Покров Невинности

              Гарри мерил шагами полутемный рабочий кабинет от заваленного пергаментами стола до зашторенного окна, за которым все еще барабанил неугомонный лондонский дождь. Кофе в кружке давно остыл, превратившись в горькую темную жижу, но усталость брала свое, и он делал глоток за глотком, лишь бы заставить мозг работать. Эту ночь Поттер провел почти без сна, отчаянно пытаясь отыскать на месте преступления хоть какие-то физические зацепки. Но небо оказалось на стороне врага: еще до прибытия отряда мракоборцев хлынул проливной дождь, безжалостно смывая любые следы, которые могли бы им помочь.  К Джинни он так и не вернулся. Ограничился лишь патронусом, чтобы сухо сообщить ей о том, что задержится на службе, ведь они, кажется, наткнулись на след. И это было правдой. Сбивчивые, полные ужаса показания супругов Робертс, допрошенных по горячим следам, наконец-то сдвинули дело с мертвой точки.  Личности преступников постепенно обретали черты. Насчет одного из них у Гарри уже вырисовывалась вполне конкретная догадка: недобитых Пожирателей смерти со славянским акцентом числилось совсем немного. Только со вторым все оказалось гораздо сложнее. Единственной его особой приметой, если верить Томасу Робертсу, был сильный нервный тик. Но для опознания этого было катастрофически мало.  У половины бывших приспешников Воландеморта сейчас дергались лица и дрожали руки. Для одних это было неизгладимым эхом долгих лет, проведенных в Азкабане, для других расплатой за любовь к пыткам. Частое использование Круцио требовало такой чудовищной концентрации ненависти и эмоционального напряжения, что при злоупотреблении проклятие неизбежно разрушало нервную систему самого волшебника. Поттер резко остановился, упершись взглядом в стену.  Там, освещенная лишь желтоватым кругом света от настольной лампы, висела огромная пробковая доска. В полумраке она казалась живой, пульсирующей раной из-за десятков красных нитей, паутиной оплетавших карту Британии. Нити тянулись от имен к датам, от докладов осведомителей к вырезкам из рапортов с мест происшествий, соединяя, казалось бы, разрозненные факты в единую, жуткую картину. Гарри подошел ближе, скользя взглядом по колдографиям с мест преступлений. В отличие от маггловских фотографий, эти жили своей бесконечной, зацикленной жизнью, раз за разом прокручивая моменты чужого ужаса.  Вот тут пропали уже несколько маглорожденных. Их улыбающиеся лица на старых, еще мирных снимках контрастировали с колдографиями, приколотыми чуть ниже. Вот авроры накрывают брезентом тела у разграбленной аптеки в Лютном. Вот распечатанные кадры с камеры наблюдения в маггловском районе, где размытая тень бросается в подворотню, прежде чем объектив разлетается от взрывного заклинания. Причина налета на аптеку в Лютном переулке была вполне очевидна. Залегшим на дно Пожирателям смерти требовались зелья и медикаменты для восстановления после битвы. Устранение всех находящихся в здании людей было объяснимо. Посетители или хозяева могли опознать нападавших, поэтому от них избавились как от нежелательных свидетелей.  Гарри протянул руку и задумчиво коснулся красной нити, тянущейся от последнего пепелища к свежему пергаменту с показаниями Робертсов.  — Славянский акцент и хриплый голос… – прошептал он в пустоту кабинета, мысленно перебирая картотеку старых врагов.  Кто-то из бывших соратников Антонина Долохова? Наемники из Восточной Европы, которых Воландеморт когда-то привлек на свою сторону? Тогда какие у них мотивы? Неужели сам Долохов? Слишком рискованно заявлять о себе так рано. По официальной версии, он пал от палочки Филиуса Флитвика в разгар сражения. Но Гарри прекрасно помнил сухую строчку из отчета: когда защитники Хогвартса разбирали завалы, тела Антонина Долохова среди мертвых не оказалось.  Сняв очки, Поттер устало провел ладонью по лицу. Если с другими преступлениями все было более-менее ясно, то в этих поджогах система упорно ускользала от него. Как нащупать эту закономерность и понять по какому принципу преступники выбирают жертв, прежде чем успеет вспыхнуть следующий дом?  Проблема заключалась в том, что он мыслил как аврор. Как человек, выросший среди маглов и привыкший искать рациональные, человеческие мотивы. Но те, кто стоял за этими похищениями, руководствовались иной логикой. Они мыслили категориями чистоты крови, древних клятв и извращенных на свой лад традиций, столетиями гнивших за высокими оградами чистокровных поместий. Поттер криво усмехнулся, почувствовав, как внутри шевельнулось глухое раздражение от неизбежности того вывода, к которому он пришел. Во всем магическом мире был только один человек, который знал изнанку этого общества досконально. Тот, кто понимал логику недобитых фанатиков Воландеморта, кто вырос в самом эпицентре этой идеологии и впитал ее яд с раннего детства, но при этом не гнил сейчас в камере Азкабана.  Гарри снова надел очки и потянулся за мантией, небрежно лежавшей поверх его кресла. Если он хочет спасти тех, кого похитили, ему придется переступить через старую неприязнь и задать вопросы, на которые аврорат не может найти ответы. Прямо сейчас помочь ему мог только один человек.  И этим человеком был Драко Малфой.

