в тот день что-то произошло. Коля в тот злополучный день долго не выходила на связь, а со слов её бабушки она не возвращалась до самого утра и, по прошествию стольких дней, она так и не объяснила, что случилось в тот день. «Было весело, но не думаю, что пойду с ним ещё раз». — Привет, Феденька! — она радостно поздоровалась и с широкой улыбкой уселась рядом с ней, как делает всегда. Но не делала. Ещё совсем недавно она никогда не здоровалась с ней. Если ей что-то было нужно, или если она хотела с ней поболтать, она всегда подходила к ней без всяких “привет". Ещё две недели назад таких странностей не было. Если бы после того дня Никола не изменилась так сильно, она бы действительно поверила, что в тот день ничего не произошло, но как же верить в “хорошее свидание” после всех странностей? — Здравствуй. Как бы Фёдоре ни хотелось звучать холодно или сухо, такое с Николой не получалось. Почему-то именно с ней не выходило. Даже если в глубине души она понимала, что Коля изменилась. — Слушай, ты сегодня не занята? Ой, будешь печенье? Кстати, представляешь… — как всегда её лёгкая и бессмысленная болтовня, что, в сущности, не было ничем новым, за исключением того, что теперь Никола разговаривает только с ней, почти отказавшись от всех своих подруг. Теперь Никола, словно приклеенная, ходит с ней почти всегда. Каждую минуту в школе они вместе, каждый вечер она обязательно напишет ей, позвонит, будет желать ей спокойной ночи и доброго утра. Если, конечно, связь позволяет. И так на протяжении всех двух недель. — Так ты не занята сегодня? Мы можем погулять после уроков? — Прости, сегодня не… — Понятно, но ладно, — Коля горько улыбнулась: и так грустно, что от такого её вида Фёдоре даже стало стыдно, что так подводит подругу. К сожалению, много гулять нельзя, хотя родителям ещё не нравится и когда она дома. Всегда и везде должен быть баланс — слишком часто гулять нельзя, ведь “мало ли что ты там делаешь”, но при этом дома тоже нельзя часто быть, ведь это значит, что друзей нет и нельзя быть домоседкой. Родителей она изучила хорошо, так что знает, что их злит. Хотя иногда её идеальная система поведения не срабатывала, всё-таки отчим мог быть непредсказуемым, к её сожалению. Однако и в этом было мало чего удивительного: всё же, алкоголики не славились своей последовательностью. — В другой раз. Систему рушить нельзя, но и Николу огорчать не стоит. Не хочется. — Но сегодня можем созвониться. В ответ ей мило улыбнулись, и Феде стало немного легче на душе. Они, как всегда, сидели на первой парте, хотя раньше Никола никогда не хотела сидеть с ней спереди, но сейчас не отходила от неё, даже если придётся находиться под прицелом преподавателей. Не то чтобы она плохо училась, просто на уроках было скучно. Почему она стала так одержима ею? Что произошло? «Мне нравятся женщины». Фёдора знает, что она нравится Коле, и догадывается, что тогда она хотела признаться ей, но Фёдорины слова вынудили её пойти на свидание с парнем. А если это заставило Колю понять, что мальчики ей точно не нравятся, и поэтому она так много проводит времени с ней? Она осознала, насколько на самом деле любит её? Мило, конечно, но опасно для них обеих. Глупая мысль, пусть и приятная, но, вместе с этим, это — самое логичное, до чего она могла додуматься сейчас. Но это мало объясняет её другие изменения. Урок начался, и пока учительница объясняла тему, Коля уже успела порисовать в уголке тетради, поиграть на своём телефоне, ответить на пару вопросов учительницы, а затем снова поиграть на телефоне. — Можно у тебя поиграть? — спросила Никола между делом, уже наклоняясь ближе. — У меня батарея почти села, а у тебя всегда держится. Фёдора кивнула и достала свой телефон. Старая нокиа с поцарапанным корпусом, скучная на фоне более продвинутой и модной розовенькой моторолы Коли, но хотя бы в змейку поиграть можно было, чего та и хотела. Экран мигал медленно, пиксели распадались на чёткие квадраты. Змейка ползла, собирая точки, а Никола водила её так сосредоточенно, будто от этого зависело что-то важное. Она молчала и только иногда хмыкала, когда змейка чуть не врезалась в стену. Раньше это игра была ей неинтересна. — Ты раньше не любила «змейку», — сказала Фёдора тихо, почти себе. — М? — Никола не подняла головы. — Да? Пауза. — Не помню. Но ведь у меня телефон сел, а мне скучно. Ты всегда спала на уроках, если было скучно, потому что играть тебе было скучно. Сидела на задних партах и спала или училась, ведь тебе всегда была интересна физика. Ты хотела поступить в хорошее место и дорожила мечтой стать инженером, пусть тебя и уговаривали, ведь это "не женская профессия”. Почему сейчас ты не решаешь задачи, которые тебе так нравились, и вместо этого играешь в «неинтересную» игру? Змейка врезалась в угол, экран мигнул, и игра закончилась. — Ну вот, — Никола улыбнулась и вернула телефон. — Видимо, и правда не моё. Она улыбалась всё так же широко и открыто, как раньше. Но Фёдора вдруг поймала себя на том, что ищет в этой улыбке что-то неправильное, но ничего в ней не было. Всё та же светлая и яркая Коля. Фёдора снова посмотрела в окно. Света снаружи так и не прибавилось. Фонари всё ещё горели, и снег под ними казался серым, тяжёлым, как грязная вата. Утро никак не начиналось, и холод просачивался сквозь щели окон. Коля сидела ближе к окну: неужели она не чувствовала холода? Она ведь даже не съёжилась, словно холод ей нипочем, хотя на ней не было ничего, кроме тонкой розовой рубашки. — Тебе не холодно? — Нет, а что? Ты замёрзла? Могу кофточку дать, — тут же спохватилась Коля и быстро вытащила свою ярко-розовую олимпийку. — Ты так легко одета, ходи в ней… — Нет, неужели ты не чувствуешь, как дует отсюда? — Хм, действительно дует… — задумчиво ответила она, но всё равно протянула Фёдоре кофту. — Но мне не холодно, лучше сама оденься. Однако олимпийку она приняла. Пока Никола отлучилась в уборную, Фёдора учтиво ждала её чуть дальше от гардеробной, в которой сейчас происходил