Покров Невинности

Гермиона стояла у покосившейся калитки, за которой возвышалась Нора – дом, который когда-то казался ей убежищем от всех бед волшебного мира.  Утренний воздух был прохладный, пах скошенной травой и дымом из трубы. Где-то вдалеке квакали лягушки в пруду. Обычные, успокаивающие звуки жизни, которые раньше приносили ей покой. Нора выглядела точно так же, как в её воспоминаниях: невозможная архитектурная конструкция, державшаяся исключительно на магии и упрямстве её обитателей. Семь этажей громоздились друг на друга в радостном пренебрежении законами физики, словно кто-то складывал детские кубики, не особо заботясь о равновесии. Окна разных размеров смотрели в разные стороны, а крыша напоминала лоскутное одеяло из черепицы разных оттенков красного и коричневого. Куры разбрелись по двору, издавая сонное квохтанье, а старый гном высовывался из-под куста ревеня, выкрикивая что-то непристойное тонким, скрипучим голосом. Она вспомнила свой первый приезд сюда, после второго курса. Тогда Нора ошеломила ее, выпустив навстречу целый вихрь жизни, цвета и запахов. Гермиона, выросшая в стерильной тишине дентисткого дома, замерла на пороге, пораженная этим благополучным хаосом. Стены, казалось, дышали. Со второго этажа доносился отдаленный грохот и задорный смех – близнецы, Фред и Джордж, чья комната всегда была пропитана запахом пороха и перегоревшей карамели, ароматом их бесконечных экспериментов. А кухня... Кухня была особым местом. Там хозяйничала Молли Уизли, в воздухе витал запах корицы, имбиря и растопленного масла. Гермиона могла часами сидеть за огромным деревянным столом, облепленным царапинами и пятнами, помогая месить тесто для печенья или чистить горы овощей. Рон, красный от жары и усилий, ворчал рядом. Гарри молча улыбался, впервые в жизни чувствуя себя частью чего-то целого, большого, настоящего. А Джинни, еще совсем юная, но уже с огоньком в глазах, жужжала ей на ухо что-то о любви к соревнованиям на метле, намереваясь в следующем году точно выиграть кубок школы. Теперь все было иначе. Гермиона прошла через калитку, и та скрипнула – протяжно, почти укоризненно, словно даже неодушевлённый предмет знал о её поступке. Гермиона поморщилась. Петли нуждались в смазке, она помнила, как Артур всё собирался починить их прошлым летом, но так и не добрался. Тогда это казалось милой особенностью дома. Сейчас звук резал слух, как скрежет ногтей по доске. Гравий хрустел под ногами, когда она шла к крыльцу. Сделав глубокий вдох, Гермиона подняла кулак и постучала.  Дверь отворилась, на пороге появилась Джинни Уизли. Её рыжие волосы были небрежно собраны в хвост, из которого выбивались отдельные пряди, обрамляя лицо. Веснушки резко выделялись на побледневшем лице, словно кто-то брызнул краской на белый холст. Она была в старой квиддичной футболке «Холихедских Гарпий» и потёртых джинсах. Увидев Гермиону, она замерла, и на её губах появилась улыбка – неловкая, натянутая, совсем не похожая на обычную открытую улыбку младшей Уизли.  — Гермиона? Доброе утро – моргнула она, будто проверяя, не мерещится ли ей. — Половина восьмого. Что-то случилось?  — Доброе утро. – ответила Гермиона, и голос вышел ровнее, чем она рассчитывала. — Нет, ничего. Просто хотела вас навестить, и..наконец прояснить ситуацию с Роном. Джинни не сказала ни слова, отмечая следы усталости на лице подруги, все же не решаясь задать вопрос, который так и вертелся на языке. Потом посторонилась, открывая дверь шире. И прежде чем Гермиона успела переступить порог, Уизли младшая понизила голос до шепота, бросая быстрый взгляд через плечо: — Слушай. Я рада что ты пришла, правда. Но ты должна приготовиться к тому, что разговор будет не из легких… Особенно с Роном. – Джинни запнулась, подбирая слова, и Гермиона увидела, как её пальцы сжались на дверной ручке. — Он не в себе с тех пор, как узнал. Мама тоже. Папа пытается сохранять нейтралитет, но даже он сейчас не в лучшем состоянии.  — Я понимаю. Поэтому и не ожидаю, что они меня поймут сразу. Но я должна попробовать объясниться. Они заслуживают правды. — Тогда проходи. Но помни – я предупреждала. Внутри Норы пахло так же, как всегда: свежеиспечённым хлебом, травяным чаем и чем-то неуловимо домашним, что невозможно было описать словами. Запах детства, запах безопасности. Запах семьи, которая когда-то приняла её как родную. Гермиона закрыла глаза на мгновение, вдыхая этот аромат, пытаясь запомнить его. Кто знает, когда она почувствует его снова? Под ногами скрипели половицы, по которым было невозможно пройтись бесшумно, что делало любые ночные вылазки к холодильнику обречёнными на провал.  Стены были увешаны фотографиями: Уизли на протяжении поколений улыбались с выцветших снимков, махали руками. Гермиона видела себя на некоторых из них – смеющуюся на свадьбе Билла и Флёр и счастливую на праздновании Рождества два года назад. Гермиона прошла по узкому коридору, заставленному старыми зонтиками и резиновыми сапогами разных размеров. Куртки висели на крючках, наслаиваясь друг на друга в хаотичном беспорядке. Где-то тикали часы, что показывали не время, а местонахождение членов семьи. Стрелки Фреда больше не было.  Она остановилась на пороге кухни, и сердце её сжалось. Массивный деревянный стол, покрытый царапинами и пятнами от сотен семейных обедов, занимал центр комнаты. Над плитой висели медные кастрюли и сковородки, начищенные до блеска. В углу стояла старая печь, в которой миссис Уизли пекла свои знаменитые пироги. Гарри сидел за столом, обхватив руками кружку с чаем. Он был в простой чёрной футболке и джинсах, волосы торчали во все стороны. Вид человека который недавно проснулся.  Увидев Гермиону, он тут же поднял голову, и на его лице появилась тёплая, ободряющая улыбка. — Привет, Гермиона, – сказал он просто, и в его голосе не было ни тени осуждения. Только усталость и понимание человека, который сам прошёл через ад и знал, что иногда правильный выбор – самый болезненный. — Привет, Гарри. Джинни прошла мимо, на секунду задержав руку на локте Гермионы, выражая немой жест поддержки – быстрый и почти незаметный. Младшая Уизли опустилось на стул рядом с Гарри, дерево скрипнуло под её весом. Она потянулась к его руке, переплетая их пальцы. Затем Джинни повернулась к Гермионе, в глазах читалось сочувствие, смешанное с растерянностью.   — Как ты? – спросила младшая Уизли. Вопрос прозвучал искренне, несмотря на очевидную напряженность момента. Она замолчала, качая головой, рыжие пряди качнулись, падая на плечи. — До сих пор не могу поверить в то, что видела. Получается, теперь Беллатрикс Лестрейндж на свободе… Гермиона опустилась на стул напротив них, положив сумку к ногам.  — Знаю, как это выглядит. – начала она, голос прозвучал глухо в собственных ушах. — Поэтому мне хотелось бы объясниться.  — Я выслушаю. – вдруг сказал Гарри, наклоняясь вперед. Зеленые глаза за круглыми очками смотрели прямо, без осуждения. — Мы оба выслушаем. Правда, Джин?  Джинни кивнула, хотя на её лице все ещё читалось замешательство. Она провела свободной рукой по лицу, устало потирая переносицу.  — Просто..совсем не понимаю, Гермиона. Эта женщина ведь пытала тебя… – голос Джинни сорвался, вдруг она зажмурилась, словно пытаясь прогнать воспоминание. — Как ты можешь защищать её?  — Я не оправдываю то, чем она занималась годами. – быстро ответила Гермиона, и слова полились потоком. — Никогда не защищала и не буду. Но есть вещи, о которых я не могла рассказать раньше, потому что… Она не успела закончить.  Дверь в кухню распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Штукатурка посыпалась мелкой пылью. На пороге стоял Рон. Он был выше, чем Гермиона помнила. Или, может быть, просто казался выше в своём гневе, заполняя собой дверной проём. Веснушки терялись на покрасневшем лице, сливаясь в сплошные пятна. Челюсть была сжата так сильно, что желваки ходили ходуном. Но больше всего пугали глаза: голубые, обычно такие тёплые и добрые, сейчас горели яростью, холодной и беспощадной. Несколько мгновений он просто стоял, не моргая, глядя на Гермиону. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, руки были сжаты в кулаки по бокам. Тишина растягивалась, становилась почти физически ощутимой, давила на барабанные перепонки, высасывала воздух из комнаты. Затем Рон раскраснелся ещё сильнее. Его шея покрылась багровыми пятнами, поднимающимися к щекам, как лава, ползущая по склону вулкана. — Ты, – выдавил он сквозь зубы, и голос прозвучал хрипло, словно горло перехватило. — Как ты смеешь сюда приходить после всего того, что сделала?  — Рон – начала Гермиона, поднимаясь со стула. Ноги подкашивались, но она заставила себя встать прямо, встретить его взгляд. — Пожалуйста, выслушай меня... — Выслушать?! – взревел Рон, как раненый зверь, шагая на кухню. Половицы застонали под его весом. — Выслушать, как ты оправдываешься за то, что связалась со слизеринцами? С предателями? С пожирателями смерти?! Голос друга становился всё громче с каждым словом, эхом отражаясь от низкого потолка, заставляя дрожать стёкла в окнах. Медные кастрюли над плитой тихо звякнули друг о друга. Рон так и не отошёл от той церемонии награждения, на которой присутствовал Малфой. Он не мог его терпеть и точка. По его глубокому убеждению, этот тип просто переметнулся к более сильной стороне в разгар войны и не заслуживал никаких наград. Пусть скажет спасибо, что остался на свободе вместе со своей надменной семейкой. Но вот когда Гарри вскользь упомянул, что Гермиона ещё в Хогвартсе успела подружиться с Малфоем, Уизли почувствовал, как земля уходит из-под ног. Что она вообще в нём нашла? Как этот белобрысый сноб, который всегда её задирал и унижал, мог вдруг оказаться её другом? Это было выше его понимания. — Рон, успокойся, – вмешался Гарри, тоже поднимаясь. Он выставил руку вперёд, преграждая путь другу. — Дай ей объяснить… — Объяснить что, Гарри?! – Рон развернулся к нему, и в его глазах блестели слёзы ярости. Лицо исказилось от боли, превратив знакомые черты в гротескную маску. — Как она предала наше доверие? Как она поручилась за женщину, которая убивала, пытала, разрушала жизни?! Он снова повернулся к Гермионе, и его лицо исказилось ещё сильнее. Слёзы текли по щекам, но он, казалось, не замечал их, не вытирал, позволяя им капать на пол. — Беллатрикс Лестрейндж, Гермиона! Беллатрикс, чёртова, Лестрейндж! Она убила Добби! Она пытала родителей Невилла со своим мужем, пока те окончательно не сошли с ума! Она... она... – голос Рона сорвался, но он продолжал, почти выкрикивая слова, плюясь ими, как ядом. — В конце концов, она вырезала слово на твоей руке! Я слышал твои крики через пол особняка Малфоев, и ничего не мог с этим поделать! Слёзы потекли по щекам Рона сильнее, но он, казалось, не замечал их. Руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался схватить что-то невидимое. — И теперь ты вытащила её на свободу. Женщину, которой место только в Азкабане! Он сделал шаг к Гермионе, затем ещё один. Расстояние между ними сократилось до нескольких футов. Гермиона чувствовала жар, исходящий от его тела, видела, как вздрагивают ресницы, как дёргается мышца на скуле. — Как ты могла? Как ты могла так поступить с нами? С теми, кто любил тебя? Кто сражался рядом с тобой? — Рон, я... – начала Гермиона, но он не дал ей договорить. Он схватил её за руки – не больно, но достаточно крепко. Его пальцы впились в её запястья, горячие и влажные от пота. Гермиона почувствовала, как его руки дрожат, передавая дрожь её собственному телу. — Скажи мне, что это неправда! – почти умолял он, наклоняясь ближе. Запах его одеколона, что-то древесное и терпкое, смешался с запахом пота и отчаяния. — Скажи, что это какая-то ошибка, что ты была под Империусом.. — Рон, отпусти её! – Гарри оказался рядом в одно мгновение, разжимая пальцы друга. — Не трогай меня! – Рон попытался вырваться, дёргая руками, но Гарри держал крепко, пальцы сжались на его запястьях, как стальные тиски. — Я сказал, отпусти! – повторил Гарри, и в его голосе прозвучала сталь, которую Гермиона слышала достаточно редко. – Сейчас же, Рон! Джинни тоже вскочила, обходя стол с грацией квиддичного игрока. Стул опрокинулся за ней с грохотом, но та не обратила внимания. — Рон, пожалуйста, – сказала она, кладя руку на плечо брата. — Ты не поможешь делу, если будешь вести себя так. Рон наконец разжал пальцы, и Гермиона отступила, потирая запястья. На коже остались красные следы, чётко очерченные отпечатки пальцев, которые уже начинали темнеть, обещая превратиться в синяки. — Прости меня.. – пробормотал Рон, глядя на эти следы. Лицо его побледнело, багровый румянец схлынул, оставив его восковым. — Я не хотел... Просто я... Он снова поднял глаза на Гермиону, и в них читалась такая боль, что у неё перехватило дыхание. Боль предательства, боль потери, боль человека, который видит, как рушится его мир. — Почему? – спросил он тихо, и голос прозвучал сломленно, лишённым всякой злости. Только отчаяние и непонимание. — Просто скажи мне почему. Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Воздух обжёг лёгкие, холодный и острый. Настал момент, которого она так боялась. Момент, когда придётся рассказать правду, которую она хранила так долго и которая жгла её изнутри, как тлеющие угли. — Потому что Беллатрикс помогала нам, – сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Слова упали в тишину кухни, как камни в стоячую воду. Рон застыл, глядя на неё так, словно она только что сказала, что земля плоская, а луна сделана из сыра. — Чего? – неверяще качнув головой, Рон нахмурился. — Ты слышал меня, – продолжала Гермиона, заставляя себя говорить ровно, несмотря на дрожь в руках. — Беллатрикс пошла против Воландеморта, передавая информацию через Драко. О крестражах, ловушках, планах Воландеморта. — Нет, это какой-то бред. Лестрейндж была предана Тёмному Лорду. Она была его самой верной слугой. — До определённого момента., – согласилась Гермиона, делая шаг вперёд. Половица скрипнула под её ногой. — Предать его в открытую означало бы немедленную смерть. Ты знаешь, как Волдеморт обращался с предателями. Одно неверное слово, один подозрительный взгляд и всё было бы кончено. — Но почему мы ничего не знали? – спросила Джинни, нахмурившись. Складка между бровями углубилась, превратив её лицо в маску озадаченности. — Почему ты не сказала нам раньше? — Вы бы поверили, если б я сказала об этом раньше? Это ничего бы не изменило. Даже Гарри не знал всего до недавнего времени. Только я и Драко. Она повернулась к Гарри. — Помнишь, когда мы искали чашу Пенелопы Пуффендуй? Это была информация от Беллатрикс. Она знала, что Волдеморт спрятал чашу в хранилище Лестрейнджей в Гринготтсе. Она рассказала Драко, а Драко передал мне. Гарри медленно кивнул, и в его глазах появилось понимание. Он откинулся на спинку стула, пропуская пальцы сквозь волосы – привычный жест, когда он пытался осмыслить что-то сложное. — Засада у Годриковой Впадины, – сказал он задумчиво. — Мы избежали её в последний момент. Ты сказала, что у тебя плохое предчувствие. — Это была не интуиция, – подтвердила Гермиона, и облегчение от того, что наконец-то можно говорить правду, смешалось с болью воспоминаний. — Беллатрикс предупредила нас. Волдеморт планировал ловушку, и она передала информацию как раз вовремя. Рон слушал, и его лицо постепенно меняло выражение: от гнева к недоверию, от недоверия к замешательству. Рот приоткрылся, глаза расширились. Он выглядел так, словно земля уходила у него из-под ног. — Но... но она пытала тебя, – сказал он, и его голос дрожал, ломался на каждом слове. — В особняке Малфоев. Я слышал твои крики, Гермиона. Это было не притворство. — Нет, – тихо ответила Гермиона, и её рука непроизвольно потянулась к левому предплечью, где под рукавом джемпера скрывался шрам. Пальцы сжались на ткани, и она почувствовала знакомое жжение, фантомную боль, которая никогда не уходила полностью. — Это было не притворство.  Гермиона и сама не знала, как объяснить этот поступок: ни друзьям, ни себе. Она замялась, подбирая слова. Беллатрикс не просто презирала её, нет. Она буквально ненавидела грязнокровку с той звенящей, почти личной яростью, с какой ненавидят то, что считают недостойным самого своего существования. Гермиона была для неё оскорблением живым, дышащим и невыносимым. Поэтому ведьма не упустила возможности оставить отметку, которую не убрало бы ни одно заклинание. Лестрейндж вполне могла бы ограничиться пытками. Продемонстрировать преданность Воландеморту болью и этого было бы достаточно. Но она выбрала оставить след. Чтобы Гермиона смотрела на своё запястье и всегда вспоминала её. Встретив взгляд Рона, она не отвела глаз. Даже когда слёзы подступили к горлу, угрожая вырваться наружу. — Ты думаешь, мне легко об этом говорить? Думаешь, я забыла ту боль? Каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров, в которых слышу её голос. Но я также знаю, что без информации, которую она передала, мы все были бы мертвы. Воландеморт победил бы. Тут вмешался Гарри, все присутствующие повернулись к нему.  — Я понимаю твой гнев, приятель. Правда понимаю. Но Гермиона не предавала нас. Она защищала нас единственным способом, который был доступен. И если Беллатрикс действительно помогала нам победить Воландеморта, разве она не заслуживает шанса? — Какого еще, нахер, шанса?! – Рон снова начал краснеть, багровые пятна расползались по шее. — Гарри, она ведь убила Добби! Как ты можешь... Рон стоял, сжав кулаки, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Видела, как челюсть сжимается и разжимается, как глаза мечутся между ней и Гарри. На кухню ворвались Молли и Артур Уизли. Миссис Уизли была в фартуке, покрытом мукой и пятнами от ягодного сока. Её лицо было красным, судя по выражению, от гнева. Седые волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, выбиваясь из пучка. Мистер Уизли следовал за ней, его обычно мягкое лицо было напряжённым.  — Что здесь происходит? – потребовала ответа Молли, окидывая взглядом собравшихся. Глаза её, обычно такие тёплые и добрые, сейчас были холодными и жёсткими. Они метнулись от Рона к Гарри, от Джинни к Гермионе. Остановились на последней, и что-то в них погасло.Последняя искра надежды, что всё это было недоразумением. — Рональд, поднимайся в свою комнату. Немедленно. — Но мама... – обиженно пробурчал Рон, поворачиваясь к ней. — Немедленно! – повторила Молли, а в её голосе прозвучала такая властность, что Рон, несмотря на свой рост и возраст, несмотря на то, что он был взрослым мужчиной, поспешно направился к лестнице. Он бросил последний взгляд, полный боли на Гермиону, непонимания и чего-то ещё, чего она не могла разобрать. Может быть, сожаления. Его тяжёлые шаги гулко отдавались на лестнице, затем хлопнула дверь наверху, и дом содрогнулся. Молли повернулась к Гермионе, и её лицо, обычно такое тёплое и приветливое, лицо, которое встречало Гермиону с улыбкой сотни раз, сейчас гневно смотрело на нее. — Гермиона, дорогая, – начала она, и слово "дорогая" прозвучало почти саркастически, с горечью, которая резала острее любого ножа. — Чтобы ты сейчас не сказала, я ни во что не поверю. Беллатрикс Лестрейндж далеко не жертва. Она не заблудшая душа, которую можно спасти добротой и терпением. Эта женщина убивала людей. И делала она это с удовольствием. Не из страха. Не из принуждения. Из удовольствия. Молли смотрела на неё в упор, в глазах её стояли слёзы. Еще одно слово, и они бы потекли. — И ты, умная девочка, которую я любила как родную, вытащила её на свободу. Из жалости? Из принципа? Из-за чего, Гермиона? Гермиона почувствовала, как что-то сжимается у неё в горле. Но Молли не замечала ничего вокруг. Слова её лились без остановки, не оставляя Гермионе ни единой паузы. — Ты решила, что знаешь лучше. Что видишь что-то, чего не видим мы. Что у тебя есть причина, которая перевешивает всё остальное... А ведь я приняла тебя в свой дом, – сказала вдруг она тихо, и тишина эта оказалась страшнее любого крика. — Я любила тебя как дочь. Беспокоилась о тебе, молилась за тебя, радовалась твоим успехам. И вот как ты отплатила мне?  — Это не так, миссис Уизли – начала Гермиона, чувствуя, как слёзы подступают к её собственным глазам, жгут, требуя выхода. — Пожалуй, с меня достаточно, – оборвала её Молли. Она выпрямилась, вытерла руки о фартук. Жест, который Гермиона видела тысячу раз, обычно перед тем, как миссис Уизли подавала ужин. Но сейчас в нём читалась окончательность. — Я думаю, Гермиона, что тебе пока лучше не появляться здесь. Слова упали в тишину кухни как камни в воду, создавая круги, которые расходились всё шире и шире. — Молли.. – попытался вмешаться Артур, но жена подняла руку, останавливая его.  — Нет, Артур. Я не могу. Не сейчас. – Молли посмотрела на Гермиону, и в её взгляде читалась такая боль, что у Гермионы перехватило дыхание. Боль матери, которая видит, как рушится её семья. — Может быть, когда-нибудь я смогу понять, но не сегодня. Не сейчас, когда раны ещё не зажили. Она повернулась к плите, давая понять, что разговор окончен. Артур посмотрел на Гермиону взглядом полным сочувствия, и всё же в нём, за этим сочувствием, было молчаливое согласие с женой. — Прости, дорогая, – сказал он вполголоса, надевая очки обратно. — Но Молли права. Нам всем нужно время. Слишком многое произошло слишком быстро. Гермиона стояла, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. Дом, который был её убежищем, семья, которая приняла её – всё это исчезало, уплывало сквозь пальцы, как песок. Она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие, застревал где-то в горле. — Хорошо. – прошептала она, хотя голос предательски дрожал. — Тогда.. я пойду. Она наклонилась за сумкой, и Гарри тут же шагнул к ней. Рука легла на её плечо, тёплая и твёрдая. — Гермиона, подожди, – окликнул её Гарри, но она лишь покачала головой, так и не подняв взгляда. — Всё в порядке, Гарри. – улыбка вышла жалкой. Губы дрожали, отказываясь притворяться. — Спасибо, что поддержал. Джинни тоже подошла, взяв Гермиону за руку. Её теплые пальцы ободряюще сжали руку. — Я не понимаю всего, но я знаю тебя. Знаю, что ты не поступила бы так без веской причины. Просто... просто дай нам время, хорошо? Гермиона кивнула, не доверяя своему голосу. Если она попытается говорить сейчас, то расплачется, и тогда не сможет остановиться. Она прошла через кухню, мимо Молли, которая так и стояла у плиты, не оборачиваясь. Спина женщины была напряжена, плечи вздрагивали в беззвучном плаче. Мимо Артура, который смотрел на неё с такой грустью и сожалением. К двери, которая вела из места, бывшего когда-то домом. На пороге она обернулась в последний раз, не в силах удержаться. Гарри и Джинни стояли, держась за руки, их силуэты сливались в один в мерцающем свете ламп. Артур положил руку на плечо Молли, склонил голову к её волосам, что-то прошептал. Где-то наверху слышались тяжёлые шаги Рона, который ходил по комнате, не в силах успокоиться. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, но для Гермионы он прозвучал как выстрел, эхом отдавшийся в груди. Только сейчас она по-настоящему осознала всю глубину своего одиночества и беспомощности. Семьи больше нет. Репутация уничтожена.  Она провела дрожащими ладонями по лицу, ощутив прикосновение прохладного металла. Кольцо. У нее не осталось ровным счётом ничего, кроме этого кольца и Лестрейндж. Той самой, что своими выходками когда-нибудь точно сживёт её со свету. Слёзы текли по щекам, горячие и горькие, смешиваясь с холодным ночным воздухом. Она плакала о потерянной семье, о разрушенной дружбе, о цене выбора, который сама же сделала. Плакала беззвучно, зажав кулак в рот, чтобы не закричать. Но даже сквозь слёзы, даже сквозь боль, которая разрывала грудь, Гермиона знала одно: она сделала правильный выбор. Беллатрикс заслуживала шанса. Правда заслуживала того, чтобы быть рассказанной. Даже если эта правда стоила ей всего. Гермиона достала палочку, готовясь к аппарации. Но прежде чем исчезнуть, девушка бросила последний взгляд на Нору, точно прощаясь с прежней жизнью. Затем глубоко вздохнула, и мир схлопнулся вокруг неё, унося прочь.

***

Камин в гостиной Малфой Мэнора потрескивал, разбрасывая по потолку призрачные тени. Драко сидел в своём любимом кресле: высоком, с резными подлокотниками и чуть потёртой кожей, и задумчиво вертел в пальцах шахматную пешку. Делая вид, что обдумывает очередной ход, хотя на самом деле пытался вытолкнуть из головы мысли о том, что сейчас происходит в доме Грейнджер. Он понятия не имел ни о каком «покрове невинности» и только гадал, где Гермиона могла отыскать такой древний ритуал. Блейз лениво водил пальцем по краю бокала с вином и наблюдал за другом: — Ты собираешься ходить сегодня? – с улыбкой спросил Блейз, не отрывая взгляда от огня. — Или просто эстетствуешь над страданиями своих фигур? — Я размышляю, Забини. – ответил Драко с деланным достоинством, чуть приподняв подбородок. — В отличии от некоторых, предпочитаю стратегию импульсу.  Забини развалился в кресле, лениво прокручивая белого ферзя между пальцами. Он с усмешкой наблюдал, как Драко уже пятую минуту не двигает ни одной фигурой. — Так твоя стратегия заключается в том, чтобы тянуть время, пока противник не уснет? – заметил он.  — Не всем же играть в блиц, как тебе. – в тон ответил Драко. — Напомнить, когда ты в последний раз выигрывал? По-моему, это было на втором курсе. И то, потому что ты отвлек меня рассказом о новом ухажере своей матушки.  