***

      Двери кабинета распахнулись с таким грохотом, что со стола слетело несколько легких пергаментов. Гарри Поттер ворвался внутрь подобно урагану, оставив за спиной тяжело дышащую и растерянную секретаршу, которая безуспешно пыталась его остановить. Драко Малфой, сидевший во главе массивного стола, замер с занесенным над документами пером. На долю секунды в его холодных серых глазах мелькнул неподдельный проблеск удивления, но тут же исчез, словно его и не было. Лицо мгновенно приобрело привычное нейтрально-презрительное выражение, а тонкие губы недовольно поджались. Идеально спокойным, выверенным движением Драко отложил перо и вальяжно откинулся на спинку кожаного кресла. В образовавшемся дверном проеме уже маячило перепуганное лицо его секретарши, судорожно сжимающей стопку папок. Малфой небрежным, почти ленивым взмахом палочки, с глухим стуком захлопнул дверь прямо перед ее носом, ясно давая понять, что в ближайшее время его беспокоить не стоит. — Поттер, – лениво протянул он, смеряя Гарри надменным взглядом. — Довольно экспрессивное появление. Позволь спросить, где же твой рыжий дружок Уизли? Неужели ты забыл прихватить его с собой? Испортить вчерашний благотворительный вечер у вас с ним вышло просто на ура. Признаю, ваши таланты в создании хаоса не тускнеют с годами. И вот теперь, видимо, решив, что вчерашнего триумфа было недостаточно, ты примчался сюда, чтобы окончательно испортить мне еще и это прекрасное утро.  Гарри в несколько широких шагов пересек кабинет и с силой оперся обеими руками о полированную столешницу, грозно нависая над Министром.  — Малфой, я здесь не за этим. — У тебя есть ровно одна минута, чтобы объяснить, почему я не должен вызвать охрану и вышвырнуть тебя из кабинета за порчу государственного имущества в виде моих дверей. Время пошло. — Это дело высочайшей важности, под строжайшим грифом секретности. Блондин сцепил пальцы в замок, ожидая продолжения, и на его губах скользнула едва уловимая, холодая улыбка. — Мне нужна твоя помощь, Малфой. – выдавил Поттер, глядя в серые глаза напротив. — И о том, что я здесь, как и о том, что мы будем обсуждать... абсолютно никто не должен знать. Последовало несколько неуловимых движений кистью. По стенам пробежала едва заметная рябь, а воздух на секунду заложил уши, когда Драко наложил мощнейшие чары заглушения и защиты от прослушивания. Закончив, он скептически выгнул светлую бровь и молча кивнул Поттеру на стул с высокой спинкой, стоящий по ту сторону стола. Поттер молча присел. — Надо же. Сам Гарри Поттер просит меня о помощи, да еще, я так понимаю, втайне от всего Аврората. – протянул Малфой своим фирменным, чуть растягивающим слова тоном. — Заинтриговал, признаю. Что же это за дело, ради которого ты готов поступиться своей гриффиндорской гордостью?  — Поджоги и исчезновения, – чеканя каждое слово, произнес Поттер. — За последние два месяца сгорело дотла пять домов. Все они принадлежали магглорожденным волшебникам и их семьям.  Драко едва заметно нахмурился, но промолчал, позволяя Гарри продолжить. — Официально Аврорат пока списывает это на несчастные случаи и нестабильную бытовую магию. Но семьи пропали без следа. Ни тел, ни свидетелей. Кто-то очень умело заметает следы, чтобы обойти детекторы и сбить со следа ищеек. Я уверен, что за этим стоят сбежавшие Пожиратели смерти. Те, кого мы так и не смогли поймать после войны. Малфой медленно постучал указательным пальцем по полированному подлокотнику кресла, обдумывая услышанное. — Допустим, твоя теория верна. Но при чем здесь я? Звезда сыска у нас ты. — При том, что я не понимаю их логики. Зачем поджигателям красть магглорожденных и сжигать их дома? Раньше они не утруждались таким. Зачем похищать, если гораздо проще пытать и убивать прямо на месте, как они делали это до войны? Драко картинно закатил глаза и громко цокнул языком. — Поттер, Поттер... – протянул он с едва скрываемой насмешкой. — Ты так и остался недалеким гриффиндорцем. — Куда уж мне до изощренного ума бывшего Пожирателя смерти Малфоя, – парировал Гарри, сузив глаза. Лицо Драко на мгновение окаменело, но он быстро вернул себе прежнюю ледяную невозмутимость. — Если бы ты удосужился подумать, ты бы понял, что ситуация изменилась. Давай рассуждать логически. Что сейчас из себя представляют остатки Пожирателей? Они лишились своих родовых поместий, эльфов-домовиков и золота в Гринготтсе. Они загнаны в подполье, скрываются по щелям, как крысы. Им нужно выживать. Драко загнул один палец. — Вариант первый: им нужны рабы. Кто-то должен выполнять грязную работу, которую чистокровные считают ниже своего достоинства. Варить сложные зелья, добывать редкие и опасные ингредиенты в невыносимых условиях. Магглорожденные для них идеальный расходный материал. Он загнул второй палец. — Вариант второй: подопытные крысы. Прямой террор больше не работает, ряды мятежников слишком малы. Им нужно новое оружие. Грязнокро... – Драко запнулся на долю секунды, — магглорожденных могут использовать для тестирования новых, нестабильных пыточных заклинаний или разработки модифицированных ядов.  Гарри нахмурился, переваривая услышанное. Картинка начала складываться во что-то по-настоящему пугающее. — А поджоги? – спросил он. — Зачем привлекать внимание таким зрелищным способом? — Это же элементарно, – хмыкнул Малфой. — Поджог идеальный способ скрыть тот факт, что жертва вообще была похищена. Аврорат находит пепелище, списывает всё на несчастный случай или решает, что жертвы сгорели дотла, и прекращает активные поиски. Вы сами облегчаете им жизнь, закрывая дела. Гарри потер подбородок, глядя в окно на серые лондонские тучи. — Но здесь может быть и символизм, – задумчиво произнес Поттер. — Огонь как классический символ очищения. Возможно, эти неизвестные поджигатели оставляют нам послание. Что-то вроде: «Мы продолжаем выжигать грязь». Малфой пожал плечами, всем своим видом показывая, что эта деталь не так уж и важна. — Ну, или так, – равнодушно согласился Драко. — Фанатики любят пафос. Но я бы ставил на банальную практичность. — Звучит убедительно, Малфой, – неохотно признал он. — Только прошлой ночью произошел еще один случай. И он ломает всю эту стройную картину. Драко вопросительно приподнял бровь, чуть повернув голову, но промолчал, приглашая продолжать. — Очередной пожар. Нападавшие никого не тронули, профессионально взломали защитные чары и вместо того, чтобы вломиться и напасть, они просто …швырнули в него какое-то несмертельное заклинание, заставив того в панике схватить магглорожденную жену и двоих детей, спрятаться подвале. Сам мужчина, к слову, полукровка. Малфой нахмурился. