Прости меня сына

На следующий день мир словно рухнул ещё раз — будто судьба решила, что одной трагедии мало. Я проснулся от тревожного звонка Клэр. Её голос дрожал, прерывался всхлипами: — Энджел… Лану… Лану нашли… Я не сразу понял, о чём она говорит. В голове ещё крутились обрывки сна, в котором мы втроём — я, Эбби и Лана — бегали по школьному двору, смеялись, кидались снежками. — Что?.. Что случилось с Ланой? — Она… Она в своей комнате. Повесилась. В руках нашли записку. Там написано: «Я хочу быть только с Эбби. Он был для меня смыслом жизни,там на небесах мы будем счастливы». Мир на мгновение замер. Потом обрушился, рассыпался на тысячи острых осколков. — Нет… — прошептал я. — Этого не может быть. Лана… Мы встретились с Клэр у дома Ланы. Улица казалась какой‑то чужой, незнакомой. Деревья, ещё вчера казавшиеся весёлыми и зелёными, теперь склонялись над нами, словно скорбя. В комнате Ланы было тихо. Слишком тихо. На стене висели её рисунки — яркие, солнечные, полные жизни. На полке стояли книги, которые она любила. На столе лежала раскрытая тетрадь с незаконченным стихотворением. А посреди всего этого — она. Кто‑то вызвал полицию, кто‑то — родителей. Всё происходило будто не со мной. Я стоял и смотрел на Лану, и в голове крутилась одна мысль: Как же так? Почему она не сказала нам? Почему не поделилась своей болью? Клэр плакала, уткнувшись мне в плечо. Её плечи содрогались, а я стоял, окаменевший, не в силах даже обнять её как следует. В груди разрасталась пустота — такая огромная, что казалось, она поглотит меня целиком. Похороны Ланы прошли через несколько дней. День снова выдался хмурым, небо затянуло тучами, будто сама природа не хотела видеть, как хоронят ещё одного подростка. Кладбище было тем же, что и в прошлый раз — у подножия холма, среди старых клёнов. У могилы собрались те же люди: учителя — Тавель, Блуми, Саша и Грейс, — и друзья. Клэр стояла рядом со мной, её рука дрожала в моей. Грейс произнесла речь — тихую, сдержанную, полную скорби. Каждый подошёл к могиле, чтобы положить цветок. Клэр положила букет фиалок — любимых цветов Ланы. Я положил веточку сирени, которую сорвал по дороге. Когда церемония закончилась, люди начали расходиться. Но я заметил, что Зип не пошла вместе со всеми. Она отошла в сторону, тихо, почти незаметно, и направилась к соседней могиле — к могиле Эбби. Мне стало любопытно, и я решил проследить. Зип остановилась у могилы Эбби, достала из своего букета один цветок — белую лилию — и осторожно положила его рядом с остальными. Потом она опустила голову и прошептала что‑то — так тихо, что я не разобрал слов. Но по её лицу, по тому, как дрожали плечи, я понял: она просит прощения. — Прости меня, Эбби, — донёсся до меня её голос, дрожащий и искренний. — Я была жестока к тебе… а ведь я… я любила тебя. Втайне. Всегда. Но боялась показать это, боялась показаться слабой. И теперь ты ушёл, а я так и не сказала тебе… Она замолчала, вытерла слёзы и сделала шаг назад. И тут она увидела меня. Наши взгляды встретились. На мгновение повисла пауза — неловкая, но в то же время какая‑то чистая, настоящая. — Ты всё слышал? — тихо спросила она. Я кивнул. — Да. И я никому не скажу. Зип вздохнула, словно сбросила с плеч тяжёлый груз. — Спасибо. Мы молча пошли прочь от могилы. Я чувствовал, как внутри меня что‑то меняется — будто мир стал чуть более понятным, хотя и не менее болезненным. По дороге я невольно задумался о мисс Циркуль. Где она сейчас? Что чувствует? Знает ли она о смерти Ланы? И что происходит в её душе после всего, что случилось? — Думаешь, она справится? — неожиданно спросила Зип, будто прочитав мои мысли. Я пожал плечами: — Не знаю. Но надеюсь, что да. Потому что если не она, то кто тогда? Мы вышли за ворота кладбища. Солнце пробилось сквозь тучи, осветив дорожку впереди. Где‑то там, за горизонтом, нас ждали новые дни — дни, в которых нужно было научиться жить с памятью о тех, кого больше нет рядом.

