Прости меня сына

Был обычный день для многих учеников и учителей,но…не для одной. Циркуль сидела дома,на кровати,и смотрела на меня. Она обнимала Эбби,который уставился единственным уцелевшим глазом в потолок. Он был весь в крови и разлагался,но в некоторых местах выглядел совершенно нормально. Энджел—это я.Я друг Эбби а теперь—пленник его больной матери,которая обнимает своего мёртвого сына—и,в сущности,моего друга и заставила написать эту историю,как попал в такую ситуацию сейчас я расскажу. Это случилось две недели назад.Тогда это был обычный спокойный день. Я проснулся в хорошем настроении, пошёл в ванную — умыться и принять душ.Затем на кухне меня уже ждала мама:она поставила на стол тарелка с блинами. Поев,я начал собираться в школу — ведь если опоздать на урок к садисток,жди беды. Собравшись, я попрощался с родителями и отправился в школу. По пути я встретил Клэр — мою подругу,с которой мы очень близки. Мы поздоровались и пошли вместе. Уже почти дойдя до школы,мы увидели неприятную картину:Эбби окружали хулиганы — а именно Оливер,Зип и Эдвард. Они никому не давали покоя — даже учителям. Я подошёл и окликнул их: — Эй,отойдите от него! — Говоря это, я уже стоял между ними. — Что,бессмертным почувствовал себя? — усмехаясь,сказал Оливер.Его дружки просто посмеивались над этим. — Может, и бессмертный,но друзей я в обиду не дам — тем более таким,как вы. Эти слова сильно задели их самолюбие.Оливер же хотел начать драку,но тут прозвенел звонок.Оскалившись,он и его приятели ушли. — Как ты? —обратился я к Эбби. На нём было много синяков и ссадин. —Я… в порядке, спасибо тебе,—ответил он. — Да не за что.Как я и говорил…—Не успел я договорить,как подбежала Лана и принялась осматривать Эбби.Это ещё одна моя подруга;она, как и я, очень близка с ним. — Ладно, пойдёмте, а то нам не поздоровится от мисс Циркуль,—сказал я с опаской. Эбби и вовсе затрясся:Циркуль была его матерью.Обычно они приезжали в школу вместе,на машине,но в этот день ей нужно было уехать пораньше — так рассказывал Эбби. Добравшись до кабинета,мы вошли. Все уже были на местах,но самой Циркуль не было.Нам очень повезло, что её не оказалось на месте:быстро сев за парты,мы с классом стали ждать её.Не стану рассказывать,как именно проходил урок, — перейду к главному. Мы сидели и записывали тему.Иногда я зачем‑то поглядывал на Циркуль:по ней было видно, что она не в лучшем настроении и что её лучше не злить.Прошло уже полчаса с начала урока.Многие успели всё записать и занялись своими делами — как и мы с Клэр.Но тут циркуль встала из‑за стола и объявила,что будет внеплановый тест. Все возмутились,но,конечно,про себя:если разозлить её ещё сильнее, точно будешь«трупом». Я посмотрел на соседнюю парту,где сидели Эбби и Лана. Эбби трясся, как лист наветру,а Лана его успокаивала.Мне было жаль его: Циркуль часто ругала его за то, что он не может выйти на «В»,хотя ему всё время чего‑то не хватало.А парень он хороший и добрый — он совсем не пошёл в свою мать, подумал я тогда. Она раздала нам листы с заданиями,и мы приступили к работе.Всё шло довольно неплохо. Я старался сосредоточиться на заданиях, но краем глаза всё равно следил за Эбби. Он судорожно водил карандашом по бумаге, то и дело бросая испуганные взгляды на мать.Лана тихонько подсказывала ему,показывая решения на полях своего листа, но Циркуль, словно почувствовав неладное,резко повернулась в их сторону. — Лана, — её голос прозвучал как удар хлыста. — Ещё одно подобное движение — и ты получишь двойку за семестр. Лана вздрогнула и опустила голову.Эбби сжал карандаш так сильно, что тот треснул в его пальцах. Я видел, как дрожат его руки. Прошло ещё несколько минут.Класс наполнился тиканьем настенных часов и скрипом карандашей.Я уже заканчивал последний вопрос,когда услышал сдавленный всхлип со стороны соседней парты. Эбби уронил голову на стол, плечи его содрогались. Лана растерянно гладила его по спине, бросая умоляющие взгляды на Циркуль. — Мама… — тихо прошептал он. — Я не могу… Циркуль медленно поднялась из‑за стола.Её шаги гулко отдавались в тишине класса.Она подошла к сыну, наклонилась над ним и что‑то прошипела — так тихо,что услышали только он и Лана. Но по тому, как побледнела Лана и как Эбби вжался в стул, я понял: это было что‑то ужасное. — Сдай свою работу, — приказала Циркуль. — Сейчас же. Эбби дрожащими руками протянул ей лист.