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на подлокотнике кресла, чуть напряглись. — И что потом? Попытались вскрыть подвал? — В том-то и дело, что нет! – воскликнул Гарри, взмахнув рукой. — Они даже не пытались их достать. Нападавшие просто подожгли дом сверху и удалились. Семья жива, отделались легким удушьем и шоком, а от дома остались одни угли.  Гарри пристально посмотрел в серые глаза собеседника, пытаясь найти в них ответ. — И как это вписывается в твою теорию о рабочей силе и подопытных? – спросил Поттер. — Зачем тратить время, взламывать сложную защиту, чтобы просто загнать семью в подвал, сжечь их имущество и уйти? Неужели просто удовольствия ради? Взгляд Драко стал отстраненным, словно он уже просчитывал в уме многоходовую шахматную партию. — Удовольствия ради? – эхом отозвался Малфой, и в его голосе проскользнула колючая снисходительность. — Поттер, ты опять мыслишь эмоциями. Те, кто сейчас скрываются, не тратят ресурсы на бессмысленные развлечения. Если они взломали щиты и отступили, оставив жертв в живых, значит, у них была совершенно иная цель. Малфой откинулся назад, внимательно глядя на Поттера, а в глазах его блеснул расчетливый азарт. — Если они не пытались войти в дом и ничего не искали, значит, их цель находилась либо вне дома, либо сам факт пожара и был целью, – медленно произнес он, словно объясняя прописные истины первокурснику. — Они ломают защиту, загоняют семью в укрытие и устраивают пожар. Что делает Министерство? Стягивает на место дежурные отряды авроров, целителей.. Все смотрят на пылающий дом, когда в это время на другом конце страны, где патрули ослаблены, Пожиратели спокойно делают то, что им действительно нужно.  — По словам свидетеля, пока один из них неспешно удалялся, второй остановился и принялся наблюдать за пожаром. — Чушь, – резко перебил его Драко, скрестив руки на груди. — Никто в здравом уме не станет просто стоять и романтично пялиться на огонь, рискуя попасться аврорам. — Он был абсолютно уверен в том, что видел. Человек стоял неподвижно и с улыбкой смотрел прямо на горящее здание.  — Свидетель идиот, который перечитал дешевых романов, Поттер. Ему нужно было узнать, как быстро отреагирует аврорат на взлом конкретного типа чар. Поджигатель беззвучно считал секунды, а твой свидетель принял этот оскал концентрации за улыбку маньяка. Не думаю, что это пиромания. Скорее холодный расчет. Теперь они будут знать, сколько минут у них будет в следующий раз, когда они придут убивать кого-то более важного.  Гарри нахмурился, обдумывая услышанное. Это действительно звучало логично и пугающе. — Но ведь они могли просто убить их, – тихо возразил Гарри. — Зачем оставили в живых? — Потому что семья чудом спасшаяся при пожаре, это счастливый финал. Как ты говоришь, единичный случай. Авроры убедятся, что все живы, похлопают друг друга по плечу и уйдут. Выбирай любой вариант. — Пускай так. Должен признать, Малфой, я удивлен. Ты разбираешься в криминальной психологии и подобных тонкостях куда лучше, чем я даже мог предположить. Ни один мускул на лице Драко не отреагировал на этот выпад. Он демонстративно придвинул к себе стопку пергаментов и взял в руку перо. — Ты узнал все, что хотел, Поттер? – осведомился он, глядя на Гарри исподлобья. — Если этот разговор окончен, я бы предпочел вернуться к своим непосредственным рабочим обязанностям. У меня нет ни времени, ни желания разжевывать тебе элементарные вещи. — Нет, есть еще один момент. Насколько хорошо ты знал круг Пожирателей Смерти и их повадки?  Перо в руке Малфоя замерло.  — По поводу одного из нападавших свидетелю сложно было назвать какие-либо особые приметы, кроме явного тремора правой руки. Но вот касаемо второго... – Гарри сделал паузу. — У него был восточноевропейский акцент, скорее даже славянский, и очень хриплый голос. Как думаешь, это кто-то из бывших соратников Антонина Долохова? Или, может, он сам? Малфой нахмурился и отвел взгляд, погружаясь в тягостные воспоминания. В их кругах он не мог припомнить никого из Пожирателей Смерти с явным акцентом. Это наводило на мысль о том, что нападавшим вполне мог оказаться сам Долохов. Вряд ли его разрозненные приспешники рискнули бы активизироваться сейчас, когда они потеряли своего главного предводителя – Воландеморта. Но, с другой стороны, и для самого Долохова было бы крайне странно и неосмотрительно заявлять о себе так скоро.  Немного подумав, он наконец нарушил повисшую в кабинете тишину: — После того как Гермиона применила к нему Силенцио в Отделе Тайн, которое он прорвал с сильным откатом, его голосовые связки так и не восстановились до конца. На тех собраниях Пожирателей Смерти, где мне "посчастливилось" побывать, он всегда говорил с заметным, тяжелым хрипом. Драко скрестил руки на груди и скептически посмотрел на Гарри: — Но это лишь догадки. Информации слишком мало, чтобы делать такие серьезные выводы. Мало ли оборванцев с акцентом и хрипотой бродит. Гарри медленно кивнул. Даже если это были лишь догадки, теперь у аврората появилась хотя бы одна рабочая зацепка. — Согласен, пока это только догадки, да и одного акцента недостаточно, чтобы объявлять масштабный розыск, – произнес он, поднимаясь с кресла. — Но это уже гораздо больше, чем у нас было пару месяцев назад. Спасибо за информацию. Драко лишь коротко кивнул, всем своим видом показывая, что их аудиенция окончена.  — Если вдруг вспомнишь что-то еще, касающееся старых контактов Долохова, ты знаешь, где меня найти, – бросил Гарри, направляясь к двери, но у самого порога обернулся. — Будь осторожен, Малфой. Если Антонин и собирает новую стаю, предателей вроде тебя он будет искать в первую очередь. Тихо щелкнула дверная ручка, и Поттер вышел в коридор, оставляя Малфоя наедине с бумагами и не самыми приятными воспоминаниями о прошлом.