хаос. Каждый хотел туда попасть, забрать одежду поскорее и уйти домой, так что заходить туда сейчас нежелательно, чтобы не попасть под ноги толпы. Она тихо сидела на диванчике, разглядывая битый кафель на ступеньках и облезлый линолеум. От постоянно открывающейся двери становилось холодно, и Фёдора укуталась в её олимпийку. Пахнет Колей, чем-то цветочным, таким лёгким и непринуждённым. Этот аромат ей дарила одна из её подруг, с которой Коля сейчас тоже особо не общается. Что же с ней произошло в тот день? А произошло ли вообще? Наконец вернулась Никола, всё так же лучезарно улыбаясь, и с двумя куртками. — В гардеробе такой ужас, не хотела, чтобы ты шла туда, — она протянула ей куртку: длинную, черную и закрывающую всё, что можно было. — Шарф, — только сказала она, заметив, что белоснежного шарфа в рукавах куртки не было. Она хотела встать и пойти в гардеробную, но Коля усадила её. Её, казалось бы, лёгкое касание руки оказалось таким сильным, что Фёдора вздрогнула. — Эй, ты чего?... — Не нужно, я сама найду твой шарф. Не хочу отдавать мою чудесную в лапы таких чудищ, — она почти пропела и взъерошила Фёдоре волосы. Она снова отлучилась и совсем скоро вернулась с её шарфом. Сама Никола, в отличие от неё, была одета совсем легко, без шарфа и даже без шапки, в короткой курточке, которую она даже не стала застегивать. Они вышли на улицу и, несмотря на то что погода теплее, чем обычно, всё равно было слишком холодно, чтобы одеваться настолько легко, как Коля. И ведь ей действительно не холодно, не так ли? — Где твоя шапка? — Я забыла, — беззаботно отозвалась она и пожала плечами, поправляя портфель. — Опять? — Хах, да… Прости, в следующий раз обязательно надену! Фёдора вздохнула и сняла с себя шарф. До нужной остановки им ещё долго идти, так что лучше укрыть голову хотя бы этим. — Хотя бы уши прикрой. От этого жеста лицо Коли словно озарилось, но всё же она поспешила отказаться, аргументируя это тем, что именно Фёдоре нужно держать себя в тепле. Никола правда считает её настолько слабой, а себя невероятно неуязвимой? После уроков стало заметно светлее, чем утром. Солнце, низкое и холодное, висело где-то сбоку, не грея, а просто подсвечивая город. Они шли молча, иногда переступая через грязные сугробы у края тротуара. Под ногами попадались следы десятков чужих ботинок, застывших в снегу. Местами он был гладким, как лёд, и приходилось идти осторожно, короткими шагами, чтобы не поскользнуться. Она время от времени замечала, как подруга косится на неё, смотрит сверху вниз из-за разницы в росте и периодически хватает за руку, когда они проходят по льду. На остановке уже стояли люди, и на фоне десятков тёмных курток Колина пурпурная выделялась ярким пятном. Кто-то курил, пряча сигарету в ладони, кто-то молча смотрел на дорогу, щурясь от солнца. Маршрутку они ждали долго, но за болтовней Коли время пролетело быстро. В салоне было душно и тесно. Пахло мокрой одеждой, бензином и надушенными людьми. Они втиснулись внутрь, держась за холодные поручни, и маршрутка дёрнулась с места: резко, как будто водитель спешил обогнать кого-то. Федя вылетела бы, если бы Коля сильной хваткой не спасла её. Она даже не дёрнулась от резкого движения. Откуда такая сила? — Аккуратнее, держись покрепче, — ласково произнесла она и прижала Фёдору поближе к себе. — Было бы за что… — За меня! — Коля подмигнула ей и предложила свою руку. — Ты не удержишь меня. — Так удержала же только что, — спорить с этим она не могла, так что послушно держалась за подругу. И почему она выглядела такой довольной? Так они и ехали дальше. Маршрутка снова дёрнулась на повороте, кто-то сзади недовольно выругался, водитель резко затормозил у светофора, но Федя теперь держалась за подругу, и Коля крепко прижимала её к себе. Сама же Коля стояла спокойно, даже лениво, словно толчки и резкие остановки маршрутки её вовсе не касались. Люди выходили и заходили, салон понемногу заполнялся всё больше и больше, хотя казалось, что больше и некуда. Давление со всех сторон заставляло их прижаться ближе, колено Коли касалось её бедра, а локтевой отросток неприятно упирался в живот, и Фёдора подумала, что, наверное, стоило бы отстраниться: возможно же найти хотя бы толику свободного пространства, особенно когда на очередной остановке вышло больше людей, чем зашло. Наконец освободилось что-то, за что можно было держаться помимо чужой руки — верхний поручень, — но маршрутка снова резко дёрнулась, и Фёдора только сильнее вцепилась в чужую руку. Коля тихо усмехнулась, почти беззвучно, но ничего не сказала. Впрочем, слова не были нужны, ибо Федя уже решила, что будет держаться за подругу дальше. Почему бы и не понаслаждаться её близостью. Её укачивало, в ушах стоял гул мотора, а где-то глубже, под этим шумом, росло неприятное, липкое ощущение, будто она позволяет чему-то происходить, даже не делая выбора. Яновская действительно очень подозрительная, но… Некоторые изменения, всё-таки, приятны. И теперь, когда её лицо так близко, Федя совсем не могла оторвать взгляда от её шрама. Он никогда не пугал её, хотя отпугивал мальчиков, но именно её пугает одна конкретная вещь — перемена в шраме. Шрам на месте, но что-то с ним было не так, и Фёдора давно подметила это, но никогда не проговаривала вслух, ибо сама ещё не была уверена в своём наблюдений. Ведь шрам не мог никак измениться, разве нет? Они так и доехали, не меняя позы и не размыкая рук. Когда маршрутка остановилась на нужной остановке, Коля первой отпустила её: спокойно, без спешки, будто ничего особенного и не было, хотя её глаза горели. Однако ощущение её хватки ещё долго не проходило. Как странно. Она дошла до дома уже в одиночку, в раздумьях. Подъезд встретил знакомым запахом сырости, затхлости и пыли. Лампочка под потолком мигала, освещая облупившиеся стены, исписанные номерами телефонов и старыми надписями. Линолеум на полу был вздутый, местами протёртый до бетона, а по краям загибался, как старая кожа. Кругом разбросаны