Покров Невинности

      Шаги Гермионы гулко разносились по пустящим коридорам седьмого этажа. Этот звук казался ей неправильным, слишком громким. Раньше Хогвартс дышал: шептались портреты, скрипели половицы, где-то вдалеке взрывались котлы или смеялись студенты. Теперь замок молчал.  Его восстановили, отмыли от копоти и пыли, заново сложили обрушенные башни, однако для Гермионы каждый дюйм этого места навсегда остался пропитан кровью. Казалось, что запах смерти въелся в самые древние камни фундамента. Она опустила взгляд на идеально ровные плиты пола, и горло внезапно сдавило спазмом. Гермиона не могла ходить по этим коридорам, не видя призраков недавнего прошлого.  Стоило закрыть глаза, как перед ней возникали бледные, безжизненные лица: Фред, чья застывшая улыбка стала вечным укором для всех выживших; маленький Колин Криви, выглядевший в смерти еще более хрупким и крошечным, чем при жизни. Они лежали здесь, прямо на этих плитах, по которым теперь беззаботно ступали ее туфли. Даже библиотека, ее личный алтарь, убежище от любых бед и тревог, больше не приносила утешения. Гермиона помнила, как часами сидела там, окруженная запахом старого пергамента и уютом тишины. Но теперь мысль о библиотеке вызывала лишь картины обрушенных стеллажей, разорванных фолиантов и серого пепла, кружащегося в воздухе над руинами.  Гермиона остановилась перед каменной горгульей. Старая статуя была уничтожена великаном во время битвы. Эта же была совершенно новой, с острыми, еще не сглаженными временем краями крыльев. В кармане ее мантии тяжелым грузом лежал сложенный вдвое кусок пергамента – письмо, написанное знакомым строгим почерком с черными чернилами, что она получила накануне утром: ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА “ХОГВАРТС“ Дорогая мисс Грейнджер! Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии, насколько это вообще возможно в наши дни.  Как вы, несомненно, читали в «Ежедневном пророке», первого сентября Хогвартс вновь откроет свои двери. Замок восстановлен, и преподавательский состав готов возобновить занятия. Попечительский совет одобрил мое предложение организовать специальный восьмой курс для студентов, чье обучение в прошлом году было прервано войной. Это даст вам и вашим сверстникам возможность спокойно завершить образование и сдать экзамены ЖАБА. Мисс Грейнджер, я пишу вам не просто чтобы уведомить об этой возможности. Учитывая ваши выдающиеся заслуги, Министерство магии уже готово предложить вам работу без каких-либо дополнительных экзаменов. Я прекрасно понимаю, что после всего, через что вам пришлось пройти, возвращение за школьную парту может показаться странным или даже излишним шагом. Тем не менее, зная вашу исключительную преданность учебе, я не могла не предложить вам этот выбор лично.  Я буду признательна, если вы найдете время посетить меня в кабинете директора в этот четверг, чтобы мы могли за чашкой чая обсудить ваши планы на будущее. Если вы решите, что ваше время в качестве студентки подошло к концу, я приму это с полным пониманием.  Какое бы решение вы ни приняли, Хогвартс всегда будет гордиться тем, что вы были его ученицей, и его двери всегда будут для вас открыты. С глубочайшим уважением и искренней гордостью, Директор  Минерва МакГонагалл Приглашение вернуться. Завершить начатое. Стать старостой гриффиндора и сдать ЖАБА. Она остановилась перед каменной горгульей, прогоняя наваждение, и, сглотнув горький ком в горле, четко произнесла пароль.  — Смелость льва. Пароль, который МакГонагалл выбрала в честь павших.  Новая горгулья ожила без привычного скрежета, плавно отодвинувшись в сторону и открыв проход к винтовой лестнице. Гермиона ступила на нижнюю ступеньку. Механизм пришел в движение, медленно унося ее наверх. Она прислонилась плечом к прохладной стене, закрыв глаза. Подъем казался бесконечно долгим. Когда-то это место было для нее вторым домом, единственной настоящей и неизменной безопасной гаванью, где магия казалась чем-то светлым и созидательным. Здесь она нашла друзей, нашла себя. Но теперь эта иллюзия была безвозвратно разрушена.  