***

Солнечные лучи щедро заливали покатую крышу Визжащей хижины, лишая старое здание привычного мрачного ореола. Гермиона и Джинни сидели рядом на толстом стволе поваленного дерева, наслаждаясь теплом и спокойствием этого ясного дня. Между ними на грубой коре лежал слегка помятый пергамент – письмо, которое и стало поводом для этой встречи. Гермиона нашла его всего пару часов назад, во время утренней прогулки по своему заднему двору.  Было чудесное августовское утро. Девушка поливала цветы, вдыхая свежий аромат влажной земли и наслаждаясь тишиной, когда заметила у самой границы защитного барьера знакомый конверт. Доставка прошла совсем не так, как обычно. Из-за мощных скрывающих чар и антиаппарационного барьера, окружавших дом Гермионы, почтовая сова попросту не смогла обнаружить точного адресата. Окончательно сбитой с толку птице не оставалось ничего иного, кроме как сбросить послание неподалеку от границы барьера и улететь прочь. Если бы Гермиона не решила провести время в саду с лейкой в руках, письмо могло бы пролежать в траве еще очень долго. Тишину первой нарушила Джинни, жмурясь от яркого солнца, и поворачивая голову к подруге. — Ну, рассказывай, как ты вообще поживаешь? Я так рада, что нам наконец-то удалось вырваться куда-то вдвоем. Спокойно посидеть, поболтать. Без наших мальчишек и, что самое главное, без твоих слизеринских телохранителей.  Джинни хитро прищурилась, легонько толкая Гермиону плечом: — Признавайся, как там поживает очаровательная женушка? Не рвет на себе волосы от того, что ты посмела покинуть дом без ее сопровождения?  Шутка прозвучала настолько абсурдно и в то же время так метко, что Гермиона не выдержала и звонко рассмеялась, запрокинув голову. — Давай не будем тратить этот прекрасный день на обсуждение моего брака. Лучше скажи, как вы с Гарри? Вы ведь тоже в последнее время куда-то пропали. — В целом неплохо, –  улыбка Джинни дрогнула и немного померкла, а в голосе проскользнули тоскливые нотки. — Просто... Гарри стал так часто задерживаться на работе. Иногда возвращается далеко за полночь, совершенно вымотанный, падает на кровать и тут же засыпает. Меня это очень печалит, Гермиона. Мы ведь даже не успели как следует выдохнуть. Только-только выиграли войну, только подумали, что теперь можно пожить для себя, как ему снова приходится ночевать в аврорате, чтобы разруливать этот их новый бунт. Как будто миру просто не терпится снова сойти с ума. — Ох, Джинни... Я так тебя понимаю, – тихо произнесла Гермиона, мягко накрывая ладонь подруги своей. — Мне тоже казалось, что после всего, что мы пережили, у нас будет хотя бы пара лет абсолютного спокойствия. Джинни невесело усмехнулась и, выдернув травинку, принялась крутить ее в пальцах. — Да уж, это точно – фыркнула она, и в ее голосе внезапно зазвучало раздражение. Уизли резко подняла глаза на подругу.  — Кстати, о Министерстве. Ты ведь в курсе последних гениальных кадровых решений? Только скажи мне, что уже знаешь, иначе я всерьез опасаюсь за твою нервную систему. Гермиона нахмурилась, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. — О чем ты? В последнее время я стараюсь поменьше читать газеты, чтобы не портить себе настроение с самого утра, – осторожно ответила она. — О, об этом в прессе напишут только завтра, – Джинни выразительно закатила глаза.  — Гарри проговорился пару дней назад, когда вернулся домой. Представляешь, Кингсли наконец-то утвердил кандидатуру своего нового заместителя. И угадай, кто этот счастливчик? — Только не говори мне, что они вернули кого-то из старой гвардии... – Гермиона осеклась, перебирая в уме самые нелепые варианты. — Корнелиус Фадж собственной персоной. – горько усмехнулась Джинни. Гермиона замерла, недоверчиво глядя на подругу. Воздух словно застрял у нее в легких. — Фадж? – переспросила она севшим голосом, чувствуя, как от возмущения внутри закипает кровь. — Тот самый Корнелиус Фадж, который целый год трусливо отрицал возвращение Воландеморта, пытался исключить Гарри из школы и называл нас всех сумасшедшими? Джинни, это какая-то неудачная шутка? Как Кингсли вообще мог пойти на это?  — Я задала Гарри тот же самый вопрос, – вздохнула рыжеволосая ведьма. — Говорят, это компромисс со старыми чистокровными семьями, которые отказались спонсировать восстановление Хогвартса и Косого переулка, если в правительстве не будет человека традиционных взглядов. Кингсли зажали в угол. Но факт остается фактом: этот трус снова у власти.  — Каких к черту традиционных взглядов?! – вспыхнула Гермиона, и ее голос сорвался на возмущенный шепот. — Джинни, это не компромисс, это узаконенная взятка! Мы воевали именно против этого. Против того, чтобы кучка трусов с туго набитыми кошельками покупала себе власть и диктовала условия. Как Гарри это воспринял? — Как ты думаешь? – Джинни с досадой отбросила истерзанную травинку. — Он был в ярости. По-моему, он был готов разнести кабинет Кингсли на щепки, но Шеклболт непреклонен: казна Министерства пуста. Если они не найдут галлеоны до наступления холодов, половина магической Британии, включая больницу Святого Мунго, просто не сможет функционировать. Фадж пешка, удобная ширма для тех, кто держит золото, но не хочет марать руки в открытой политике.  