бутылки и сигареты. Она поднялась на свой этаж пешком, так как лифт не работал уже много лет, но для обычной пятиэтажки это слабо имело значение, тем более, сама она жила на втором этаже, так что проблем не было. На площадке было холодно. Окно между этажами плохо закрывалось, оттуда тянуло морозом и виднелись блеклые деревья без листьев. Дверь она открыла тихо, стараясь не хлопнуть. В квартире было тепло и душно, а запах как всегда стоял тяжёлый и многообразный: смесь алкоголя, свежеприготовленной едой и ладана. С комнаты родителей негромко бубнил телевизор. Мамина обувь аккуратно лежала в обувнице, что удивило её, ибо мама обычно на работе в это время. — Ты пришла, — сказала мать из кухни. Её мать, Мария Фёдоровна, стояла у стола, аккуратно нарезая что-то мелкими, ровными кусками. Маленькая, сухая, в домашнем тёмном платье с пуговицами. Волосы убраны, лицо спокойное, почти неподвижное, морщины едва ли не тронули её, возможно, как раз и благодаря её неподвижной мимике. Лишь одна единственная, глубокая линия меж бровей. Временами даже Фёдора думала, что будет стареть, как её мама. Эта мысль не вызывала у неё радости, или, наоборот, горести, хотя и желания повторять судьбу матери ей несильно хотелось бы. Однако изредка… она представляла себя на месте матери: готовящей для детей и мужа в потрёпанном трикотажном платье. Возможно, такое будущее когда-то настигнет её, хочет она того или нет. Всё-таки, оно неизбежно. — Да, — ответила Фёдора, заходя на кухню. — Раздевайся и мой руки. Скоро ужин. Мать кивнула, не глядя на неё. На самом деле, для ужина было рано, но говорить этого она не стала. В комнате отец сидел в кресле, развалившись без майки, с бутылкой в руке. Пил он пиво, видимо, начал недавно, что странно. Неужели подкалымил сегодня? — А-а… пришла, — протянул он, даже не повернув головы полностью. — Где шлялась? — Со школы, — тихо ответила она. Он хмыкнул, сделал глоток и больше ничего не сказал. Он только начал, и Фёдора понимала, что он только набирается. Она прошла в свою комнату. Маленькую, аккуратную и никем не тронутую. У неё всегда был страх, что её комнату будут обыскивать родители, но ничего подобного она не помнила. Кровать заправлена, книги сложены стопкой, на столе компьютер, тетради, всё ровно, всё на своих местах. Нужно не забыть полить цветы на подоконнике. Она переоделась из школьной формы и вернулась на кухню, когда ужин был готов. Кухня была маленькой и старой, как и всё в этой квартире. Пожелтевшие обои с едва различимым узором местами отходили от стен, особенно в углу возле батареи. Потолок был в пятнах — следы старых протечек, которые давно перестали замечать. Над столом висела старая и тусклая люстра: половина лампочек уже давно не горит. На столе клеёнка, потёртая и липкая на ощупь, с трещинами по краям. Под ней угадывались вмятины старого стола. Мать молча поставила перед ними тарелки с блюдом и нарезала хлеб. Ела она так же, как делала всё: аккуратно, тихо, без лишних движений и немного. Отец сидел рядом с ней, на маленьком диванчике с кучей несмываемых пятен, которые мама прикрывала тёмно-зелёным пледом, но и он сейчас лежал на стирке. Живот его нависал над поясом старых домашних штанов, кожа на нём была бледноватой и даже рыхлой. От него уже тянуло алкоголем, кислым и тяжёлым, смешанным с запахом пота и ещё чего-то, чего она не могла описать. Он ел громко, небрежно, чавкал, иногда облизывал пальцы, а потом вытирал их о штаны. Фёдоре было противно смотреть на него и ещё противнее сидеть близко, поэтому она никогда не сидела на диване, лишь бы не чувствовать этот запах, не слышать его дыхание. Сам ходит с голым торсом и в трусах, но не дай боже у неё будет торчать лямка или её сосок будет заметен сквозь одежду… Подобное сразу же оборачивается скандалом. И мама его поддерживала, если сама не начинала. Ведь это не женственно и неприлично. Хотя у самого отца грудь была больше, чем у неё. Никто не говорил ни слова. Только стук ложек о тарелки, редкий звук телевизора из соседней комнаты и тяжёлое сопение отца. Он иногда поднимал на неё мутный взгляд, задерживал его на секунду дольше, чем нужно, но ничего не говорил. Когда тарелка опустела, Фёдора сразу встала. — Можно? — спросила она тихо, хотя и так знала ответ. Мать кивнула, а отец буркнул что-то невнятное. Фёдора унесла тарелку к раковине, быстро сполоснула её холодной водой и ушла в свою комнату, стараясь не хлопнуть дверью. Чуть позже она вернулась на кухню, чтобы помыть посуду, но внезапно ей позвонила Коля. Её звонок не должен был быть чем-то удивительным, — всё же, она сама пообещала, — но отчего-то испугалась. — Коль, может… — она хотела попросить подругу перезвонить позже, но та перебила её. — Нет! Стой, ты не представляешь, что случилось! — она почти завопила в трубку, переполненная энтузиазмом и желанием поделиться новостью. Что же там такого? Какая-то сплетня от её подруг? — Есть же Сергей, с которым я гуляла недели две назад?... — И что с ним? — Он пропал, прикинь! — Коля выпалила это очень оживлённо, словно делилась какой-то очень страстной сплетней. — Пропал? — переспросила Фёдора тише, чем собиралась, и машинально посмотрела в сторону коридора. — Да! — Никола почти смеялась, и от этого смеха по спине Фёдоры пробежал холодок. — И это ещё не всё! Представляешь, он давно пропал, а он всё это время был мёртв! — …мёртв? — она замялась и нахмурилась. Фёдора почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось. Пропал и найден мёртвым… Давно? Насколько “давно”? — Да-да, его нашли в том самом лесу, рядом с которым мы были с ним… — добавила она, помедля, и голос её сделался особенно мрачным, совсем несвойственным ей. — Обстоятельства его смерти… А хотя нет, не нужно, там очень страшно. Не стоит нагружать голову таким… Она говорила это легко, на одном дыхании, будто пересказывала содержание фильма, а не чужую смерть. Однако было что-то напряженное в её голосе. — Это… — она замялась, не совсем уверенная, что сказать или