***

Сумерки опустились на кладбище, окутав старые клёны и ряды могил густой синевой. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли и увядших цветов. Циркуль стояла у могилы сына, сжимая в руке старый учебник по алхимии и записную книжку Эбби. Её протез‑циркуль тихо щёлкал, будто отсчитывая последние мгновения перед чем‑то неизбежным. Она огляделась — вокруг ни души. Только ветер шелестел прошлогодней листвой да где‑то вдалеке ухала сова, словно предупреждая об опасности. Циркуль глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Страх был, но он тонул в океане отчаяния и решимости. Сняв пальто, она расстелила его рядом с могилой. Из сумки достала инструменты: лопату, фонарь, несколько склянок с тёмной жидкостью и пучок сушёных трав. В записной книжке Эбби был начерчен план — не просто ритуал, а целая последовательность действий, где каждый шаг имел значение. «Круг должен быть точным, — шептала она, вспоминая строки из книжки. — Каждый символ — на своём месте. Игла протеза станет проводником силы, а кровь — платой за переход». Циркуль опустилась на колени и начала чертить на земле сложный узор. Линии переплетались, образуя многоугольник с рунами по углам. Она двигалась методично, почти механически, будто репетировала это сотни раз. Протез помогал — сегменты выдвигались, игла аккуратно прочерчивала символы в мягкой земле. Закончив с кругом, она встала и оглядела результат. Узор мерцал в свете фонаря, будто впитывал последние лучи заката. Циркуль достала из сумки флакон с густой, вязкой жидкостью — смесью трав, пепла и собственной крови. Осторожно капнула по одной капле на каждый символ, шепча слова, которые нашла в гримуаре. Сила земли, сила тьмы, Разбуди то, что спит во мгле. Кровь за кровь, жизнь за жизнь, Верни того, кто был убит. Воздух вокруг задрожал. Ветер стих, и даже сова замолчала. Циркуль почувствовала, как протез нагревается — металл пульсировал в такт её сердцебиению. Она знала: теперь обратного пути нет. Подойдя к могиле, она воткнула лопату в землю. Каждый удар отдавался в руках, но она не останавливалась. Пот стекал по лицу, смешиваясь с каплями начинающегося дождя. Яма углублялась, и с каждым взмахом лопаты её сердце билось всё чаще. Наконец лезвие ударилось о дерево. Циркуль отбросила лопату и начала руками разгребать землю, срывая ногти, не замечая боли. Доски гроба показались в полутьме — потемневшие, покрытые комьями глины. Она откинула крышку и замерла. Эбби лежал так же, как в день похорон: бледный, неподвижный, но… целый. Будто не прошло и недели. Его волосы слегка растрепались, а на губах застыла тень прежней улыбки. Циркуль протянула руку и коснулась его щеки — холодная, но не окоченевшая. Он ждёт, — подумала она. — Ждёт, пока я дам ему шанс. Осторожно, почти благоговейно, она подняла тело на руки. Оно оказалось легче, чем она помнила. Положив Эбби в центр начерченного круга, она расстегнула его рубашку и обнажила грудь — там, где когда‑то билось сердце. Из сумки она достала маленький нож и надрезала ладонь. Кровь капнула на грудь сына, растекаясь алыми ручейками. Протез защёлкал громче, игла выдвинулась и зависла над телом. Циркуль закрыла глаза и произнесла последнюю часть ритуала. Я отдаю часть себя, чтобы ты вернулся. Я принимаю вину, чтобы ты жил. Пусть плата будет принята, И душа найдёт свой путь назад. Игла опустилась, коснувшись кожи Эбби. Вспышка света озарила кладбище — белая, резкая, будто молния ударила в землю. Ветер взвыл, срывая листья с деревьев, а круг засиял рунами, которые, казалось, горели сами по себе. Циркуль отшатнулась, прикрыв глаза. Когда свет погас, она осмелилась посмотреть снова. Эбби лежал всё так же неподвижно… но его грудь едва заметно поднялась. Один вдох. Второй. Она