Джинни прищурилась, внимательно изучая лицо подруги: — Малфой говорил что-нибудь на этот счет? Я уверена на сто процентов, что эту гениальную идею щедро спонсировала его матушка, Нарцисса. Это ж абсолютно в ее стиле, покупать нужные решения, оставаясь при этом в тени. — Понятие не имею, что он об этом думает, Джинни. – сухо ответила Гермиона, недовольно поджав губы, вспоминая их последнюю встречу и отвела взгляд. — Я не видела его с момента благотворительного вечера в Мэноре. Джинни сочувственно вздохнула и неловко почесала затылок, растрепав и без того непослушные рыжие волосы. — Слушай, насчет того вечера... – она слегка замялась, отводя взгляд. — Я ведь так нормально и не извинилась за Рона.  Гермиона устало опустила руки на колени и посмотрела на подругу, всем своим видом показывая, что не хочет вспоминать этот инцидент, но Джинни упрямо продолжила: — Он вел себя как полный кретин, напился. И то, как он грубо в тебя вцепился на глазах у всех... было просто отвратительно, Гермиона. Никакая ревность этого не оправдывает. Честное слово, – Джинни фыркнула, пытаясь перевести всё в шутку и хоть немного разрядить обстановку, — если бы та же Лестрейндж решила проклясть его каким-нибудь изощренным проклятием, я бы палец о палец не ударила, чтобы ей помешать. Клянусь, просто отошла бы в сторонку, чтобы меня не забрызгало. Уголки губ Гермионы дрогнули. Шутка хоть и была мрачной, но она сработала, и ком обиды в груди слегка подтаял.  — Не бери в голову, Джинни. Ты тут не при чем – тихо ответила она. — Давай лучше оставим Рона в покое. У меня сейчас нет никаких сил разбираться еще и с ним. — Как скажешь, Гермиона. Меня сейчас больше волнует другое, что произошло потом. Эта женщина ведь вступилась за тебя. При всех этих людях. Гермиона слегка напряглась, инстинктивно выпрямляя спину, но промолчала, ожидая продолжения. — Что она сказала, когда вы вернулись домой? Она ведь... не издевалась над тобой? Не насмехалась над тупостью Рона, чтобы ударить тебя побольнее? Скажи мне честно, Гермиона, как она вообще с тобой себя ведет, если отбросить весь этот публичный спектакль? Если говорить по-серьезному... она тебя не обижает?  В глазах Джинни плескался такой искренний, неподдельный страх за нее, что Гермиона почувствовала укол совести. — Все в порядке, Джинни, правда. Когда мы вернулись, она не сказала ни слова о Роне. И она меня не обижает.  Джинни прищурилась так, словно, будь ее воля, сейчас же направила бы свет лампы в лицо собеседнице, устраивая настоящий допрос с пристрастием.  — Чем тогда закончился тот вечер? – недоверчиво спросила она, явно не спеша расслабляться. — Ну, после того как вы вернулись, если она тебя не подкалывала и не злорадствовала, то что она делала? Просто разошлись по комнатам? — Она принесла мне мазь для заживления синяков. – тихо, но отчетливо произнесла Гермиона, чувствуя, как щеки чуть тронул румянец от воспоминания, которое она предпочла бы сохранить в тайне.  Разумеется, прошлое Лестрейндж не позволяло Гермионе просто взять и забыть все ее преступления, но, вопреки здравому смыслу, где-то глубоко внутри упрямо продолжала теплиться крохотная капля благодарности за тот самый вечер. Джинни замерла, глядя на Гермиону так, словно у той на лбу внезапно прорезался рог венгерской хвостороги. Она попыталась подобрать слова, но вся её броня подозрительности рухнула, как карточный домик, не выдержав абсурдности услышанного. — Беллатрикс Лестрейндж... – хрипло выдавила из себя Уизли, словно отказываясь верить собственным ушам. — Принесла тебе мазь? Мерлинова борода, Гермиона, скажи, что ты шутишь! Скажи, что я сплю! — Перестань, Джинни, не ищи в этом никакой подоплеки, – Гермиона раздраженно отмахнулась, придавая своему голосу будничное равнодушие, а затем скрестила руки на груди, отводя взгляд в сторону. — Это вовсе не акт внезапного милосердия или проснувшейся совести. И сделала она это лишь по одной причине, потому что органически не переносит, когда кто-то портит её имущество. Вот и всё. Никаких высоких мотивов. — Какое еще имущество? Она так и сказала?! – Джинни шумно втянула воздух, потрясенно ахнув. Глаза расширились, а лицо пошло красными пятнами от мгновенно вспыхнувшего гнева. — Почему ты говоришь об этом так спокойно?! Гермиона, да это же в тысячу раз хуже! Как эта сумасшедшая вообще смеет считать тебя своей вещью?! Вдалеке Гремучая Ива угрожающе скрипнула толстыми ветвями, словно вторя гневной вспышке младшей Уизли, и глухо ударила по земле. — Да, так и сказала. Для нее, видимо, нет разницы между собственностью и..супругой. – тихо ответила Гермиона, глядя на пожухлую траву у носков своих ботинок. — Я вытащила ее, значит, мы связаны. Она защищает то, что считает своим, Джинни. Как умеет. — Защищает?! – голос Уизли надломился, переходя в глухой шепот, и пытливо посмотрела на подругу с нескрываемым отчаянием. — Скажи мне честно... Ты не жалеешь? Гермиона медленно подняла на нее взгляд. — Не жалеешь, что тогда, на суде взяла Лестрейндж на поруки? Что взвалила на себя это проклятое бремя? – продолжала Джинни, и в ее глазах блеснули слезы. — Уже не имеет значения, чего я хотела в тот момент, – Гермиона грустно усмехнулась, хотя эта мимолетная улыбка так и не коснулась ее лица. — И совершенно не важно, жалею ли я об этом теперь. В любом случае ответственность за нее придется нести мне до самого конца, и с этим уже абсолютно ничего не поделаешь. Джинни внимательно вглядывалась в лицо подруги, подмечая в глубине ее глаз тяжелую, застарелую печаль. Именно в эту секунду к Уизли пришло ясное осознание того, что Гермиона окончательно смирилась с последствиями своего выбора. С тяжелым вздохом Джинни снова опустилась на трухлявое бревно. Сначала она лишь прикоснулась своим плечом к плечу Гермионы, но уже в следующий миг резко притянула ее к себе, отчаянно и крепко обняв. Совершенно отвыкшая от такой простой