как отреагировать. Ей, на самом деле, было плевать на Сергея и на то, какой он там смертью умер. Её волновало совсем другое. — Это ужасно. — Ну да, — согласилась Никола без всякого веса в голосе. — Но странно, правда? Оказывается, он так часто пропускал уроки, что никто даже не обратил внимания. Выяснилось, что в последний раз его видели в день, когда мы были на свиданий. Кажется, он никому не говорил, что идёт со мной и что вообще идёт с девушкой. Словесный поток лился и лился из неё, как и всегда. Она говорила бодро, и Феде даже казалось, что по ту сторону сети она улыбалась, в отличие от неё, ошеломлённой и потрясенной. Если Сергей пропал после свидания, а тело его нашли там же, где он был с Колей, значит, его, скорее всего, убили в тот же день, возможно, после самого свидания. Получается… Может, если обстоятельства сложились бы чуть менее удачно, Коля тоже могла пострадать… Какой ужас. — А ты… — осторожно начала Фёдора, — ты в порядке? Пауза на том конце была короткой, почти незаметной. — А с чего мне быть не в порядке? — наивно спросила Никола, словно совсем на осознавая, в какую опасность она могла попасть, пробудь она с Сергеем чуть-чуть дольше. — Я же с ним не общалась особо, просто разок погуляла… Хотя, жалко его, хороший парень же был, а умер так… Однако, как выяснилось, он был очень странным человеком. Одногруппники его сказали, что он сильно увлекался демонологией, представляешь? Однако ей было интересно не это… “Хороший”. Это слово прозвучало так фальшиво из её уст, словно Никола сама не верила в это. «Было весело, но не думаю, что пойду с ним ещё раз». — Ты могла… Что, если бы ты осталась с ним подольше? Вдруг ты тоже могла пострадать… Никола снова рассмеялась. На этот раз тише и ниже. — Да, может быть… Или нет. Фёдора открыла рот, чтобы что-то ответить, но из коридора вдруг донёсся резкий голос матери. Видимо, отчим уже “набрался”, и они начали ссориться. Голоса стали громче: она слышала, как раздражённо говорила мама и как путался и злился отчим. Она машинально отступила ближе к раковине, будто могла спрятаться за ней. — Федь… — голос Николы вдруг изменился: исчезла та оживлённость, та странная лёгкость, и он стал ниже, напряжённее. — Это у тебя? — Как всегда ругаются… Эти. — она почти безразлично пожала плечами: всё же, ситуация действительно была неновой, и ей едва ли был интересен их очередной конфликт. Разве что раздражало, что это происходит перед ней, а без неё они могут хоть переубивать друг друга. — Он выпил? — спросила Никола резко, почти зло. Фёдора замялась, не понимая, почему подруга звучит так озлобленно. В последнее время Коля особенно ненавидела её родителей. — Немного, — он действительно выпил не так много, как мог бы. Но такой ответ не понравился подруге. — Немного, — повторила Никола, и в этом повторе было столько яда, что Федя едва ли узнавала голос Коли во всей этой токсичности. — Он всегда пьёт «немного», да? — Что с тобой?... Почему ты так реагируешь? — это действительно было странно, столько агрессии и ненависти в её голосе. Откуда? Она, видимо, уловила её беспокойство, и в итоге замолчала. Пауза была недолгой и даже не ощутимой, но Федя точно услышала вздох, словно кто-то пытался успокоиться. — Прости, — сказала та вдруг мягче. — Я просто злюсь. Когда слышу такое, я… — она запнулась. — Я бы хотела, чтобы ты была не там. Это звучало так откровенно и нежно, что Фёдора могла представить её перед с собой: с поднятыми бровями, чуть нахмуренными, и сжатой челюстью, как она делала всегда, когда была зла, словно пыталась удержать в себе весь этот кипящий гнев. Она редко злилась и ещё реже злилась настолько сильно, но сейчас… — Я бы отняла тебя у них, если бы могла. Фёдора замерла. Это… Это не звучало как шутка, совсем не звучало как что-то, что должно рассмешить, или как что-то, что должно рассматриваться несерьёзно. Это звучало как горькая фантазия, почти как сокровенное желание. — Коля… — она сглотнула. — Ты говоришь странные вещи. — Прости, — повторила Никола уже совсем иначе. — Я перегнула. Не пугайся, ладно? На том конце стало тихо, очень тихо, а затем она рассмеялась. — Я просто не хочу, чтобы тебе было плохо и чтобы ты жила вот так… Ты заслуживаешь целого замка! — Как мило. — А как же? Ты ж моя самая прекрасная принцесса— Из комнаты снова донёсся голос отца, так громко, что и до Яновской это дошло. Как же неудобно, она только успокоила её… — Мне нужно идти, — нужно прекратить этот разговор как можно скорее, она уже устала лавировать между настроением подруги и отношениями родителей. — Хорошо, — печально отозвалась Коля, явно не желая расставаться с ней. — Но если что… звони. В любое время. — Хорошо, спокойной ночи. — Спокойной ночи, Феденька.

***

27.11. — Ну Федь, пожалуйста, давай выйдем сегодня куда-нибудь! — жалобно всхлипнула Коля, почти накинувшись на её плечи. — Коль, не прыгай так на меня, — на самом деле, она очень тяжёлая, и было неприятно чувствовать такой груз, столь внезапно навалившийся на её плечи, но, с другой стороны, это же Коля... — Я спрошу у мамы, посмотрим. Та досадно вздохнула и опять обняла её, но на этот раз куда нежнее. — Ладно… — протянула Коля, уткнувшись лбом ей куда-то в ключицу. Поза наверняка неудобная. — Только правда спроси, хорошо? А то ты всегда так говоришь, а потом… — Я спрошу. Коля немного отстранилась, внимательно заглянула ей в лицо, словно проверяя, не врёт ли она, потом кивнула и улыбнулась краешком губ. — Тогда я буду ждать, — сказала она и, наконец, отпустила её плечи. — Напишешь, как узнаешь. Фёдора кивнула в ответ. В груди снова поселилось это знакомое, вязкое чувство: смесь тревоги и вины за обещание, которое она ещё не знала, сможет ли выполнить. Как же отчаянно Никола хотела провести с ней как можно больше времени, и порой её навязчивость даже напрягала Фёдору, особенно из-за такого безразличия в сторону других людей. Вчера одна из бывших её подруг растянула ногу на физре, и Коля едва ли шелохнулась. Она даже не