***

Класс опустел. Последние ученики разошлись, оставив после себя лишь слабый шорох бумаг на полу и гул,постепенно затихавший в пустых коридорах.В помещении остались только Циркуль и её сын Эбби.Циркуль пробежала глазами по тесту Эбби.Её губы искривились в презрительной усмешке. — Останься после урока, — произнесла она холодно. Эбби побледнел.Пальцы судорожно сжали край парты.Он поднял глаза на мать — в них читались страх и отчаянная надежда. Циркуль медленно обошла стол.Её механический протез‑циркуля тихо щёлкал при каждом движении. Металлические сегменты блестели в свете ламп, а острая игла на конце чуть подрагивала, будто живая. — Ты снова опозорил меня, — прошипела она,наклонившись к нему так близко,что её волосы коснулись его щеки. — Ты слаб, жалок и бесполезен. — Мама,я старался… — прошептал Эбби. — Молчать! — резко перебила она. — Ты недостоин даже говорить!Беги если хочешь жить! Она вытянула руку с протезом вперед и Эбби в тот же миг он бросился к двери. Циркуль расхохоталась — звук напоминал скрежет металла по стеклу — и рванулась за ним. Топот ног эхом разносился по пустым коридорам. Эбби метнулся к двери кладовой, рванул ручку и ввалился внутрь. С трудом захлопнул дверь за собой и навалился на неё, пытаясь задержать преследователя. Но Циркуль уже была рядом. Она ударила в дверь плечом — та затрещала. Ещё один удар — и замок не выдержал. Дверь распахнулась с оглушительным скрипом. Эбби отпрянул вглубь помещения, прижался к стеллажу с коробками. Пыль взметнулась в воздух, оседая на его взъерошенных волосах. Он задыхался — от страха, от бега, от отчаяния. — Мама, пожалуйста… — его голос дрожал, срывался на всхлип. — Я больше не буду… Я исправлюсь… — Замолчи! — рявкнула она. Движением протеза она отбросила его в сторону. Эбби упал, ударившись головой о край полки. Послышался глухой стук, и на лоб скатилась тонкая струйка крови. Он попытался подняться, цепляясь пальцами за край стеллажа, но ноги подкашивались. Коробки зашатались, одна свалилась рядом, рассыпав по полу старые тетради и канцелярские скрепки. Циркуль нависла над ним. Её тень растянулась по стене, поглощая последние отблески дневного света из маленького окошка под потолком. Протез защёлкал, сегменты сдвинулись, игла выдвинулась вперёд с металлическим ц-ц-ц. Эбби замер. Он смотрел на мать широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто страх — а полное, абсолютное непонимание. Как? Почему? Ведь она же его мать… — Прошу… — прошептал он. Но она не услышала. Или не захотела услышать. Резкий взмах — игла сверкнула в полумраке, рассекая воздух с тихим вжжж. Движение было чётким, отработанным, почти механическим. Игла вошла в плечо Эбби — неглубоко, но достаточно, чтобы он вскрикнул от боли и снова отпрянул, прижавшись к стене. Он смотрел на неё с мольбой, протягивая руку: — Мама… Что‑то дрогнуло в лице Циркуль. На мгновение её взгляд смягчился, протез замер в воздухе. Но затем она стиснула зубы, и рука снова поднялась. Второй удар пришёлся в грудь. Эбби вздрогнул всем телом, глаза расширились ещё сильнее. Он издал короткий, задушенный звук — нечто среднее между вздохом и стоном — и медленно осел на пол, опираясь на стеллаж. Тишина. Только сейчас до неё начало доходить. Взгляд Циркуль, до того холодный и безжалостный, дрогнул. Она моргнула, словно просыпаясь от долгого кошмара, и снова посмотрела на сына. — Нет… — прошептала она, отступая на шаг. — Нет, нет, нет… Плечи затряслись. Протез щёлкнул в последний раз и безвольно опустился вдоль тела. Циркуль опустилась на колени рядом с сыном. Дыхание стало прерывистым, глаза расширились от осознания. — Эбби… мой мальчик… — голос сорвался. — Что я наделала?.. Она протянула руку и осторожно, почти нежно, закрыла ему глаза. В этот момент она выглядела не как грозная учительница или жестокая мать, а как потерянная, сломленная женщина, только что осознавшая весь ужас содеянного.