и бесхитростной нежности, Гермиона на секунду оцепенела. Плечи девушки слабо дрогнули, спина утратила привычную жесткость, а затем Гермиона уткнулась подбородком в макушку Джинни, в ее рыжие волосы, пахнущие ромашками и ветром. — Ты не должна нести это в одиночку, – твердо произнесла Джинни, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть Гермионе прямо в глаза. — Слышишь? Что бы ни случилось и что бы ни выкинула эта ненормальная, мы с Гарри никогда от тебя не отвернемся. Мы на твоей стороне всегда были и будем. К тому же, я абсолютно уверена, что и Малфой тебя поддержит. Он ведь ради тебя готов пойти против всего мира, не говоря уже о Визенгамоте. Вот увидишь, все будет хорошо, Гермиона. Мы обязательно со всем справимся. — Спасибо, Джинни. Правда, спасибо, – тихо произнесла она, и в ее дрогнувшем голосе прозвучала искренняя благодарность. — Мне было важно это услышать.  Гермиона сделала глубокий вдох, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и попыталась выдавить ободряющую улыбку.  — К тому же, если посмотреть объективно, сейчас все не так уж и плохо. По крайней мере, по сравнению с тем, что было в самые первые дни. — Не так плохо? Гермиона, ты делишь жилье с одной из самых безумных ведьм столетия. О каком спокойствии вообще может идти речь? – Джинни скептически выгнула бровь, отлипая от подруги. — Лестрейндж перестала крушить мой дом. Видать, приступы вандализма прекратились. На днях мы даже умудрились провести целых двадцать минут в одной гостиной, и она не метнула в меня ни одного заклинания.  Джинни недоверчиво фыркнула. — Невероятное достижение.  — Серьезно, Джинни, – в голосе Гермионы появились привычные упрямые нотки. — Ещё почти перестала шипеть каждый раз, когда я прохожу мимо. Правда утром назвала мои шторы убожеством, недостойным даже хлева, но хотя бы посуду бить перестала. Согласись, для нее это практически вершина дипломатии. Прогресс налицо. Джинни покачала головой, на ее лице читалась смесь тревоги и невольного восхищения стойкостью подруги. — Твои стандарты нормальной жизни пугают меня все больше и больше. Но если ты считаешь, что целая мебель это повод для оптимизма, то постараюсь в это поверить. 

***

Беллатрикс Лестрейндж ненавидела тишину. Как ненавидела и этот дом, пропитанный запахом сандала и старой бумаги, и свое вынужденное сожительство, но больше всего – всепоглощающую скуку. Лишенная привычного хаоса битвы, она мерила шагами небольшую гостиную, а каждое её резкое, дерганое движение выдавало мучительную ломку по пролитой крови. Взгляд скользил по полкам, уставленным маггловской литературой, жалкими попытками простецов осмыслить мир, лишенный подлинного могущества. Выхватив наугад тонкий томик в потертой обложке, Беллатрикс брезгливо сморщила нос. «Уильям Голдинг – Повелитель мух». И рухнула в глубокое кресло, из чисто садисткого любопытства открывая первую страницу, чтобы вдоволь посмеяться над примитивностью их мышления. Однако смеха не последовало, даже напротив: страницы, полные описания первобытного страха и медленного распада хваленой цивилизованности, заставили ее задержаться. Тонкие губы изогнулись в усмешке, когда она дошла до сцен охоты и упоения кровью. Темные глаза хищно блеснули.  Взяв с каминной полки перо и не заботясь о сохранности чужой вещи, она с нажимом подчеркнула несколько строк, едва не прорывая бумагу. На полях, резким, колючим почерком, напоминающим следы вороньих когтей, она оставила послание:  — Вот и вся ваша мораль, грязнокровка. Не больше чем иллюзия. В каждом живет зверь, а мы, Пожиратели, просто не боялись выпустить его на волю. И бросив книгу на кофейный столик в гостиной, Беллатрикс удалилась в комнату, чувствуя крошечное, но приятное удовлетворение от оскверненной вещи Грейнджер.  Гермиона вернулась от Джинни поздно вечером. Шагнув в гостиную, она как вкопанная замерла на пороге: ее любимая книга, зачитанная до дыр еще до поступления в Хогвартс, лежала раскрытой на самом видном месте. Первой реакцией на варварские чернильные росчерки стала слепящая ярость, сбежавшая с лица краской. Но стоило ей прочесть фразу до конца, как горячий гнев сменился ледяным аналитическим азартом. Скандалить не было смысла. Под этой крышей они давно привыкли существовать как два призрака, старательно избегающих любых столкновений. И вот, вооружившись пером, Гермиона ровными, безупречно аккуратными буквами вывела свой ответ прямо под агрессивными, размашистыми каракулями старшей ведьмы: — Заблуждаешься, Лестрейндж. Ральф и Саймон до самого конца цеплялись за человечность, даже когда мир вокруг сошел с ума. Зверь здесь не про силу, а про оправдание слабости. Вы выбрали быть дикарями с размалеванными лицами, поддавшись жалкому стадному инстинкту, потому что разрушать всегда легче. Истинная сила воли это способность оставаться человеком вопреки хаосу, а не сливаться с ним. На следующее утро Беллатрикс обнаружила книгу на том же месте. Прочитав ответ, она медленно опустилась в кресло. Глаза её сузились, а на лице появилось странное выражение; она задумчиво надула губы, перечитывая строчки о стадном инстинкте и оправдании слабости. И это пишет ей девчонка, которая всю жизнь слепо плелась за Дамблдором и его ручным Избранным, точно овца на заклание? Но вместо ожидаемой ярости в груди вспыхнул темный, почти забытый азарт. Грязнокровка не просто огрызнулась, она осмелилась вступить в игру.  