подошла к несчастной, лишь окинула её коротким, любопытным взглядом и снова вернулась к Фёдоре, когда остальные девочки, с которыми Коля когда-то общалась, остались с ней. И этот задумчивый взгляд Коли, брошенный на физрука… Он, безусловно, так себе человечек, но Николу это обычно не волновало. Она всегда была очень беззаботной по отношению к людям, но сейчас… Фёдора не могла относиться к подруге как прежде, и теперь она была уверена, что что-то точно случилось в тот день. «Наконец узнали, что он мёртв!» Но это неправда. Нашли лишь два пальца, предположительно его, но это не подтверждено, и его сумку. Однако само тело не было найдено и неизвестно, жив ли он или нет, но Коля сказала, что он мёртв. И не просто предположила, а прямо сказала, что он мёртв, — откуда она могла знать это? Разумеется, догадаться, что он, скорее всего, умер, и, более того, — убит, несложно, но что-то конкретно в её словах было не так, будто она точно знала, что Сергея в живых больше нет и быть не может. В его сумке была найдена распечатка с записями “мистического характера, не имеющих отношения к объективной стороне дела”, церковные свечи и верёвка. К тому же, выяснилось, что Сергей имеет некие “асоциальные интересы”, и пусть официально никто не стал говорить этого, было ясно, что он планировал что-то нечистое. Никто не знал, что Коля была с ним. Никто вообще не знал, что он идёт на свидание. Почему он никому не рассказал о встречей с ней? И эти его… “атрибуты”. Фёдора всё чаще ловила себя на том, что мысленно возвращается к тем деталям, которые старалась не связывать между собой. Слишком уж они складывались в одну линию, если позволить себе сделать этот шаг. Если Сергей планировал не свидание, а что-то иное… Его интересы, записи, свечи, верёвка и сам факт, что он умолял о свиданий и не сказал никому, ведёт к этому. Что если он планировал сделать что-то плохое с Колей, но ему не удалось…? Никакого оружия не нашли, но это не означает, что его не было. Что если он пытался навредить ей, но в итоге она смогла отбиться и ранить его, а эти два пальца просто сгрызли животные… Поэтому она не хотела ей ничего говорить, и, более того, — не говорила взрослым о том, что именно она была с ним в последний раз, ведь в таком случае… Боже, Коля-Коля-Коля… Во что же тебя ввязали? Фёдора медленно выдохнула и опустила взгляд в пол. Мысли были тяжёлыми и липкими, и от них хотелось отмыться, как от грязи. Но чем сильнее она пыталась убедить себя, что это всего лишь фантазии, тем отчётливее понимала, что её версия очень правдоподобна — и даже слишком, ведь все детали идеально складывались воедино. Что бы ни случилось в тот вечер, это было не «просто свидание», и если до этого она могла как-то спихнуть это на свою тревожность, то сейчас игнорировать факты было бы верхом глупости. — Федя! Ты меня не слушаешь! — Коля, милая, я так подумала, — она внезапно начала, игнорируя слова подруги, — мы не сможем погулять сегодня, мне нужно в церковь. Лицо Коли скривилось, словно она на секунду попробовала что-то горькое или кислое на вкус. Брови дёрнулись, губы напряжённо сжались, и она резко отвела взгляд, — слишком резко, чтобы это выглядело просто как разочарование. — В церковь?.. — переспросила она тише, чем обычно, и в этом тоне было что-то сухое, чужое. — Прямо сегодня? И ты это прямо сейчас решила? Фёдора кивнула, хотя она заметила, как меняется выражение лица подруги. Заметила, как Коля непроизвольно потёрла запястье, будто ей стало неуютно, и как её плечи едва заметно напряглись. На её лице быстро появилась улыбка: аккуратная, выверенная, но какая-то неживая, словно надетая поверх настоящей реакции. Нет, она не просто обиделась на то, что с ней не погуляют, здесь было нечто другое. Она зла. — Я просто… — Коля усмехнулась, кажется, почти горько. — Не понимаю, зачем тебе это, тем более, сегодня. Там же… душно. И пахнет странно. «Ладаном», — подумала Фёдора, но вслух ничего не сказала. — Мне надо, — мягко ответила она и успокаивающе положила руку поверх руки подруги, словно это могло помочь. Губы Коли дёрнулись, но она ничего не сказала. — Я давно обещала и вспомнила... Коля фыркнула, а затем отпустила её руку и осеклась, словно хотела отойти, но передумала, а затем вдруг снова приблизилась, слишком близко, нарушая привычную дистанцию. — Тебе там лучше, чем со мной? — спросила она вроде бы шутливо, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, острое, почти злое. — Ты так не хочешь проводить время со мной? Они для тебя важнее? Или у тебя другие планы? Федя вздрогнула. Этот вопрос прозвучал не как каприз, а как вызов, причём как очень нелепый и бредовый. Как она вообще пришла к такому выводу? — Коль, ты чего, — она попыталась улыбнуться, будто бы Коля купилась на такой дешевый приём. — Это же просто церковь. Почему-то в коридоре стало резко тихо, хотя совсем недавно были люди, — те, которые спешили на урок или домой. Коля смотрела на неё сверху вниз, не моргая, и на долю секунды Фёдоре показалось, что зрачки той стали слишком тёмными и глубоким для её ярких и необычных глаз. Она моргнула, и наваждение исчезло. — Ладно, — сказала она уже привычным тоном, пожав плечами. — Потом погуляем, да же? Она снова обняла Фёдору, но это объятие было иным, — более цепким и удерживающим, словно она не столько прижималась, сколько хотела показать своё нежелание отпускать. — Можем даже после церкви, если хочешь? — предложение было брошено почти случайно, чтобы хоть немного утешить её. Та задумалась всерьёз. — Только не будь в церкви долго, хорошо? — прошептала Коля ей на ухо. — Я буду ждать. В итоге они разъехались у перекрёстка, Коля ушла в сторону их остановки, но оглянулась всего один раз, — как-то даже слишком внимательно, — будто проверяя, не передумает ли Фёдора, а потом растворилась в сером, а точнее тёмном потоке людей. Федя же повернула в другую сторону, чтобы сесть на маршрутку, что прямо вела в церковь, в которую она ходила. В этот раз ей было не за кого