Стоя на движущихся ступенях, она чувствовала лишь тупую, звенящую пустоту. Ей девятнадцать, но внутри она чувствовала себя старухой, которой предстоит сесть за парту рядом с детьми, чьи главные проблемы это невыученное эссе по зельеварению и прыщи перед Святочным балом. Лестница остановилась.  Гермиона открыла глаза. Перед ней была тяжелая дубовая дверь с медным молотком в форме грифона. Из-под щели пробивался теплый свет, а по ту сторону слышалось тихое, мерное тиканье десятков приборов, которые МакГонагалл, должно быть, сохранила в память о Дамблдоре.  Затем дважды ударила медным кольцом в дверь.  — Войдите, – раздался из-за двери уставший, но твердый голос директора, и Гермиона переступила порог круглого кабинета. Воздух здесь был пропитан запахом старой древесины и едва уловимым ароматом полироли: спокойная, привычная атмосфера, которая лишь усилила тяжесть в груди девушки. Она подняла глаза и тут же встретилась взглядом с Минервой МакГонагалл.  Новый директор Хогвартса сидела за массивным столом, заваленным свитками пергамента и стопками официальных писем. Лицо МакГонагалл казалось еще более осунувшимся, чем сразу после битвы, а в уголках глаз залегли глубокие тени изматывающей усталости, понятной лишь тем, кто тоже выжил в этом кошмаре. Однако во взгляде, устремленном на Гермиону, читалась неизменная, почти материнская поддержка. — Добрый день, профессор МакГонагалл. — Добрый день, мисс Грейнджер, – ровным тоном ответила директор, откладывая в сторону перо и снимая очки. И едва заметным, плавным жестом, указала на стул с высокой спинкой, стоящий напротив нее.  Услышав свою девичью фамилию, Гермиона почувствовала мимолетное, но глубокое облегчение. Она была безмерно рада, что МакГонагалл не назвала ее по фамилии супруги – Лестрейндж. Видимо, мудрая женщина прекрасно осознавала, насколько тяжело сейчас девушке справляться с колоссальным общественным давлением, и не хотела лишний раз бередить эту рану. Пройдя чуть дальше, Гермиона опустилась на краешек сиденья. — Я рада, что вы нашли в себе силы прийти, – продолжила директор. — Как вы себя чувствуете? Гермиона опустила глаза на свои руки.  — Я... я справляюсь, профессор. Стараюсь. Но вернуться в Хогвартс не могу. Здесь каждый коридор, каждый камень напоминает о той ночи. Я закрываю глаза и снова вижу тех, кто пал. Мне нужно время, чтобы исцелиться, а здесь я просто задохнусь под тяжестью воспоминаний. МакГонагалл не проронила ни слова, позволяя ей выговориться. Девушка же подалась вперед, сжав пальцы так сильно, что костяшки побелели. — После года выживания в холодных лесах, после того как мы месяцами прятались от егерей... После взлома Гринготтса, полета на драконе и уничтожения крестражей... Как я могу просто сесть за парту?  Гермиона горько усмехнулась, смахивая непрошеную слезу. — Как я могу безмятежно слушать лекции о том, как правильно нарезать златоглазки или помешивать зелье, когда столько моих ровесников лежат в могилах? Это кажется... кощунственным. Они погибли и никогда не смогут доучиться. Как я могу надеть мантию и делать вид, что можно просто перевернуть страницу? Я не смогу, Минерва. Просто не смогу. Она осеклась, тяжело дыша, впервые назвав директора по имени. Лицо МакГонагалл смягчилось, а взгляд ее стал невероятно грустным и понимающим. Женщина медленно кивнула. — Мисс Грейнджер... Гермиона, – мягко произнесла директор. — Никто не просит вас делать вид, что ничего не произошло. И никто из нас не сможет просто перевернуть эту страницу. То, что вы чувствуете – это безжалостное бремя. Минерва чуть подалась вперед, внимательно глядя в блестящие от подступающих слез глаза девушки. — Но подумайте вот о чем. Те, кто остался лежать на земле во дворе Хогвартса... Колин, Фред, Римус.. они отдали свои жизни не для того, чтобы вы замерли в прошлом. Они боролись за то, чтобы у вас была возможность учиться, жить и менять этот мир. Если вы откажетесь от своего будущего сейчас, уступив боли, разве это не обесценит их жертву?  — Они боролись за то, чтобы у нас было будущее, профессор, – взгляд Гермионы, поднятый на директора, внезапно стал жестким и непреклонным. Война забрала у нее не только друзей, но и возможность быть просто ребенком. — Но мое будущее больше не в этих стенах. Вернуться за парту... надеть мантию и делать вид, что мы снова просто беспечные студенты... Вот это, профессор, для меня и будет означать.. замереть в прошлом.  В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Минерва смотрела на девушку перед собой, с горечью понимая, что видит больше не талантливую, жадную до знаний ученицу, а взрослую, прошедшую страшную войну женщину. — Что ж... – голос директора чуть дрогнул, но она с глубоким уважением склонила голову. — Если таково ваше решение, могу лишь пожелать вам сил. Но помните, двери Хогвартса всегда будут открыты для вас.  Взмахом палочки директор призвала со столика чайный сервиз. Фарфоровый чайник послушно поднялся в воздух, разливая горячий, ароматно пахнущий шалфеем напиток по чашкам. — Признаться честно, я не питала больших надежд на ваше возвращение. Тем более учитывая, что ваши товарищи уже вполне устроили свою жизнь. Мистер Поттер и мистер Уизли поступили в Аврорат, насколько мне известно. Второй, к слову, совсем недавно заходил сюда за документами. Да и ваш друг, мистер Малфой, уже обустроился в Министерстве. – директор позволила себе слабую, чуть ироничную полуулыбку. — Никогда бы не подумала, что после стольких лет школьного соперничества вы сможете так сдружиться. Гермиона почувствовала, как напряжение, сковывавшее ее плечи с самого начала разговора, начало понемногу отступать. Она согрела озябшие пальцы о теплую фарфоровую чашку и легонько улыбнулась, задумчиво опустив взгляд.  — Война многое изменила, профессор. Она заставила нас повзрослеть слишком быстро и пересмотреть то, что раньше казалось незыблемым. Затем девушка сделала небольшой глоток чая, чувствуя, как его тепло разливается внутри, успокаивая окончательно. — Гарри и Рон нашли свое призвание в том, чтобы защищать этот мир. А я... я поняла, что моя борьба еще не закончена. Вот только с чем именно мне бороться теперь? Раньше я думала: как только война завершится, всё станет предельно ясно, всё встанет на свои места. Но сейчас я стою на руинах нашего прошлого и совершенно не понимаю, как строить будущее. Я умею выживать в лесах, умею искать зацепки в древних фолиантах и планировать невыполнимые миссии... Но совершенно не знаю как теперь просто жить. Куда направить свои знания, если ни один из привычных путей мне больше не подходит? Минерва отставила чашку в сторону. Фарфор тихо звякнул о блюдце. Она подалась немного вперед, и в ее глазах, обычно строгих и проницательных, мелькнула глубокая, почти материнская печаль. — Вы стали солдатом в том возрасте, когда должны были просто учиться и совершать юношеские глупости, – мягко, но с горечью произнесла МакГонагалл. — И это величайшая трагедия вашего поколения. Война блестяще научила вас выживать, но забыла оставить инструкцию, что делать после того, как дым рассеется. Гермиона опустила взгляд и в этот момент Минерва, встав с директорского кресла, обошла стол и накрыла ее напряженные руки своей сухой, теплой ладонью. Жест был настолько нетипичным для сдержанного директора, что заставил молодую ведьму удивленно поднять глаза. — Вы жалуетесь, что ни один из привычных путей вам больше не подходит. Но скажите мне, Гермиона, когда вы вообще выбирали проторенные дороги? Разве ваш крестовый поход за права эльфов-домовиков был стандартным шагом для студентки? Гермиона слабо улыбнулась сквозь подступающие слезы. — Если для вас не написано подходящего пути, проложите свой собственный, – твердо сказала Минерва, сжимая ее пальцы. — Ваш блестящий ум, ваша въедливость и способность находить истину там, где другие сдаются, нужны этому миру сейчас не меньше, чем во времена угрозы Темного Лорда.  