Лейтенант Вашингтон

Личные сумятицы

На следующий день база была похожа на растревоженный улей: ремонтировали повреждения, перегоняли технику для починки. И хоронили погибших. Капеллан проводил службу прямо у кромки леса, где наспех разбили временное кладбище. Америка присутствовал, казалось, абсолютно везде, даже там, где в качестве полковника был лишним. Эмили наблюдала, как он превозмогает физическую усталость и опустошающую сумятицу в душе. Она понимала его чувства; точнее, предполагала, исходя из его рассказов в прошлом и исходя из собственного опыта связи со своей территорией. Она кричала о каждой невинной жизни, оборванной в ночь, когда Вашингтон горел. Страдания Америки, хоть и скрываемые, даже вдали от своей земли, но в окружении своих людей, были масштабными и разбивающими сердце. Сердце Эмили тоже болело. Америка не подходил к ней, не искал её общества ещё несколько дней, пока все восстановительные задачи не были улажены. Он нашёл её, когда она чистила свой пистолет, сидя на ящике из-под патронов у ангара. Эмили нравились механические движения, особенно когда нужно было залатать душевные раны. Она подняла голову в его сторону, заслышав знакомую поступь. Вид у него был измождённый. Раньше она знала, как утешить его, но сейчас попросту не имела такого права. Не тогда, когда ещё одна причина его сумятиц, возможно, она сама. — Добрый вечер, полковник, — Эмили встала, откладывая пистолет. — Добрый, лейтенант. Сиди, — Америка разрешил ей не соблюдать формальности, сам присел на рядом стоящий ящик. Закурил сигарету. Эмили не посмела смотреть на него — хоть времена и изменились, она не могла отказаться от привычки вести себя почтительно, когда этого требовал её моральный компас. К тому же, их общение прервалось в начале 19-го века, такое поведение и порядки она рядом с ним и помнила, потому было сложно перестроиться. Но Америка, кажется, был более-менее открыт к диалогу. — Тогда, — наконец заговорил он спустя пару затяжек, — я вёл себя странно? — Вы упоминали дым и огонь, что нормально для артобстрела. Потом чуть не бросились под снаряды, что тоже нормально — для командира. — Но ты остановила, — хмыкнул он, глядя в темноту вечера. — Почему тогда говоришь, что это нормально? Испугалась? Эмили изо всех сил старалась не думать об этом вопросе как о чём-то личном. Испугалась за него больше, чем за себя, и, как ей думалось, пугаться придётся ещё не раз не только в рамках этой войны, но и всей последующей жизни. — Меня испугали немецкие снаряды, — выкрутилась она. — Это базовый инстинкт выживания. Америка помолчал немного, и Эмили поняла по этой тишине, что он не верит. — Рядом с тобой парня разорвало в клочья. А ты — просто испугалась. Лёд пробежал по спине, и она его проигнорировала. — Мне повезло, полковник. Благодаря тому, что вы мне помогли. Вашингтон надеялась, что уж это убедит его не ворошить эту рану. Что можно было разглядеть ночью и под обстрелом? В копилку его подозрений с пугающей интенсивностью прибывали всё новые и новые детали, а Эмили только и оставалось, что притворяться, что Америка сам себе придумывает призраков и загадки. Собственные ужимки горчили в груди, но пока Эмили не могла придумать ничего лучше, чем действовать по ситуации. Многое зависело и от Джонса: он мог как устроить ей ад из проверок, так и умилостивить принятием. Первый вариант был самым ожидаемым и вероятным. — Скажи, — внезапно он сменил тему. — Мы встречались раньше? Липкое чувство сдавило ей горло, в голове вспыхнуло белым шумом. — Возможно. Если вы посещали те же лётные школы и колледж, что и я. — Эмили лукавила, чтобы выйти невредимой из этого вопроса. Делала упор на «бытность человеком» с жизненным циклом «школа-колледж-армия», и включала Америку в этот цикл, чтобы он думал, что она обычная и его тоже считает таковым. — Похоже, мы одного возраста. Могли видеться на практике. — Я старше, чем кажусь, — Америка выдохнул сигаретный дым. Эмили смолчала, понимая смысл сказанного очень хорошо. — Твоя семья… они из Вирджинии? «И да, и нет». — Не знаю, полковник, — Эмили крутилась, как могла. — У меня нет семьи. — А сама ты откуда? — Из