держаться, но здесь хотя бы были свободные поручни, и сама маршрутка не была настолько заполнена: она даже могла взглянуть в окно, пусть и смотреть было особо не на что. Старый снег лежал вдоль обочин неровными, грязными пластами, и солнце светило тускло и даже редко из-за облаков, которые тянулись по небу, а в пейзаже мелькали одинаковые дома: серые, низкие и старые. На самом деле, обычно такие дни казались ей почти приятными, но сейчас свет только резал глаза. Мысли снова и снова возвращалась к Коле. К её странной реактивности, к тому, как она сказала «он мёртв», к этим свечам и верёвке, к ритуалу, который, возможно, так и не состоялся. Или состоялся, но совсем не так, как планировал Сергей. Если он действительно хотел сделать с ней что-то… Всех различных ритуальных тонкостей она не знала, но пока, из-за всех деталей, её разум рисовал не самые приятные картинки, не самые приятные обстоятельства и не самые приятные намерения. Маршрутка остановилась у знакомого забора. Стоило ей только выйти, как холод тут же пробрался под куртку, непонятно из-за чего — из-за мыслей или погоды. Церковь стояла чуть в стороне от дороги, — старая, приземистая, с потемневшими стенами и облупившейся краской. Она помнила её столько, сколько помнила себя, как и сломанные ступеньки у входа, которые сейчас совсем не увидишь из-за снега. Внутри было полутемно, как всегда, а толстые стены словно держали холод вместо того, чтобы защищать её, и от него хотелось сжаться. Пахло ладаном, старым деревом и даже какой-то химией, слово кто-то недавно что-то протирал, хотя пыль, казалось бы, никуда не делась, и ещё чем-то тяжёлым и застоявшимся, словно воздух здесь не менялся десятилетиями. Возможно, так и было, и свежий воздух проникал сюда лишь тогда, когда открывалась входная дверь. Иконы смотрели строго и безучастно, их лица были потемневшими, почти чёрными от времени и копоти. Фёдора перекрестилась машинально, — так, как её учили с детства, и прошла внутрь, прикрыв собранные волосы платком. У алтаря стоял отец Алексей. Она знала его давно: ещё с тех пор, как мать впервые привела её сюда ещё совсем маленькую. Высокий, большой, с тяжёлым взглядом и резкими чертами лица, которые, как ей казалось, никогда не озарялись улыбкой, что примечательно, учитывая то, что она слышала, как он смеялся, но улыбки не видела. Хотя и смехом это назвать сложно, скорее, какой-то назидающий гогот. Когда он посмотрел на неё, Фёдоре стало не по себе, как всегда, и как всегда она не подала виду, не показала, насколько его пронизывающий взгляд трогал её. Казалось, он видит больше, чем должен, видит её сомнения, её страхи, её мысли о Коле, — все те мысли здесь были особенно греховными, и он их осуждал. Она никогда не понимала, как кто-то приходит к нему за успокоением или покаянием, ибо от этого человека такого не получить. Однако сама церковь действительно помогала в кои-то веки. Здесь она снова чувствовала себя маленькой девочкой, такой слабой и беспомощной, ничтожной и незначительной. Она опустила глаза, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство вины, липкое и удушающее. В этом месте оно всегда становилось сильнее, хотя Фёдора не понимала, какое же у неё отношение к Богу. Однако здесь, под низкими сводами, вера ощущалась не как утешение, — хотя едва ли оно и было им хоть когда-то, — а как тяжесть на плечах. — Фёдора, — голос отца Алексея прозвучал резко и сухо, будто он отсёк им тишину. — Давно тебя не было. Она вздрогнула и подняла взгляд. Он стоял неподвижно, сложив руки перед собой, и смотрел на неё так, будто она опоздала на исповедь на целую жизнь. — Здравствуйте, батюшка, — тихо сказала она, проигнорировав его упрёк за непосещение церкви. Разумеется, от его внимательных карих глаз это не укрылось, и он хмыкнул, подходя ближе. — Когда не получается прийти к Богу, — произнёс он без явного осуждения, но она знала, как он не поддерживает её занятость, — значит, человек слишком занят собой. Слова больно царапнули. Подобные упрёки, упрёки из-за недостатка её веры всегда задевали Фёдору. Она, вообще-то, верила, но понимала, что, скорее, верит неправильно: не так, как нужно, и не так, как требуется. Порой ей было стыдно за себя, и она молилась, прося прощения, но затем её снова одолевала хандра, прилив безразличия или даже неприязнь к богу. Бог не любит её, она уверена и, возможно, этого заслуживает. Не то чтобы и она питала нежные чувства к нему. — Как ты? — спросил он, и это прозвучало скорее как формальность, чем как забота. — Неспокойно, — после паузы ответила она, обдумав, что стоит говорить. — Поэтому и пришла. Он слегка прищурился, словно оценивая, достойна ли эта причина его внимания. Фёдора надеялась, что он не станет расспрашивать, копаться дальше, но, конечно, он это сделает. — Неспокойно из-за чего? Отец Алексей явно хотел нахмуриться, но он сдержался, притворяясь заботливым дальше. Фёдора опустилась на скамью, сложив руки на коленях. Взгляд её скользил по тусклому свету свечей, по потемневшим иконам, и, наконец, поднялся на священника. Скрывать правду не хотелось, и она решилась на небольшой шаг в откровении. — Я… я волнуюсь за подругу, — тихо сказала она, стараясь не раскрывать лишнего. — Хотела… помолиться за неё. Алексий внимательно посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлым и рассудительным, будто он взвешивал каждое слово, каждое движение. Так оно и было на деле. — За подругу, говоришь… — повторил он хмуро и явно недовольно, несмотря на попытки скрыть это. Она знает, чем именно он недоволен. — Значит, не зов веры, не раскаяние, не долг. Разумеется. Она выглядит эгоисткой в его глазах, особенно в сравнении с её набожной матерью, что приходит в церковь едва ли не несколько раз в неделю. В сравнении с её матерью, яро любившей Бога, ставящей в приоритет веру выше всего остального, она наверняка выглядела малодушной и непостоянной. Её мать, Мария, принимала от бога всё: и хорошее, и плохое как должное, как испытание