Беллатрикс резким движением придвинула к себе чернильницу. Она не стала искать другое перо, схватив то же самое, оставленное Гермионой, и с силой обмакнула его в чернила, так что пара черных капель сорвалась и упала на белоснежную страницу. Почерк острый, колючий, напоминающий следы от ударов кинжалом, врезался в бумагу прямо под аккуратными строчками Грейнджер. Лестрейндж давила на перо с такой силой, что пергаментные страницы старой книги угрожающе затрещали. — Саймон сдох, Грейнджер. Растерзанный в клочья, с переломанными костями, пока цеплялся за свою жалкую "человечность”. Иронично, не находишь? И убили его не монстры из леса, а точно такие же люди, как вы… Ваша мораль далеко не про силу воли, скорее про красивый ошейник, который вы сами на себя нацепили, чтобы убедить себя в собственной исключительности. Вы так же сбиваетесь в стадо вокруг своих святых лидеров, блея о всеобщем благе, пока вас ведут на убой. Мы хотя бы не лгали себе о том, кто мы есть. Мы упивались своей природой. Вы же лицемерно прячете клыки за законами и правилами, пока не придет время бить в спину. Закончив, Беллатрикс с размаху захлопнула книгу. Звук удара гулким эхом разнесся по пустой гостиной. Она небрежно швырнула томик обратно на стол, так, чтобы он едва не соскользнул за край. И откинувшись на спинку кресла, ведьма перевела взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. Тишина в доме больше не казалась мертвой. Она звенела от натянутого напряжения. Так и началась эта странная, безмолвная битва. Книга превратилась в их личное, абсолютно безопасное поле боя. Всю следующую неделю они не обменялись ни словом в реальности. Если Гермиона готовила завтрак на кухне, Беллатрикс прогуливалась в саду. Если Беллатрикс сидела у камина, Гермиона запиралась у себя в комнате. И тем не менее, на страницах Голдинга бушевала настоящая буря. Когда поля закончились, в ход пошли пергаментные листы, которые они вкладывали между страниц. Короткие, язвительные возмущения и оскорбления стремительно перерастали в целые абзацы текста. Беллатрикс писала о естественном отборе, о праве сильного, о том, что кровь и страх единственные подлинные законы природы, а маски цивилизации слетают при первой же угрозе голода или смерти. Гермиона же отвечала, что Беллатрикс путает эволюцию с банальной деградацией. Она с академической точностью доказывала, что выживание человечества и магов всегда строилось на кооперации, а не на бессмысленной резне. Виды и племена, пожиравшие друг друга в угоду права сильного, вымирали, в то время как те, кто учился защищать уязвимых и объединять усилия, создавали цивилизации. Грейнджер препарировала идею диктатуры крови, называя ее паразитической и исторически обреченной. Она писала, что система, построенная исключительно на животном ужасе, неизбежно пожирает саму себя: страх никогда не рождает истинной верности, он плодит лишь паранойю, трусость и предательство при первой же смене декораций.  В последних строках, нанося точный и жестокий удар, Гермиона резюмировала: именно эта первобытная слепота и свела в могилу дело их Темного Лорда. Их естественный отбор, в итоге отбраковал их самих, наглядно доказав, что одного умения пускать кровь и упиваться собственной жестокостью недостаточно для того, чтобы выжить. Не оставив ни единой кляксы, Гермиона промокнула чернила, аккуратно вложила исписанный лист между страниц, ровно там, где заканчивался манифест Лестрейндж, и закрыла книгу. Идеально выровняв томик по краю стола, она беззвучно покинула комнату, оставив свой ход дожидаться противника. Несколько дней их безмолвная баталия продолжалась без перемирий: ни одна из сторон не желала сдавать позиции, ожесточенно отстаивая свою правду. Гермиона пустила в ход тяжелую артиллерию, процитировав Никколо Макиавелли, что правитель не должен вызывать ненависть, иначе его неминуемо свергнут. Рядом с цитатой красовалась едкая приписка: ”Читай до конца, а не только то, что тебе удобно”. Изначально Беллатрикс отреагировала на это с привычным ядом, нацарапав на полях: "Магглы смеют рассуждать о власти?". Но холодный, безжалостный прагматизм автора неожиданно увлек ее.  Вчитываясь в текст, она невольно начала взвешивать эффективность лидерства, построенного на уважении, в противовес слепой тирании. Беллатрикс с ужасом призналась себе: этот проклятый маггл был прав. Иначе она бы сейчас не находилась там, где оказалась. Если бы Воландеморт не устранял собственных слуг за малейшие промахи, расшатывая фундамент своей же империи, всё могло бы сложиться иначе. И это было правдой. Ведь если бы было иначе, ей не пришлось бы предавать его, чтобы защитить свою семью. Яростно захлопнув фолиант, Лестрейндж с силой отшвырнула его в сторону. Признать абсолютную точность доводов грязнокровки было выше ее сил. Скривившись, она потянулась за книгой попроще с явным скептицизмом, пытаясь отвлечься. Книгой попроще, которую она наугад выудила из стопки, оказался слегка потрепанный томик "Гордости и предубеждения". Первые несколько глав дались Беллатрикс с неимоверным трудом, она едва не умерла от скуки. Раздраженно перелистывая страницы, то и дело язвительно бурчала себе под нос о маггловских соплях, бесконечных чаепитиях и ничтожных людях, чья главная и единственная жизненная цель сводилась к тому, чтобы выгодно продать себя замуж. Отсутствие интриг с ядами и кровавых расправ делало чтение невыносимым пыточным процессом, уступающим разве что Круциатусу. По мере развития сюжета, в тот момент, когда на страницах появилась леди Кэтрин де Бёр, Беллатрикс вдруг перестала зевать и даже чуть выпрямилась. Высокомерная аристократка, с ледяным презрением взирающая на тех, кто ниже ее по положению, внезапно вызвала