Вашингтона. — Занятно, что твоя фамилия совпадает с названием города. — Возможно, никто не хотел заморачиваться из-за сиротки. Так и прижилось. Америку, едва различимо по языку тела, смутил её ответ. Эмили знала, что при первой (настоящей первой) встрече Альфред принял её за сироту, которую удочерил президент Вашингтон, дав ей кров и свою фамилию. Эмили сыплется на каждом вопросе, требующем конкретного ответа, потому что это её базовая настройка — не врать своему возлюбленному государству. Она может только лукавить, недоговаривать и изворачиваться, или тогда уж вообще молчать. Но если он спросит прямо, кто она такая, что прикажете делать? Правда была бомбой, которая разнесёт на куски не только его память, но и человека, которым он стал, — этого жёсткого усталого солдата, который в глубине души был всё так же болезненно восприимчив и раним. — Ты хоть знаешь, откуда ты, — Америка закончил курить сигарету и раздавил окурок сапогом. — Я же… будто отовсюду и ниоткуда. Если бы Эмили не понимала смысла фразы, она бы выспросила, что он имеет в виду, или хотя бы физически выдала озадаченность. Лейтенант этого не сделала, она вся будто превратилась в статую. Америка это заметил и решил: он будет копать дальше. Эта Вашингтон сплошь покрыта белыми пятнами, как выцветшая фотоплёнка. Она врёт, что они не встречались. Для воплощения страны не бывает случайных встреч, каждый человек, принадлежащий ему по рождению и гражданству, важен. Америка помнит некоторых, которые оставили след в истории нации или в его сердце. Он помнит — они уходят. Но здесь ситуация была иная: она пришла — он не помнит. Если сам Америка даже не помнит об этой встрече, то что могло такого случиться, и главное — когда? — Если вы не возражаете, я бы не хотела обсуждать эту тему, — тихо выдохнула Эмили свою просьбу. — Я тебя понял, лейтенант. Извини. Завтра в шесть брифинг. Увидимся утром.

***

Расследование Альфреда началось тихо, как и всё, что он делал с истинной решимостью и смекалкой. Поздними вечерами в своей палатке, при свете карманного фонарика, пока снаружи барабанил дождь по брезенту, он просматривал её личное дело — тонкая папочка, на самом деле. Изворачиваться в поисках информации (или убеждения в её отсутствии) действительно приходилось — легенда у Вашингтон была хороша: сирота — вообще ни единой родной души, а соответственно и истории, которую можно проверить; документы, фотографии и ещё какие-либо свидетельства её жизни сгорели в трагичном пожаре — тоже очень удобно, но опять же без подробностей. Все её бумажки выглядели идеальными, и это ломало Альфреду мозг несостыковками, которые он замечал за Эмили лично. Манёвры. Быстро заживающие раны (и она их прячет — он замечал раз или два). Почти не ест и не спит, но бодро таскает тяжёлые детали своего самолёта (и часто возится с ним сама под покровом ночи). Америка мог посылать её в самое пекло на разведку, мог посылать в ночи, мог приказать два вылета подряд — и она возвращалась, изображая усталость до «человеческой». Он видел много женщин за века — а американские женщины синоним выносливости и силы, бесспорно, — а ещё он видел воплощения стран-женщин, и Эмили… больше походила на вторую категорию? В ней не чувствовался масштаб, и он знал в лицо все страны, включая даже столицы крупных держав… Тогда кто же она такая? Америка проверял Эмили сразу же, как в голову приходил вопрос, надеясь застать врасплох. Но, похоже, она собралась с духом и будто репетировала ответы, зная наперёд любой его выпад. Как-то раз Альфред спросил, летала ли она над Потомаком или Чесапикским заливом, проверяя реакцию на географию, — она отвертелась, сказав, что полёты над Сеной или Ла-Маншем имеют те же принципы, нет нужды для беспокойства. В другой раз он спросил, куда делся колледж, который Эмили указала в послужной анкете, ведь Америка, наводя справки, не нашёл его среди действующих, — а она ответила, что он сгорел в тридцать восьмом году, но копии диплома у неё, к счастью, сохранились в других инстанциях. Скрепя зубами, он перепроверил — и что ж, такой колледж действительно существовал, но как же опять сподручно всё оказалось, словно она