Директор отпустила ее руки и села в соседнее кресло, возвращая себе привычную осанку. — Но строить жизнь с женщиной, чье имя еще совсем недавно наводило ужас на всю магическую Британию... Полагаю, это требует совершенно иного рода гриффиндорской храбрости. Гермиона вскинула голову, ожидая увидеть в глазах бывшей наставницы осуждение, но нашла там лишь спокойное понимание. — Это... всё очень сложно, профессор. Никто не понимает. Вся семья Уизли до сих пор думают, что я либо под Империусом, либо сошла с ума.  Минерва тяжело вздохнула, и морщинки в уголках ее глаз стали заметнее. — Мне бесконечно горько от того, что в тот момент рядом с вами не нашлось никого, кто мог бы вас остановить. Ни одного мудрого взрослого, способного уберечь вас от этого шага, – она покачала головой, внимательно вглядываясь в лицо девушки. — И все же, именно от вас я ожидала подобного безрассудства меньше всего. Вам следовало всё тщательно взвесить, прежде чем ручаться за Беллатрикс Лестрейндж столь непоправимым способом. — Неужели нет совершенно никакого способа от этого избавиться? Разве нельзя аннулировать брак, признав недействительным? Я ведь не могу оставаться её супругой до конца своих дней! — Мисс Грейнджер… – во взгляде директора мелькнуло искреннее сочувствие, но она тяжело вздохнула и покачала головой. — Боюсь, в данном случае даже я совершенно бессильна. Древние магические узы не подчиняются обычным законам. Вам придется нести бремя этой связи всю оставшуюся жизнь. Либо вашу, либо её. — Профессор Макгонагалл…но как же так.. — голос Гермионы дрогнул, плечи безвольно опустились, а из глаз вновь хлынули горячие слезы, окончательно смывая остатки хваленого гриффиндорского самообладания. — Я просто не смогу…  Взгляд Минервы застыл на лице Гермионы. Тишина, воцарившаяся между ними, длилась, казалось, целую вечность. — Знаете, моя дорогая, возможно, ваша новая миссия как раз в этом и заключается. Вы всегда искали задачи, требующие полной самоотдачи. Больше не нужно спасать весь мир. Попробуйте для начала исцелить одну израненную душу. И, что еще важнее, позвольте ей помочь вам найти свое собственное место в этой мирной жизни. Гермиона опустила взгляд на свои руки, пальцы которых нервно сжимали край мантии. — Но как я могу кого-то исцелить, профессор? – ее голос дрогнул, едва не сорвавшись на шепот. — Если я сама... Если мне кажется, что от прежней меня почти ничего не осталось. — В том-то и суть. Разбитые вещи порой складываются в самые удивительные узоры. Вам не нужно быть прежней. Нужно лишь позволить себе жить дальше. А касаемо Беллатрикс…Я помню ее девочкой, Гермиона. Когда она только переступила порог Хогвартса, в ней не было той жестокости, которую вы видели. Знаете, кем она была? Умнейшей ведьмой своего возраста. Невероятно одаренной, жадной до знаний, с блестящим аналитическим умом. Почти как вы. Гермиона скрестила руки на груди, защищаясь от этого неуместного сравнения. Директор этого жеста будто и не заметила, продолжая рассказ, в то время как в глазах ее затаилась застарелая боль учителя, потерявшего ученика.  — Да, она совершила ужасные, непростительные поступки. Связалась с дурной компанией. С теми, кто извратил ее амбиции и отравил душу. Тьма поглотила ее, и я долгие годы винила себя за то, что не смогла уберечь эту блестящую девочку от падения. Но мир, мисс Грейнджер, не всегда делится исключительно на свет и тьму. На самом деле, для нее образ безумной ведьмы с кинжалом начал трескаться еще тогда, когда она увидела Беллатрикс на больничной койке в Святом Мунго. Настолько уязвимую и лишенную своего пугающего ореола, что это зрелище невольно обнажало для нее нечто совершенно иное: трагичное и истерзанное.  — Зачем вы мне это рассказываете? - наконец спросила Гермиона, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Затем, моя дорогая девочка, – Минерва тепло посмотрела на нее, — чтобы вы поняли: если даже человек, чья душа казалась разорванной в клочья и погруженной в абсолютный мрак, смог найти в себе силы для света... то вы, с вашим огромным, добрым сердцем, точно сможете найти путь к исцелению. Не ставьте на себе крест. Гермиона снова посмотрела на своего бывшего декана и медленно кивнула. — Спасибо, профессор. Мне нужно было это услышать.  *** Вернувшись в свой тихий коттедж после  визита к МакГонагалл – в груди девушки теплилось хрупкое воодушевление, порожденное словами директора, но оно то и дело тонуло в привычной, тягучей меланхолии. Те несколько дней отпуска в уединенном альпийском шале, которое так вовремя предоставил Драко, пролетели с пугающей быстротой. Горный воздух и отдаленность от магической Британии должны были принести покой, но внутреннее напряжение никуда не исчезло. С Беллатрикс она почти не пересекалась после того самого разговора у озера. Большую часть дневного времени Гермиона предпочитала проводить вне стен шале, часами гуляя по густому хвойному лесу в компании Драко, а иногда к их неспешным вылазкам присоединялся и Теодор Нотт. Эти тихие прогулки под мерный хруст веток служили хоть каким-то спасением от гнетущей атмосферы. Ночи в шале были совершенно иными. Когда бессонница брала верх, Гермиона тихо спускалась по деревянной лестнице со второго этажа на кухню, чтобы выпить воды, она неизменно заставала там одну и ту же картину. В полумраке гостиной, освещенной лишь затухающими углями, сидела Лестрейндж. Темная фигура ведьмы казалась окаменевшей; она неотрывно смотрела в камин, где плясали редкие языки пламени, отбрасывая резкие тени на ее заострившиеся черты лица и спутанные темные кудри. Беллатрикс ни разу не соизволила даже повернуть голову. Безусловно, инстинкты ее никуда не делись. Она прекрасно слышала тихий скрип половиц и чувствовала присутствие гриффиндорки за своей спиной, но на контакт идти не желала, воздвигнув между ними глухую стену отчуждения. И теперь, когда короткая передышка закончилась и они вернулись в скромный коттедж Грейнджер, этот тяжелый, настороженный нейтралитет лишь продолжился, повиснув в комнатах плотной, осязаемой пеленой. Гермиона медленно прошла в полутемную гостиную, на ходу сбрасывая мантию на спинку кресла. В доме стояла непривычная, почти звенящая тишина. Взгляд инстинктивно метнулся к коридору и замер: дверь в комнату, отведенную Лестрейндж, обычно плотно закрытая и, скорее всего, защищенная десятком запирающих чар, сейчас была приоткрыта. Внутри не раздавалось ни звука, лишь из узкой щели тянуло зябким воздухом. Видимо, в этот раз старшей ведьмы действительно не было дома. Отсутствие тяжелой, давящей ауры, которая всегда незримо сопровождала Беллатрикс, принесло почти физически осязаемое облегчение. Гермиона устало опустилась на диван, гадая, куда та могла исчезнуть. Может быть, аппарировала в Малфой-мэнор, чтобы навестить свою сестру Нарциссу, или еще куда. Разумеется, Лестрейндж никогда не снисходила до того, чтобы оставлять записки или отчитываться о своих перемещениях. В этом странном, вынужденном сосуществовании старшая ведьма устанавливала свои правила, предпочитая вообще не разговаривать с гриффиндоркой без крайней на то необходимости. Для Беллатрикс она оставалась девчонкой, не стоящей лишнего внимания, и эта стена презрительного молчания и холодной, аристократичной гордости казалась совершенно непреодолимой. Поддавшись странному порыву любопытства, из тех, что заставляют сердце глухо биться в горле от липкого страха быть застигнутой врасплох, Гермиона бесшумно переступила порог комнаты, отведенной Беллатрикс. Медленно, стараясь не скрипеть половицами, она подошла ближе к массивному прикроватному столику из темного дерева. И тут, внезапно для себя, обнаружила вещь, совершенно чуждую для этого места. В тени стояла старая колдография в изящной, но уже слегка потускневшей от времени серебряной рамке, украшенной тонкой вязью.  