или наказание, не задавая лишних вопросов и не торгуясь. Она почти никогда ни о чём не просила, кроме отпущения грехов и милости, и молилась долга ради, хотя было что попросить, хотя было столько всего, чем она недовольна в своей жизни — мужем, к примеру. Вульгарный пьяница и разгильдяй — то, что она так ненавидела в мужчинах, но его она принимала, ибо таков долг жены. Стерпится-слюбится, да и как она любила говорить: «а какой мужчина не выпивает?». Такое безразличие к собственной жизни её пугало, хотя спустя время Фёдора всё больше и больше чувствовала, как становится похожей на мать, то ли из безнадёжности, то ли из-за крови. Мать принимала от жизни всё, ибо на все воля божья, и именно это отец Алексей так ценил в ней и вставлял как пример Фёдоре. Фёдора же приходила сюда лишь тогда, когда внутри становилось слишком шумно, и она даже не уверена, ищет ли Бога — ведь уверена, что от него она не получит ни защиты, ни любви, а другого ей не нужно — или очередное доказательства бессмысленности всего этого. И в этом, по мнению Алексея, заключалась её главная вина: она не умела принимать Бога, ведь хотела получать. Она знала, что он видит эту разницу. Она медленно встала и прошла дальше, к ряду старых скамеек, провела пальцами по потемневшему от времени дереву и опустилась, чувствуя, как тяжесть церкви наваливается сверху. Купол давил, иконы смотрели безучастно, а воздух был густым, словно застоявшимся. Здесь не было утешения, только присутствие, холодное и неизбежное. Она сложила руки, не зная, с чего начать. Слова не шли совсем, и она даже не знала, что именно ей сказать, ведь просить смысла не было, благодарить — не за что, а каяться-то тем более, ибо она не чувствовала никакой вины ни перед кем, и в особенности перед Ним. Разве что перед ней. Если бы она не надоумила её на свидание, то ничего бы и не было. Какого же Коле нести в себе весь этот ужас, если её предположения насчёт событий того свидания верны? Ведь если её версия верна, значит, что Никола пережила попытку чего-то ужасного — убийства, а может и хуже, и теперь живёт в ужасе, что “правосудие” её настигнет, а ведь она просто отбивалась от убийцы или даже чего-то похуже. Фёдора подняла взгляд на икону с девой Марией, и тут она вспомнила, что стоило, наверное, свечку поставить, но её с собой не было, как и надобности в этом. Свеча Яновской не поможет, но, возможно, откровение или даже исповедь может помочь. Быть может, если Федя сможет искупить вину перед ней хоть немножечко, то облегчит ношу Коленьки, разделив тайну с ней? Что бы там не произошло, Коля не должна проходить через это одна. Что бы она там ни сделала, Фёдора и примет её, и вынесет любой секрет с ней, и примет любое решение. С такими мыслями она позвонила Коле, чтобы та уже подходила к церкви, как они условились. Посидев в церкви ещё немного, она вышла, чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть от запаха ладана. Далеко ходить она не стала, лишь прошла вокруг церкви, как заметила знакомую высокую фигуру. — Эй, ты! Крикнули ей, и она остановилась. Олег из “А” класса. Они никогда особо не общались, зачем она ему? Причём такой грубиян, кто вообще кричит “эй, ты!” не друзьям? Как невоспитанно. — Чего тебе? — “какой привет, такой и ответ”, поэтому она не менее резко и грубо ответила ему, хотя следовало бы проигнорировать и пойти дальше. Нечего общаться с такими, однако она чувствовала, что просто так её не отпустят. Олег наконец поравнялся с ней и улыбнулся, коричневые глаза блеснули чем-то озорным, что совсем не понравилось Фёдоре. Решил закадрить её? — Ты же Фёдора, так? — Так, — от полученного ответа его лицо обезобразилось глупой ухмылкой, что заставило её тут же пожалеть о том, что она вообще остановилась. — Что ты хотел от меня? — Ты была в церкви, и мне сказали, что ты бываешь там часто, — протянул он, словно подбирая слова. — И что ты… м-м… немного повздорила с отцом Алексеем. С каких это пор этот чудик ходит в церковь? Фёдора ни разу не видела его там и сегодня тоже не заметила его. Он явно не верующий, что же он там делал? — Я не ругалась, — сухо ответила она. — И вообще, это не твоё дело. — Да я и не говорю, что ругалась, но он явно был недоволен тобою, — Олег пожал плечами, словно ожидал именно такого ответа, а затем добавил. — Но да, я слышал, что он неприятный. А вообще, ещё я услышал, что тебе неспокойно из-за подруги. — И? — А подруга у тебя, насколько я знаю, одна. Никола. Это прозвучало не как вопрос, а, скорее, как констатация. К чему он ведёт? Она никогда ранее не замечала его с Колей, так что ему нужно? Перемены в ней он заметить не мог, быть может, он заинтересован в ней в другом ключе? Такого допускать нельзя, вряд ли Никола готова снова идти на гулянки с мужчинами. — Даже если так, — сказала она, — тебе-то что? Олег не сразу ответил. Его озорство будто притухло, уступив место чему-то более внимательному, цепкому. О чём бы он ни хотел поговорить, Федя об этом не узнает, ибо их разговор был нарушен приближающейся Николой. Вспомни лучик, вот и солнце. Никола появилась из-за угла церкви резко, будто вынырнула из тени. Шаги быстрые, интенсивные и почти напряженные. Лицо её было мрачно-спокойным, но Федя заметила недовольство на её лице, и под этим недовольством кипело что-то куда более тёмное и злое. — Федь, — сказала она, подходя вплотную нарочито близко, и тут же схватила подругу за руку. — Ты уже закончила? Её взгляд скользнул по Олегу холодно и неприязненно, задержался на нём лишнюю долю секунды. Так они знакомы и, видимо, не очень приятно? — Да, — быстро ответила Федя. — Мы как раз… — А это кто? — перебила Никола, не отрывая глаз от Олега. Вопрос был обращён к Фёдоре, но сказан так, будто Олега здесь вообще не существовало. Откуда такая враждебность? Олег хмыкнул, явно уловив напряжение. — Олег, я из параллели. Думаю, ты должна узнать меня, столько лет рядом учились же, — сказал он сам с лёгкой усмешкой, словно столь явное пассивно-агрессивное