прикрепила к своей жизни удобный эпизод. На брифингах Америка наблюдал за ней, и знал, что она знает об этом наблюдении. На совместных вылетах он следил за каждым её движением, вдруг выдаст ещё какое-то неуместное знание или умение? Дни шли, но ничего такого больше не случалось. Почему он не мог спросить прямо? Во-первых, боялся, что мог всё перемудрить, обвинить невинную девушку и выдать себя — не стоит обычным людям знать о концепции воплощений. Во-вторых, Вашингтон могла быть просто-напросто прекрасной шпионкой, сбивающей его с толку двусмысленной биографией, и тут уже будет не важно, чьё-то воплощение она или обычный человек. Но это были доводы разума, логичные размышления. Другой стороной этой медали были его чувства, и к чувствам он тоже прислушивался, иначе бы был просто живым, но бездушным символом. Эмили вызывала чувства. Альфред признавал это, даже учитывая всю неуместность. Несгибаемая под тяготами. Печальная в одиночестве. Великолепная за штурвалом. Загадка. Взгляд, который он будто уже видел, но не знал, где. Красивая и дышущая даже после изматывающих операций, колкая на язык так филигранно, что могла бы выступать от лица президента, и никто бы не подумал, что за простыми словами может крыться оскорбление. Если Вашингтон человек, то такие личности — большая редкость. Если она чьё-то воплощение, то как же она тогда одинока и потеряна. Её ложь, возможно, гарант выживания, понимал Америка. Он мог бы предложить помощь, хотя бы работу и кров после войны, и гарантию безопасности из солидарности — она американка, он чувствовал укол ответственности. Дойдя до этого вывода — что Эмили просто хочет выжить и потому врёт на каждом шагу, — Америка слегка умерил свой пыл. Но главная её ложь — почему она не говорит прямо, что они были знакомы раньше, — всё ещё не оставляла его в покое. Это были уже не «базовые инстинкты выживания», это было личным, и касалось его напрямую.

***

Разведка в секторе «Гамма» — так в штабных документах обозначался лесной массив к западу от Рамбуйе, прямая дорога на Париж. Союзники готовили наступление на осаждённую столицу, и командованию нужны были свежие данные о немецких позициях в этом квадрате. Операция была обманчиво-спокойной с самого начала. Облачность была сплошной, видимость — почти нулевой. Не повезло с погодой, но этот вылет откладывать было нельзя. Если противник и появится, он будет в тех же условиях. Звено Эмили шло на низкой высоте, почти повторяя изгибы местности; истребители во главе с «Тандерболтом» прикрывали разведчиков сзади и выше. В эфире было тихо, только скупые доклады ведомых иногда хрустели с небольшими помехами. И тут в наушники прорвался хаос — из белой пелены перед звеном вынырнуло несколько силуэтов. Немецкие разведчики, «Фокке-Вульфы», шли встречным курсом. Звено разлетелось врассыпную, настраиваясь на бой. Эмили была ведущей звена, Америка возложил на неё эту честь; как ведущая она была обязана вести и защищать своих пилотов. На чистом инстинкте и злости от неожиданности данной встречи, Эмили заложила такой крутой вираж, что крылья «Спитфайра» затрещали, а в эфире заорали пилоты; однако ж тактика этой сумасшедшей была уже известна врагу, поэтому сбить с толку, как на прошлых одиночных вылетах, у неё не вышло. «Чёрт. Умные твари, — против воли вырвалось у неё вслух. — Тогда план "Б"». Что за план «Б» у безумной Вашингтон, в звене могли только догадываться. «Вашингтон!» — голос Америки прогремел в наушниках. Он догадался. Эмили уже заходила в новый вираж, чтобы наброситься на вражеских разведчиков и увести удар от ведомых на себя, как Америка приказал ей отступить: «Банши-ведущий, уходи вниз! Я беру их на себя!» — закричал он, и его «Тандерболт» пронёсся над её самолётом, врезаясь в строй немцев, словно разъярённый бык. Эмили даже не успела сообразить, хочет ли спорить. Она бы справилась с какими-то разведчиками, но послушно увела самолёт в сторону, пилоты потянулись за ней. Группа истребителей следовала за Америкой, повторяя его ярость; излишнюю ярость, как думалось Эмили, для простого противника и незапланированного боя. Через минуту-другую канонада отгремела, всё было