В пустом коридоре эхом отдавался её сдавленный плач. На следующий день состоялись похороны Эбби. День выдался хмурым: небо затянули тяжёлые серые тучи, будто сама природа скорбела вместе с теми, кто пришёл проститься с мальчиком. Кладбище расположилось на окраине города, у подножия невысокого холма. Вокруг росли старые клёны — их ветви, уже начавшие покрываться первой весенней листвой, тихо шелестели на ветру. У могилы собрались немногие: учителя — Тавель, Блуми, Саша и Грейс, — а также близкие друзья Эбби: Клэр, Энджел и Лана. Когда катафалк подъехал и тело привезли к могиле, Циркуль, одетая во всё чёрное, не могла перестать плакать. Слезы катились по её лицу, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Она то и дело прижимала к глазам носовой платок, но это не помогало — рыдания вырывались из груди, глухие и отчаянные. В её взгляде читалась невыносимая боль и вина: она снова и снова вспоминала тот ужасный момент, когда её рука с протезом‑циркулем нанесла сыну смертельные удары. Рядом с ней стояли Тавель и Блуми. Они обнимали её за плечи, тихо говорили что‑то утешительное, гладили по спине. Их собственные глаза были полны слёз. Тавель шептала: — Циркуль… милая, держись. Мы с тобой. Ты не одна. Блуми кивала, стараясь поддержать подругу: — Эбби был хорошим мальчиком. Он бы не хотел видеть тебя такой… Он бы простил тебя. Но Циркуль лишь качала головой. — Я убила его… Своими руками. Как я могу жить с этим? Лана стояла чуть поодаль, сжимая в руках букет белых лилий — любимых цветов Эбби. Её глаза покраснели от слёз, губы дрожали. В душе девушки бушевала буря: боль, горе, чувство вины за то, что не смогла помочь, и та самая тайна, которую она хранила много лет — её любовь к Эбби. Никто не знал об этом, даже Клэр и Энджел. Лана всегда скрывала свои чувства, боясь показаться странной или неуместной. Теперь же эта любовь превратилась в тяжёлую ношу, от которой некуда было деться. Клэр подошла к подруге и взяла её за руку. — Лана… — тихо сказала она. — Я знаю, как тебе тяжело. Мы все его любили. Лана кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она лишь крепче сжала руку Клэр, ища в этом прикосновении хоть каплю утешения. Энджел стоял рядом, глядя на гроб, который медленно опускали в землю. В его голове проносились воспоминания: как они с Эбби вместе отбивались от хулиганов, как сидели за одной партой, как мечтали о будущем. Энджел сжал кулаки, стараясь сдержать слёзы. Он пообещал себе, что никогда не забудет друга и сделает всё, чтобы память о нём жила. Грейс, подошла к краю могилы и произнесла короткую речь: — Эбби был добрым и светлым мальчиком. Он всегда старался делать всё правильно, даже когда это было трудно. Его улыбка согревала сердца, а его искренность вдохновляла нас всех. Мы будем помнить его таким — добрым, отзывчивым и полным жизни. После этих слов началась церемония прощания. Каждый подошёл к гробу, чтобы положить цветок или просто молча попрощаться. Циркуль