На выцветшем снимке оживало далекое прошлое: три юные сестры Блэк сидели на залитой солнцем скамейке в пышном саду родового поместья. На их лицах не было ни тени фамильного высокомерия, лишь спокойная, почти уютная удовлетворенность. Беллатрикс, старшая сестра, чье лицо еще не приобрело резких, хищных черт, с нежной, защитнической улыбкой поправляла шелковый бант на волосах совсем еще маленькой Нарциссы. В то же время Андромеда, запрокинув голову, беззвучно смеялась и тепло держала Беллатрикс за руку.  Гермиону словно пронзило током. Тот факт, что жестокая Пожирательница Смерти сохранила фото сестры, чье имя было безжалостно выжжено с фамильного древа за предательство крови, говорил о многом. Этот спрятанный артефакт показывал, что в самой глубине души, под слоями принципов и жестокости, Беллатрикс так и не смогла смириться с потерей Андромеды и прекращением их связи. Не долго думая, Гермиона протянула дрожащую руку и взяла колдографию, ощущая подушечками пальцев холодный металл. Она пристально вглядывалась в непринужденное, живое выражение лица Лестрейндж на снимке, осознавая пугающую и одновременно бесконечно печальную истину: даже в самом жестоком, искаженном тьмой сердце когда-то было место для простой, искренней человеческой любви к своим близким. Затем ее взгляд упал на рядом лежащий, слегка помятый, ярко раскрашенный детскими восковыми мелками рисунок. На шершавой бумаге зеленой и красной линиями был неумело выведен пузатый, донельзя неуклюжий дракон с непропорционально короткими лапками и большими крыльями. Рядом с ним гордо возвышалась схематичная фигурка женщины, главным атрибутом которой была тщательно заштрихованная черным мелком копна непослушных кудрявых волос. В самом низу листа, с трогательным усердием, печатными, прыгающими буквами, какие бывают только у пятилетних детей, с трудом удерживающих перо, было криво выведено: «Тете Белле». В груди Гермионы начало медленно разливаться непривычное, щемящее тепло. То, что эта суровая, безжалостная ведьма, чье имя наводило первобытный ужас на всю магическую Британию, бережно, словно величайшую реликвию, хранила наивный подарок маленького племянника, казалось немыслимым. Это крошечное открытие одним ударом пошатнуло устоявшееся мировоззрение Гермионы, оставив трещину в ее уверенности о тотальном, абсолютном бессердечии этой женщины. Тонкие пальцы гриффиндорки осторожно скользнули по неровному краю пергамента, и Гермиона поймала себя на том, что едва заметно, печально улыбается. Разглядывая этот бесхитростный шедевр, она вдруг ясно осознала: должно быть, когда-то, в далеком и еще не омраченном полномасштабной войной раннем детстве Драко, эта пугающая женщина была для него не фанатичной Пожирательницей Смерти, а просто любимой, заботливой и по-своему образцовой тетей. Погрузившись в размышления о том, какой Беллатрикс могла быть тетей, Гермиона медленно опустилась на край заправленной тяжелым шелком кровати. В руках она все еще бережно сжимала пожелтевший, трогательный детский рисунок Драко. Что, если этот рисунок был вдохновлен их настоящими играми? Гермиона прикрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникла неожиданно яркая картина. Залитый солнцем сад Малфой-мэнора и молодая, еще не сломленная войной Беллатрикс, которая со смехом сажает маленького светловолосого мальчика перед собой на древко. — Держись крепче, маленький Дракон! – донесся до Гермионы воображаемый, звонкий и полный дикой энергии голос Беллы. — Покажем белым павлинам твоего отца, как летают настоящие Блэки! — Я не боюсь, тетя Белла! Быстрее! – радостно визжит пятилетний Драко, вцепившись в метлу. Гермиона была уверена, с ней он чувствовал себя по-настоящему неуязвимым, храбрым, тем самым огнедышащим драконом со своего рисунка. Девушка открыла глаза, переведя дыхание. Внезапно в ее памяти всплыла старая традиция благородного семейства Блэк, давать детям имена в честь звезд и созвездий. Сириус, Регулус, Андромеда... Беллатрикс. И, конечно, Драко – созвездие Дракона.  