поведение не трогало его. — Даже твоя нелюдимая подруга знает меня. — Угу, — лишь бросила Коля, очевидно проигнорировав его слова. Она отвернулась к ней, сжала запястье подруги и, не дожидаясь ответа, потянула её за собой. Пальцы сжались крепко, слишком крепко для обычного жеста. Фёдора удивилась, но не вырвалась, послушно следуя за подругой, но на мгновение остановилась и обернулась к Олегу. — Не лезь не в своё дело, — бросила она ему, заметив, как это обращение заставило Колю встрепенуться и так же обернуться к Олегу.. — И не подслушивай чужие разговоры. Тот поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно. Я уже ухожу, — сказал он спокойно, но, прежде чем развернуться, взглянул на Фёдору. — Береги себя. Это стало последней каплей, и Никола резко потянула Фёдору за собой. — Пойдём, — процедила она сквозь зубы. — Нам здесь делать нечего. Они отошли на несколько шагов, и только тогда Никола отпустила её руку. Однако напряжение никуда не делось, оно тяжело висело между ними. Почему она сегодня такая раздраженная?… — Зачем ты с ним разговаривала? — спросила она уже тише, но от этого не менее зло. — Он сам подошёл, — Федя пыталась отвечать мягко, стараясь успокоить её. — Я ничего от него не хотела. — Вы говорили обо мне, я слышала, — зло процедила она, чем удивила Фёдору. Как она могла это услышать? Они говорили негромко, да и она вышла из-за угла церкви, слишком далеко, — разве возможно было услышать их разговор? Они продолжали идти дальше, медленно, почти нарочно сбавляя шаг, — по крайней мере, Коля сбавляла шаг, потому что шла она слишком интенсивно для Фёдоры. Дорога была знакомой до каждой трещины в асфальте, и, всё же, сегодня она казалась длиннее обычного. Уже темнело, казалось, так скоро… Она украдкой посмотрела на Колю. Та шла чуть впереди, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, взгляд упрямо направлен вперёд… — Коль… — осторожно начала Фёдора. — Мы ничего такого не говорили о тебе. Та не ответила. — Олег просто сказал, что слышал мой разговор с отцом Алексеем, — продолжила она, подбирая слова. — И всё. Никаких расспросов. Он… просто подслушал. Я сама не знаю зачем и не знаю, чего в итоге он хотел, к этому моменту уже пришла ты. Коля резко остановилась и посмотрела в её лицо внимательно и напряженно, челюсть сжалась, и с виду так крепко, что, кажется, даже послышался скрежет её зубов. — Значит, ты говорила обо мне в церкви? — повторила она медленно, особенно ядовито, словно каждое слово обволакивалось в яде. — Так ещё и с этим… Прекрасно. О чём вы говорили? — Коль, я же сказала… — Нет, — Коля жёстко перебила её, почти угрожающе. — О чём ты говорила с Алексеем? Она сделала шаг ближе, вторглась в личное пространство так резко, что Фёдора инстинктивно отступила на полшага назад. В глазах Николы мелькнуло что-то нехорошее, — не просто злость, а плотная, вязкая ярость, будто под кожей шевельнулось нечто чужое. Она никогда не была такой грубой с Фёдорой, что на неё нашло? Сердце неприятно сжалось, и она сглотнула, не понимая, что же она сделала не так, и почему ранее милая и нежная Коля стала такой… пугающей. Зрачки её были слишком тёмными, особенно тёмными — а ведь глаза цветные, — в сгущающихся сумерках, и Фёдоре на миг показалось, что тень от деревьев ложится на лицо подруги неровно, будто не совсем совпадает с её движениями. — Я… я не говорила о тебе как о "тебе", — поспешно сказала она. — Я просто сказала, что волнуюсь за подругу. Всё, без подробностей. Клянусь. Злость ушла так же резко, как и появилась. Лицо Коли наконец смягчилось, и Федя снова начала различать родное лицо подруги, теперь уже снова такое ласковое и нежное, более узнаваемое, чем то… такое нечеловеческое. Глаза её будто снова обрели свет и цвет: теперь они выражали вину вместо гнева. — Прости, не стоило так… срываться на тебя. Я не хотела злиться на тебя. Тем более… — Никола коротко усмехнулась и бережно переплела их пальцы, — на тебя. Она осторожно приподняла её руку к губам и оставила на ней мягкий поцелуй. Тёплое дыхание коснулось кожи, и от этого по спине пробежала короткая дрожь. Поцелуй был слишком интимным для привычной Коли, слишком мягким и воздушным, словно она действительно вкладывала извинения в столь умилительный жест. Несмотря на весь накал страстей, что происходил между ними только что, от него и след простыл, словно ничего и не было. — Коль… — она едва заметно выдернула руку, но не резко, скорее, неловко. — Всё в порядке, давай… Пойдём уже? Никола заторможено кивнула, и их шаги наконец сравнялись. Парк встретил их редкими фонарями, которые загорались один за другим, будто лениво. Всё это время они не разговаривали, обе пребывая в мыслях. Федя прокручивала их разговор у себя в голове, пытаясь найти причину столь агрессивного отношения к Олегу и отцу Алексею, хотя ко второму неприязнь была ясна, но там явно была не только неприязнь к самому Алексею, но ещё и опасение, что он узнает какую-то информацию о ней. И этот Олег… Если до этого Фёдоре было всё равно на него, то сейчас ей хотелось узнать, что там он хотел сказать ей о Коле. Воздух стал холоднее, и Фёдора поёжилась. — Ты замёрзла? — тут же спросила Коля, слишком быстро, слишком чутко. — Немного. Никола молча начала расстёгивать куртку, и поначалу Федя даже не поняла зачем, — настолько внезапно это произошло. — Коля, ты совсем больная? — Всё в порядке, я как только замерзну — заберу свою курточку, — она лишь добродушно улыбнулась, почти виновато даже, и если бы Фёдора действительно злилась на неё — а это просто невозможно — то наверняка простила бы только от одного такого нелепого вида Коленьки. Особенно от её прекрасно-озадаченного выражения лица, когда ей стоило лишь понять, что её маленькая пурпурная курточка вряд ли налезет поверх фединой большой. Светлые брови смешно сошлись, а на лице застыло такое милое, почти детское недоумение, что Федя не выдержала и совсем несвойственно себе рассмеялась так, как дома никогда не смогла бы. — Дура.