последней подошла к могиле. Она опустилась на колени, провела дрожащей рукой по крышке гроба и замерла, не в силах вымолвить ни слова. Её губы беззвучно шевелились, но из груди вырывались лишь сдавленные всхлипы. Она не просила прощения. Не могла. В её сознании отчётливо отпечатался тот момент в кладовой — блеск иглы, крик Эбби, его взгляд, полный непонимания и боли. Эти образы теперь будут преследовать её вечно. Вместо слов она достала из кармана маленький предмет — тот самый брелок в форме циркуля, который когда‑то подарила сыну на день рождения. Дрожащими пальцами она положила его на крышку гроба, рядом с цветами. Это был единственный жест, на который она сейчас была способна — молчаливое признание того, что она отняла у него жизнь, и что обратного пути нет. Ветер подхватил прядь её волос, отбросил в сторону, обнажив бледное, измождённое лицо. Казалось, за эти дни она постарела на десятки лет. Глаза, ещё недавно холодные и безжалостные, теперь были полны такой бездонной тоски, что даже Тавель и Блуми на мгновение замерли, не зная, как реагировать. Тавель осторожно коснулась её плеча: — Пойдём, Циркуль. Тебе нужно отдохнуть. Блуми поддержала: — Да, здесь уже ничего не исправить… Но мы рядом. Мы поможем тебе справиться. Циркуль медленно подняла голову, посмотрела на подруг невидящим взглядом и наконец кивнула. С видимым усилием она поднялась с колен, последний раз окинула взглядом могилу и пошла к машине, опираясь на руку Тавель. Лана, Клэр и Энджел задержались ещё на несколько минут. — Он был настоящим другом, — тихо сказал Энджел. — И мы должны помнить его не только в этот день, но всегда. Лана кивнула, сжимая в руках букет лилий. — Да… Мы будем помнить. Они ещё раз посмотрели на свежую могилу, на крест с фотографией Эбби, на цветы, устилавшие землю, и медленно пошли прочь, унося в сердцах память о друге, которого больше не вернуть. Грейс, подошла к Циркуль после похорон, когда та уже почти без сил опиралась на подруг. — Циркуль, — мягко, но твёрдо сказала Грейс, — я даю вам отгул на неопределённый срок. Вам нужно прийти в себя. Никто не будет вас ни в чём винить и ничего требовать. Позаботьтесь о себе. Циркуль лишь молча кивнула — говорить она не могла. В глазах больше не было слёз, только пустота. Тавель и Блуми помогли ей добраться до машины и отвезли домой. Дом встретил её тишиной и запахом пыли — будто жизнь покинула это место вместе с Эбби. Не раздеваясь, Циркуль поднялась на второй этаж и вошла в комнату сына. Всё здесь осталось так, как было при нём: незаправленная кровать, книги на полке, рисунки на стене, старый скейтборд, прислонённый к шкафу. Она медленно опустилась на кровать, взяла с подушки плюшевую игрушку в виде яблока — ту самую, которую подарила Эбби на его десятый день рождения. Он тогда так обрадовался, что тут же обнял её и сказал: «Спасибо, мам! Оно такое сладкое на вид, будто настоящее!» Теперь Циркуль обняла игрушку — нежно, но крепко, будто это был её сын. Слезы снова потекли ручьём, без всхлипов, без рыданий — просто тихие слёзы, катившиеся по щекам. Она прижимала яблоко к груди, покачиваясь из стороны в сторону, словно убаюкивая себя. Дни слились в один бесконечный серый поток. Циркуль почти не выходила из комнаты сына. Ела мало, спала урывками, а большую часть времени просто лежала, обнимая плюшевое яблоко. Постепенно к отчаянию добавилась бутылка — сначала одна, потом другая. Алкоголь не приносил