Блейз театрально всплеснул руками. — Я то думал ты умеешь совмещать светские беседы и партию в шахматы. — Светские беседы? После всех твоих историй про семейные ужины Забини, мне кажется, что я вырос в монастыре. – парировал Драко, наконец делая ход. С интересом взглянув на доску, Блейз прищурился. — Не завидуй моим ужинам. Лучше следи за своими пешками, они просят о пощаде уже минут десять. — Пусть терпят. – отозвался Драко. — Терпение – благородное качество.  На что Блейз покачал головой. — Только не в шахматах. В комнате повисла теплая тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем массивных напольных часов и редким потрескиванием пламени в камине. Драко задумчиво водил пальцем по краю доски, изредка бросая короткие реплики в сторону Блейза, который, развалившись в кресле, с ленивым интересом следил за игрой. В этом уединенном уголке Малфой Мэнора было так спокойно, что казалось, будто весь остальной мир остался где-то за пределами этих стен, за тяжелыми шторами и витражными окнами. В этот момент тишину разорвал резкий скрип массивных входных дверей. Звук эхом прокатился по коридорам особняка, заставив обоих мужчин насторожиться. В следующую секунду в комнату буквально влетела Гермиона Грейнджер. Ее волосы были растрепаны, щеки пылали пятнами, а по лицу непрерывно текли слезы. Драко медленно поднял голову от шахматной доски. Взгляд слизеринца сперва отразил удивление, а затем сменился тревогой. Он резко встал, и любимое кресло с неприятным скрипом отъехало по мраморному полу назад. Блейз, обернувшись через плечо, с аналитической точностью оценил ситуацию: взгляд задержался на Гермионе чуть дольше обычного, будто пытаясь вычислить причину состояния гриффиндорки по мельчайшим деталям: дрожащим рукам, красным глазам, сорванному дыханию. Блейз метнул на Драко полный непонимания, но и немой поддержки взгляд: мол, «Ну, удачи» и без лишних слов направился к камину. Забини взял горсть летучего пороха с каминной полки и бросил в огонь; зеленое пламя взметнулось вверх, отражаясь в темных глазах. Через миг он исчез в вихре пламени, оставив за собой только легкий запах полыни и дыма. Малфой подошел к Гермионе медленно, как будто боясь спугнуть. Он осторожно положил руки ей на плечи: прикосновение было едва ощутимым, но в нем чувствовалась вся сдержанная забота. Брови на переносице сошлись в сочувствии: смотря на нее так, как не смотрел ни на кого другого, с пониманием и терпением. — Гермиона… Ты как? Беллатрикс что-то сделала? В его голосе не было ни тени осуждения – только искреннее беспокойство. Он не давил на нее вопросами, не требовал объяснений. Не спрашивал, где она достала трактат о древнем ритуале или зачем вообще взяла под опеку Беллатрикс.  Понимал, что даже самый сердобольный человек едва ли стал бы добровольно связывать себя узами с тем, кто натворил столько бед… Даже если бы отчаянно хотел кого-то спасти. Гермиона судорожно всхлипнула и попыталась вытереть слезы ладонью, но тут же новые капли проступили на щеках. — Мне хотелось объясниться перед семьей Уизли… – начала она захлебываясь слезами и запинаясь на каждом слове. — Я хотела… чтобы они поняли: Беллатрикс тоже заслуживает второго шанса… какой бы плохой она ни была… Они даже слушать не стали… сказали… чтобы я у них больше не появлялась… Услышав фамилию Уизли, Драко невольно скривился. Малфой никогда не считал семейку рыжих ровней себе, сомневаясь в их умственных способностях. Аккуратно обняв ее за плечи, прижал к себе; позволяя Гермионе содрагаться рыданиями на его груди. Он чувствовал дрожь подруги всем своим телом, сейчас девушка казалась такой маленькой и хрупкой рядом с ним. — Гермиона… – почти нежно сказал Драко. Его голос был необычайно мягким для того, кто привык говорить сарказмом и уколами. — Иногда людям проще ненавидеть. Проще держаться за старую боль, нежели пытаться понять другого. Малфой медленно провел рукой по ее волосам. Гермиона все еще дрожала в его объятиях, а пальцы сжимались на рукаве его рубашки. Затем блондин медленно отстранился от Гермионы, задержав взгляд на её лице. Осторожно, почти невесомо, он взял её за руку и усадил на диван возле камина. Пламя отбрасывало на стены длинные тени, комната наполнилась мягким золотистым светом. — Сейчас вернусь – произнес он, направляясь на кухню. Спустя несколько минут Драко появился вновь, держа в руках бутылку