у темной ведьмы глубокую, почти родственную солидарность. В вопросах важности происхождения, сохранения статуса и абсолютной нетерпимости к выскочкам без роду и племени леди Кэтрин оказалась поразительно близка идеалам благороднейшего семейства Блэков. Когда книга в очередной раз пересекла невидимую линию фронта и оказалась в руках Гермионы, гриффиндорка с удивлением обнаружила на полях свежие, выведенные агрессивным почерком чернила. Рядом со сценой, где леди Кэтрин категорично запрещает Элизабет Беннет выходить замуж за Дарси из-за разницы в статусе, красовалась выразительная заметка Беллы: — Погляди, единственная адекватная женщина. Кровь не должна смешиваться с грязью. А эта девчонка Беннет дерзит старшим, я бы прокляла ее на месте. Гермиона подперла щеку рукой. Ожидать, что Беллатрикс Лестрейндж вынесет из классического романа Джейн Остин урок о силе любви и преодолении предрассудков, было, пожалуй, верхом наивности. Впрочем, сам факт того, что бывшая Пожирательница Смерти нашла себе кумира в лице маггловской литературной героини, был по-своему абсурдной, но победой. Схватив перо, Гермиона прижала его к бумаге прямо под размашистыми строками Беллатрикс. Выводя буквы с нажимом, выдающим ее раздражение, она написала: — Леди Кэтрин чванливая, застрявшая в прошлом лицемерка. Элизабет, в отличии от нее, отказывается быть товаром на рынке и имеет собственное достоинство. Тебе стоит поучиться у нее независимости от чужого мнения. Оставив книгу на столе, Гермиона вернулась к приготовлению ужина. Мерный стук ножа по разделочной доске немного успокаивал нервы. Она как раз заканчивала нарезать овощи, когда тишину кухни разорвал звук захлопнувшегося с пушечным грохотом томика. Гермиона даже не успела обернуться, как поняла, что Беллатрикс стоит прямо у нее за спиной; так близко, что затылком ощущалось ее тяжелое, прерывистое дыхание. Отложив нож и недорезанные овощи в сторону, Гермиона вытерла руки, медленно развернулась и выпрямилась. Она не сделала ни шагу назад, поравнявшись с ведьмой и встретившись с ней взглядом на равных. Беллатрикс сжимала несчастную книгу так, словно собиралась ее задушить, а темные глаза метали молнии. — Думаешь я не независимая? – прошипела Беллатрикс почти в самые губы Гермионе, скалясь, словно хищник. — Эта твоя Элизабет глупая, эгоистичная девчонка, которая ставит свои жалкие чувства выше долга! Брак это союз династий, сохранение чистоты и силы, а не сопливые вздохи под луной!  — Брак это выбор двух людей! – парировала Гермиона, вскидывая подбородок и глядя прямо в разъяренное лицо. — Право на любовь и уважение, а не сделка по разведению породистых щенков. Твоя любимая леди Кэтрин просто боится потерять контроль, потому что в мире, где люди могут выбирать сами, ее титулы ничего не стоят. Грудь Беллатрикс тяжело вздымалась.  —  Да что ты говоришь, примитивная идиотка? Благородные семьи не размениваются на такую чушь. Мы служим высшей цели. Мой брак с Рудольфусом… — Был политической сделкой, – безжалостно перебила ее Гермиона. В тесном пространстве кухни эти слова прозвучали еще резче, отрезая пути к отступлению. — Тебя выдали замуж за герб и хранилище в Гринготтсе, Беллатрикс. Просто выгодно сдали тебя в аренду семье Лестрейндж, чтобы поставить галочку в родословном древе! Лицо Беллатрикс смертельно побледнело, а рука рефлекторно дернулась к бедру, туда, где всегда находилась волшебная палочка. В глубине ее глаз на секунду мелькнуло нечто болезненное, смесь оскорбленной гордости и горечи неминуемого поражения. Гермиона не отвела взгляд, чеканя слова, которые должны были стать финальным ударом: — По крайней мере, у Элизабет Беннет была свобода воли, в отличие от тебя, проданной за статус. На кухне повисла звенящая, удушливая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением закипающей на плите воды. Гермиона успела заметить, как темная ведьма с силой прикусила губу изнутри, лишь бы скрыть предательски дрогнувший подбородок. Правда, брошенная магглорожденной девчонкой, обжигала сильнее любого проклятия. Сейчас в этой некогда хищной фигуре было столько глухой, совершенно детской обиды, что слова застряли у гриффиндорки в горле, заставив ту осечься. Из-за минутного запала она, кажется, собственными руками только что разрушила ту странную, хрупкую связь, которая едва начала между ними зарождаться. Девушка тяжело выдохнула, чувствуя, как враждебность стремительно сменяется жгучим чувством вины. Она примирительно подняла руку и сделала неуверенный шаг навстречу: — Беллатрикс… я… мне не стоило этого говорить. Прости, я не хотела… — О, пощади меня от своего тошнотворного благородства, Грейнджер, – голос Беллатрикс разрезал тишину, словно удар хлыста.  Вся ее секундная уязвимость испарилась без следа, мгновенно скрывшись за непроницаемой маской привычной ледяной надменности. Темная ведьма резко вскинула голову, а в потемневших глазах снова заплясали колючие, злые искры. — Можешь оставить свои извинения для тех, кому не плевать на твои сантименты. И эти маггловские сказки тоже забирай, в реальном мире они бесполезны. С резким, почти оглушительным в этой тишине хлопком она швырнула томик Остин на столешницу кухонного гарнитура. Книга жалобно шелестнула страницами, проехалась по гладкой поверхности и едва не соскользнула на пол. И не удостоив девчонку больше ни единым взглядом, Беллатрикс круто развернулась, стремительным шагом покидая кухню. Оставив Гермиону совершенно одну, наедине с закипевшим, брызгающим кипятком чайником и тяжелым, тянущим чувством непоправимой ошибки.