бросилась к нему, прижала к груди, не веря своим ощущениям. Он был здесь. Он вернулся. Но где‑то в глубине души она уже понимала: это только начало. Плата за воскрешение была названа в древних текстах ясно: чтобы поддерживать жизнь в нём, нужно будет кормить его… человеческой плотью. А чтобы тело не разлагалось — поддерживать связь с миром живых через жертвы. Дождь усилился, смывая следы на земле, но не мог смыть тяжесть принятого решения. Циркуль подняла сына на руки и прошептала: — Прости, мой мальчик. Прости за то, что будет дальше. Но я не дам тебе снова уйти. В это время. Энджел бежал по мокрой тропинке, капюшон куртки едва спасал от всё усиливающегося дождя. Капли стекали по лицу, смешиваясь с потом — он всё ещё надеялся успеть домой до того, как ливень разойдётся всерьёз. Но вдруг что‑то остановило его. Он замер на полшаге, тяжело дыша. Сердце забилось чаще, не от бега — от странного, почти физического ощущения тревоги. Что‑то было не так. Очень не так. Взгляд невольно устремился в сторону кладбища — туда, где среди старых клёнов и каменных плит сейчас царила кромешная тьма. Энджел сглотнул. Он не хотел идти туда. Ни за что. Но что‑то внутри, какой‑то древний инстинкт, тянуло его именно туда. Будто кто‑то звал его — не голосом, а самой сутью происходящего. «Это глупо, — подумал он. — Там никого нет. Ничего нет. Просто кладбище в дождь. Иди домой». Но ноги уже сами несли его в ту сторону. Шаг за шагом, сначала неуверенно, потом всё быстрее. Он обошёл забор сбоку, нашёл лаз между проржавевшими прутьями и проскользнул внутрь. Мокрая трава хлюпала под кроссовками, капли стучали по листьям, но Энджел почти не замечал этого. Он шёл, ориентируясь на какое‑то шестое чувство, пока впереди не показались знакомые очертания — могила Эбби. И то, что он увидел, заставило его замереть, вжаться в ствол старого клёна, затаить дыхание. Циркуль стояла у могилы, держа на руках… кого‑то. Сначала Энджел не разобрал, кто это. Но потом луна на мгновение выглянула из‑за туч, осветив сцену бледным светом, и у него кровь застыла в жилах. Это был Эбби. Но не тот Эбби, которого он знал. Не тот, кого они похоронили. Тело выглядело… неправильным. Кожа местами почернела, будто истлела, сквозь прорехи виднелись тёмные мышцы. Волосы слиплись и частично выпали, обнажая участки черепа. Одна рука висела неестественно, будто кости в ней были сломаны в нескольких местах. А Циркуль… Она прижимала его к себе, гладила по голове, шептала что‑то — тихо, нежно, почти ласково. Её глаза были широко раскрыты, но смотрели будто сквозь сына, не видя того ужаса, что теперь представлял собой Эбби. Она улыбалась — слабой, почти счастливой улыбкой, будто держала на руках живого мальчика, а не… это. Энджел почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. «Она сошла с ума, — пронеслось в голове. — Полностью. Из‑за потери Эбби она потеряла рассудок и…» Мысль оборвалась. Циркуль вдруг подняла голову, будто что‑то услышала. Энджел замер, стараясь слиться с деревом. Он не дышал. Не шевелился. Только сердце стучало где‑то в горле, грозя выдать его. Несколько долгих секунд она всматривалась в темноту, её протез чуть шевельнулся, игла тихо щёлкнула. Потом она снова опустила взгляд на Эбби, поправила ему волосы — те, что ещё оставались — и тихо сказала: — Всё хорошо, мой мальчик. Теперь всё будет хорошо. Я с тобой. Она повернулась и пошла прочь от могилы, унося своё ужасное сокровище. Энджел стоял, прижавшись к дереву, пока её фигура не скрылась за поворотом дорожки. Дождь усиливался, смывая следы, но не мог смыть то, что он только что увидел. Он медленно сполз по стволу на мокрую траву, обхватил голову руками. В ушах звучали её слова: «Я с тобой». Что она наделала? И что теперь будет?