Тотчас Гермиона живо представила, как прохладными вечерами Беллатрикс выводила мальчика на широкий каменный балкон поместья. Укутывая его в свою мантию от ветра, она указывала длинным пальцем на мерцающий бархат ночного неба. — Видишь ту россыпь звезд, Драко? – шептала бы она заговорщицки, рисуя в воздухе невидимые линии. — Это созвездие Дракона. Наш древний небесный страж. Могучий зверь, который всегда охраняет нашу семью. Ты назван в его честь, и когда повзрослеешь, обязательно станешь таким же грозным и сильным. Мальчик завороженно смотрел бы вверх, но Беллатрикс перевела руку чуть в сторону, к созвездию Ориона. — Видишь вон ту ослепительно яркую звезду? Это Беллатрикс. Запомни, мой храбрый мальчик: что бы ни случилось, звезда Беллатрикс всегда будет светить на этом небе рядом с Драконом. Я всегда буду присматривать за тобой Взгляд Гермионы снова скользнул по детским каракулям, и ее воображение, уже разгоряченное предыдущими видениями, нарисовало новую сцену. Беллатрикс Лестрейндж ведь была поистине блестящей дуэлянткой, смертоносной и непредсказуемой. Но что, если свой невероятный талант и пластику она использовала не только в сражениях, но и для того, чтобы развлекать племянника шуточными битвами? Гермиона легко представила просторную, богато обставленную гостиную Малфой-мэнора. В центре комнаты маленький Драко с игрушечной волшебной палочкой в руках, лицо которого пылает от восторга и азарта. — Защищайся! – звонко кричит он, решительно взмахивая своей детской деревяшкой. И грозная тетя Белла, грациозная и стремительная, вместо того чтобы отмахнуться от ребенка, с готовностью включается в игру. Она легко уворачивается от невидимых заклинаний, кружась по комнате и сопровождая каждый выпад племянника громкими, театральными комментариями. А затем, когда Драко делает особенно резкий взмах, она вдруг замирает и широко распахивает глаза. — О, нет! Ты меня сразил! – картинно охает она.  Схватившись за сердце, Беллатрикс эффектно и медленно оседает на пушистый персидский ковер, раскинув руки в притворном бессилии.  — Сдаюсь, пощади! – драматичным шепотом произносит она, глядя снизу вверх на торжествующего мальчика. — Я признаю свое полное поражение перед великим и ужасным волшебником Драко! Гермиона печально улыбнулась своим мыслям, поглаживая край пергамента. Для маленького мальчика, чей отец, Люциус, всегда был холоден и крайне редко проявлял хоть каплю искренних эмоций, такие яркие, театральные игры с тетей наверняка были настоящим праздником. В те моменты, лежа на ковре и позволяя племяннику чувствовать себя победителем, она была для него не пугающей темной ведьмой, а самой веселой, живой и любящей союзницей во всем свете. И именно в этот момент, когда Гермиона, поддавшись фантазиям о том, какой любящей тетей Белла была раньше, невольно начала проникаться к ней симпатией, дверь в комнату бесшумно приоткрылась. На пороге стояла Беллатрикс. Сперва взгляд Лестрейндж, полный ледяного непонимания, упал на Гермиону, устроившуюся на ее кровати. Затем темные глаза метнулись к детскому рисунку Драко, зажатому в руках девушки. Воздух в комнате, казалось, мгновенно сгустился и похолодел. Гермиона разом сбросила наваждение. Вся недавняя симпатия испарилась без следа, уступив место липкому ужасу. Теперь она смотрела на Лестрейндж взглядом человека, которого поймали с поличным. Ее накрыл страх за то, что она посмела прикоснуться к личным вещам темной ведьмы, вещам, которые ей совершенно не принадлежали. — И что же, позволь узнать, ты забыла в моей спальне? – обманчиво тихим, вкрадчивым голосом протянула Беллатрикс. Гермиона судорожно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Просто зашла – слова давались с трудом, голос предательски дрожал. — Дверь была приоткрыта. Я не собиралась ничего трогать. Беллатрикс склонила голову набок, словно присматриваясь к диковинной зверушке. Ее взгляд снова прикипел к помятому пергаменту.  — Как же, не собиралась? – ее голос вдруг лязгнул сталью, а губы скривились в опасной усмешке. — Только твои грязные руки почему-то сжимают вещи моей семьи. Решила поискать секреты? Или просто не учили манерам? — Нет! – поспешно выдохнула Гермиона, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я ничего не искала. Я уже ухожу. Стараясь ничем не спровоцировать ведьму и не делая резких движений, Гермиона плавно потянулась к прикроватной тумбочке. Она очень осторожно, словно это была не бумага, а взведенный капкан, положила рисунок Драко обратно. Женщина, в этот момент, неотрывно следила за каждым ее жестом, замерев, как хищница перед смертоносным броском. Поднявшись с края кровати, Гермиона сделала несколько неуверенных шагов к выходу, отчаянно надеясь проскользнуть мимо хозяйки комнаты. Но Беллатрикс даже не шелохнулась, застыв прямо в дверном проеме, непреодолимая и опасная. — Пропусти меня, – стараясь придать голосу хоть каплю твердости, попросила Гермиона, останавливаясь в паре шагов от ведьмы. Беллатрикс лишь презрительно цокнула. Вместо того чтобы отшвырнуть наглую девчонку с дороги, она вдруг сделала резкий, порывистый шаг навстречу. Гермиона инстинктивно вжала голову в плечи и зажмурилась, ожидая удара или еще чего похуже, но вместо боли ощутила, как ей в грудь бесцеремонно впихнули что-то большое, тяжелое и шуршащее. Открыв глаза, она с изумлением обнаружила в своих руках объемный пакет из плотной, мерцающей черной бумаги, перевязанный изумрудной шелковой лентой. — Что... что это? – опешив, пробормотала Гермиона, едва удерживая ношу. Пальцы нащупали сквозь бумагу что-то невероятно мягкое и гладкое. — Твоя броня на завтрашний вечер, – холодно, но с едва уловимыми нотками предвкушения отрезала Лестрейндж. Она скрестила руки на груди, свысока разглядывая растерянную гриффиндорку. — Цисси устраивает у себя в Мэноре один из своих невыносимо пафосных благотворительных приемов. Там соберутся сливки магического общества, все эти напыщенные чистокровные снобы и лицемеры.  Гермиона непонимающе перевела взгляд с роскошного пакета на темную ведьму: — При чем здесь я? Зачем мне это? — При том, что ты идешь туда со мной, – голос Беллатрикс вдруг упал до вкрадчивого, зловещего шепота. — Внутри платья. Сшитые на заказ по твоим меркам. Лучший шелк, лучший крой. Завтра ты должна выглядеть не просто сносно. Ты должна выглядеть безупречно. Ведьма хищно улыбнулась, и в ее глазах вспыхнул безумный, азартный огонек: — Я хочу, чтобы завтра рядом со мной ты была живым оскорблением для всего этого сборища. Чтобы мы выглядели так ослепительно, что эти напыщенные индюки коллективно подавились своим коллекционным шампанским и пошли трещинами от зависти и бессильной злобы. Поняла меня? В ответ Гермиона лишь кивнула, слишком шокированная абсурдностью происходящего, чтобы спорить. — Вот и славно. Теперь марш в свою комнату примерять, – женщина сделала элегантный, плавный шаг в сторону, наконец освобождая проход. — Если хоть один шов будет сидеть криво, я лично прокляну портного. А потом тебя. Свободна. Гермиона крепче прижала к себе пакет и торопливо шагнула за порог, но едва она пересекла дверной проем, голос ведьмы настиг ее в спину. Внезапно лишенный всякой игривости, острый и холодный, как лезвие ножа. — И да, – Беллатрикс лениво провела кончиком волшебной палочки по дверному косяку, выжигая на темном дереве тонкий дымящийся след. — Если еще раз осмелишься заявиться в мою комнату без спроса, Грейнджер... клянусь, тебе это с рук не сойдет. Дверь за спиной Гермионы захлопнулась с такой силой, что по стенам коттеджа гулко разнеслось эхо.