огневиски и два стакана. Устроившись напротив девушки, Малфой разлил янтарный напиток по бокалам и один из них протянул ей. Гермиона взяла стакан обеими руками, будто надеясь согреться не только снаружи, но и изнутри. Драко заметил синеющие пятна на её запястьях, свежие следы чьих-то пальцев. Его лицо помрачнело. — Кто это сделал? Опустив глаза, Грейнджер сделала глоток огневиски. Напиток обжёг горло, заставив её закашляться, но она не ответила сразу. Потом, тихо, почти шёпотом она произнесла: — Рон.. В комнате повисла тяжёлая тишина. Драко так сильно сжал свой стакан, что тот едва не лопнул, готовый рассыпаться на тысячи мелких осколков. Как этот трусливый мальчишка, что всегда прятался за спинами других, посмел прикоснуться к Гермионе?  — Знаешь, – вдруг произнес он, делая первый глоток. — У тролля и то мозгов побольше, чем у этого придурка. Чего только стоит момент, когда Уизел пытался заколдовать слизняков. Гермиона не смогла сдержать легкой улыбки.  — Драко, – сказала она укоризненно — Прошу, не начинай. — Предпочитаю правду без прикрас. – парировал он, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Кстати, как там моя тетушка поживает?  — Без сцен пока не обходится. – девушка опустила глаза, сделав ещё один глоток огневиски. Тёплый огонь напитка разлился по телу, и напряжение в плечах медленно начало отпускать. — Утром отказалась завтракать с таким видом, будто я ей предложила блевательный батончик. Не меньше.  — Похоже на неё. – заметил парень с легкой иронией — Удивительно, как ты все ещё держишься.  Гермиона задумчиво покрутила стакан в руках, глядя сквозь янтарную жидкость куда-то вглубь себя.   — Иногда мне кажется, что я и не держусь вовсе. Бывают дни, когда я мечтаю просто исчезнуть. Сбежать куда-нибудь подальше от всех этих ожиданий, бесконечных разговоров и проблем. Исчезнуть хотя бы на день или два. Просто перестать существовать для мира и дать себе передохнуть. Драко чуть подался вперёд, его глаза внимательно изучали лицо Гермионы. Он понизил голос до почти заговорщеского шёпота:   — Что ж, готов стать твоим соучастником в побеге. Куда угодно, даже если это будет самый унылый маггловский паб на окраине Лондона. – Драко скорчил рожицу, изображая мученическое выражение, но в глазах плясали тёплые искорки. — Можем сбежать в шале моего отца у подножия альпийских гор. Там никто нас не достанет. Будем пить горячий шоколад у камина, гулять по лесу и просто дышать свежим воздухом.   Гермиона чуть приподняла бровь, сдерживая улыбку.  — Звучит заманчиво, конечно. Уверен, что твой отец не устроит нам внезапный визит? Не думаю, что готова к такому… отдыху. — Поверь, Люциус сейчас слишком занят обустройством нового особняка в Ницце. – Драко театрально закатил глаза. — Он не заметит, если мы там побудем какое-то время. А если и заметит, скажу, что был на важной встрече с французскими инвесторами.  — Значит, ты готов лгать ради меня? Вот это да, Малфой. Неужели гриффиндорское безрассудство настолько заразительно?  — Не преувеличивай, Грейнджер, – Драко сделал вид, что оскорблён. — И уж тем более никому не рассказывай. Моя репутация может не выдержать такого удара.  Они оба рассмеялись, и Грейнджер впервые за долгое время ощутила облегчение. Гермиона первой пришла в себя, аккуратно заправив выбившуюся прядь за ухо. — Я подумаю над твоим предложением, Драко. Правда. Но.. – она замялась. — Мне нужно вернуться домой. Не хотелось бы оставлять Беллатрикс в неведении. На секунду задумавшись, Драко с легкой улыбкой предложил:  — Тогда будем считать это приглашением с открытой датой. Когда решишься – дай знать. Ради такого случая даже совещания в Министерстве отменю, честное слово.  Гермиона рассмеялась чуть громче, чем собиралась.  — Ты неисправим. Но спасибо тебе. Иногда мне кажется, что только с тобой я могу позволить себе быть настоящей. Без всяких ролей и ожиданий.  Они еще немного посидели в теплом свете камина, слушая потрескивание поленьев и молча наслаждаясь редким покоем. Потом Гермиона поднялась, поправляя мантию. — Мне правда пора. Обязательно дам тебе знать, когда надумаю сбежать.  Драко усмехнулся, вставая вслед за ней и протягивая ей шарф. Девушка улыбнулась, принимая его из рук. — До встречи, Грейнджер. — До встречи, Малфой.