облегчения, лишь размывал границы реальности. Однажды ночью, сидя на полу у кровати с наполовину опустошённой бутылкой, она вдруг замерла. В тишине дома ей послышался голос: — Мама… — тихо позвал Эбби. — Прекрати, пожалуйста. Циркуль вздрогнула и подняла голову, оглядываясь по сторонам. — Эбби? — прошептала она, сжимая в руках плюшевое яблоко. — Ты же обещала, что будешь сильной, — продолжал голос, такой знакомый, такой живой. — Ты не должна так себя уничтожать. — Но я убила тебя… — прошептала Циркуль, и слёзы снова покатились по её щекам. — Своими руками… — Я прощаю тебя, — сказал голос. — Но ты должна простить себя. Иначе я никогда не смогу уйти. Циркуль закрыла глаза, прижимая игрушку к груди. В этот момент она поняла, что сходит с ума — или, может, наконец сходит с ума по‑настоящему. Голос Эбби был всего лишь эхом её собственной вины, отголоском памяти, терзающим её израненную душу. Она поставила бутылку на пол, медленно поднялась и подошла к окну. За стеклом серело утро — новый день, который, возможно, станет первым шагом куда‑то… или хотя бы попыткой сделать этот шаг. Плюшевое яблоко осталось лежать на подоконнике, освещённое первыми лучами солнца. Циркуль глубоко вздохнула и тихо произнесла: — Я попробую, Эбби. Ради тебя. Но едва эти слова сорвались с губ, в голове что‑то щёлкнуло — не надежда, а одержимость. «Попробовать — недостаточно», — подумала она. — «Я не просто попробую. Я верну тебя». Мысль, сначала робкая, как шёпот, быстро набрала силу, заполнив собой всё сознание. Она больше не будет плакать. Не будет каяться. Она исправит то, что натворила. Циркуль резко развернулась и оглядела комнату сына. Взгляд зацепился за старый учебник по алхимии, который когда‑то купил Эбби — он увлекался мифами и легендами, верил, что в мире есть что‑то большее, чем видимое глазу. Рядом лежала записная книжка с пометками, схемами, выписанными из книг по оккультизму — юношеские фантазии, которые теперь показались ей подсказками. — Ты оставил мне ключи, — прошептала она, беря книжку в руки. — Ты знал, что я пойду этим путём. Она опустилась на колени перед книжной полкой и начала лихорадочно перебирать тома: гримуары, трактаты по тёмной магии, сборники древних ритуалов. Всё это когда‑то казалось ей глупостями, детскими фантазиями. Теперь — единственной надеждой. В голове уже складывался план. Она вспомнила легенды о воскрешении, о договорах с силами, которым нет имени. Вспомнила и о своём протезе‑циркуле — не просто механическом устройстве, а артефакте, впитавшем частицу чего‑то иного. Он был создан не только для преподавания геометрии. В нём таилась сила, которую она когда‑то получила ценой неизвестной жертвы — и теперь готова была использовать её до конца. — Я верну тебя, Эбби, — повторила она, и в голосе больше не было слёз. Только холодная, железная решимость. — Даже если для этого придётся разрушить мир. Или себя. Она открыла записную книжку на странице с рисунком круга — сложного, с множеством символов. В центре стоял знак, похожий на яблоко. Точно такой же узор был выгравирован на внутренней стороне её протеза. — Всё сошлось, — улыбнулась Циркуль впервые за много дней. — Всё было предназначено. Она поднялась, подошла к плюшевому яблоку на подоконнике и бережно подняла его. — Жди, мой мальчик. Мама идёт за тобой. За окном окончательно рассвело, но Циркуль уже не видела света. В её глазах отражалось что‑то тёмное, древнее — и готовое пробудиться.