кончено. Какие-то «Фокке-Вульфы» с дымом из всех щелей повалились вниз, парочка ретировалась в облака. «Враг уничтожен. Возвращаемся на базу», — Америка тяжело дышал, словно пробежал марафон. Учитывая его ярость, это казалось самым удачным сравнением. Обратный путь прошёл в тишине. Когда Эмили заглушила мотор в ангаре и открыла кабину, она чётко осознала, что очень бы хотела отвесить Америке подзатыльник за его эмоциональный всплеск. Слава богу, им попались лишь разведчики, а если бы в облаках или за холмами скрывались истребители? Полковник мог подставить всех под удар, оставить звено без прикрытия, мстя неясно за что! Но Америка уже ждал её внизу, бледный, как полотно, и атаковал первым. — Какого хрена ты полезла, Вашингтон? От его тона передёрнуло на миг, но Эмили была и без того зла, чтобы обращать внимание. — Если позволите, вопрос встречный, полковник, — строго выплюнула она. — Зачем ставить ведущей звена и отнимать мою работу? — Если под работой ты понимаешь самоубийство, то слава богу, что я был там, — он метался взглядом по её лицу, ища хоть каплю осознания неправоты. Но, конечно, эта дерзкая лётчица считала, что в небе она во всём права. — Настолько жизнь не дорога? — Мне нужно было спасать свою жизнь и бросить пилотов? Или приказать позорно отступать? При всём уважении, полковник, это были всего лишь разведчики. — Ты не понимаешь… — Америка сам изумился, что сказал эту банальную фразу, его дыхание перехватило. — Чего не понимаю? — не давала передышки Эмили. — Обновились должностные инструкции, а до меня не донесли? Америка прикрыл глаза, переводя вздох. Невозможная. Да и он сам хорош. Он любил устраивать сцены, но не такие, где не мог выйти победителем. Эмили не даст ему сейчас ни шанса. Подчинённые в ангаре притихли, механики и прочий персонал глядели на развернувшийся краткий, но эмоциональный разговор. Альфред не знал, как закончить, пока голова бурлит от нервов, потому резко бросил на неё разочарованный взгляд и быстрыми шагами направился к выходу. Эмили заметила, как он сжал кулаки, услышала громкий скрежет, а затем и тяжёлый хлопок дверей ангара. Что на него нашло? Не он ли с самого начала говорил, что она «ценный актив» и расходный материал? Не он ли душу из неё вытрясал, отправляя на сложные задания пачками? Эмили сама была потеряна в обиде, чтобы догадываться о причинах его поведения. Уже к вечеру по базе поползли слухи о том, как полковник Джонс практически в одиночку разнёс группу «Фокке-Вульфов», стоило только Вашингтон пойти на риск прямой стычки. О том, как яростно он сражался и как пристал к ней с разносом, стоило ногам коснуться твёрдой земли. Слухи могли разрастись до неприличных без присмотра, но Альфред позволил этой версии событий устояться. Не стал ничего отрицать или объяснять. И поздно ночью, когда Эмили пыталась отвлечься от случившегося, читая рапорт, полог её палатки приоткрылся. В проёме стоял Америка, без своей фирменной куртки, в простой гимнастёрке. Воздух донёс от него запах бурбона и сигарет. Кажется, он был пьян, и Эмили это напрягло. — Болтают, что я спас тебя, — тихо произнёс Америка, оставаясь на пороге. Эмили молчала. — Но это не так, да? Или так? Я запутался. Эмили оглядела его. Он был растерян, пристыжен, а ещё в его глазах угадывалась боль. Отчего ему больно? Как Америке — больно видеть, что его человек рискует? Или как Альфреду — больно от её поведения и упрямства? Сердце её сдавила тоска. — Кто ты? — так же тихо прозвучал его вопрос. — Бога ради, кто ты на самом деле? — О чём вы, полковник? — унимая дрожь, сказала Эмили. Нужно отвести его от догадок, его душе уже не спокойно, и это только её вина. — Я лейтенант Эмили Вашингтон. — Нет… нет, не это… — он покачал головой, опустив взгляд. Слова не ложились на язык, и сам он сильно вымотался. В Эмили он увидел стену — не скажет. Не доверяет или боится, или ещё какая причина… думать было сложно. С Эмили было сложно. Вздохнув, Америка развернулся и ушёл с поникшими плечами, словно на него взвалили какую-то новую ношу поверх той, которую он и так несёт как воплощение нации. Личные сумятицы. Разрывающееся сердце. Эмили в ту ночь не спала.