Лейтенант Вашингтон

Первые встречи

Осень 1790 года. Вирджиния. Поместье Маунт-Вернон. Америка прибыл в поместье к Джорджу Вашингтону осенью, когда тот восстанавливал силы и здоровье после первого года своего президентства. Старик Джордж, которого Америка считал «отцом» нации, был загадочен в своих коротких сухих письмах, начиная примерно с июля. После принятия «Закона о местопребывании» от 16 июля (который Америка расцеловал, не удержавшись) президента стало редко возможным увидеть в Нью-Йорке или Филадельфии. Конечно, он продолжал вести активные переписки с Гамильтоном, Джефферсоном и другими членами Конгресса, а также отвечал на каждое из многочисленных многосложных писем самого Америки. Но только тот единственный и страдал от недосказанности и шифрованных загадок; остальные пожимали плечами и наказывали юной нации заниматься государственными делами. Названная юная нация не любил, когда от него что-то скрывают. К тому же, он не любил споров в центральном мозге своего правительственного аппарата, а к осени это были уже практически драки, если выражаться метафорически. Все вокруг спорили о границах нового Федерального округа, который не будет принадлежать ни Северу, ни Югу — будет принадлежать лишь ему, Альфреду Ф. Джонсу. Говорили, что этот округ будет его домом, официальным и более не оспариваемым при смене мнений. Америке порой было смешно, если бы не головная боль от охрипших криков политиков, — и без того за него часто решали, где и как ему жить. С августа Конгресс объявил «перерыв» в склоках, а президент сам вызвался инспектировать места, где будет находиться столица, чьё «свидетельство о рождении» уже было подписано. И вот Америка прибыл в поместье Маунт-Вернон, выпросив приглашение, как взрослый благопристойный джентльмен. Было относительно тепло для осени; возможно, из-за болот, что окружали реку Потомак не так уж далеко от дома президента. Джордж и Марта Вашингтоны встретили Америку радушно, накормили жареной дичью и позволили поиграть с собаками во дворе. Пока солнце было в зените, а Альфред не утомился окончательно (путешествие смягчил полноценный экипаж), президент повёл его на прогулку вдоль берега реки. Запахи воды, влажной земли и опавшей уже листвы освежали голову Америке, дарили покой и расслабление после душного, во всех смыслах, Нью-Йорка. От восторга немного отдохнуть от политических баталий, юноша шёл пружинистой походкой, его короткий хвостик у шеи подпрыгивал в такт шагам. Джордж же двигался статно и величественно, казалось, прицельно ведя куда-то своего «сына». Америка громко и заливисто вёл монолог (хотя надеялся на диалог) о последних событиях. Президент скупо, но благодушно улыбался своей нации. — …и я абсолютно уверен, мистер президент, что это будет идеальное место! — живо жестикулируя, говорил он. — Прямо здесь, на границе Севера и Юга. Символично, практично и никто не будет спорить о преференциях! Только болота эти… словно грудь сдавливают. Но мы уже размышляем над дренажными системами! Америка уже представлял, как будет выглядеть его будущий дом — величественно, с широкими дышащими проспектами и функциональными большими зданиями. Если уж за него выбирают, где будет биться пульс страны, то обставит он столицу по своему вкусу. Джордж это понимал и внимал его рассказам, не перебивая. За время прогулки Америка слегка забылся, зачем вообще напросился на этот визит. Молчание президента было таким же многозначительным, как и загадочные намёки в его письмах. «Я не ошибся с выбором территории». «Отсутствую по деликатным обстоятельствам». «В поместье требуется моё присутствие и забота о крайне важных деталях». — Я хотел спросить, сэр, — Америка оглядывал илистый каменистый берег в окружении ив, подставляя лицо под приятный прохладный ветер. — О чём вы говорили в своих письмах? От вас редко услышишь о «семейных обстоятельствах». — Высокоточное определение, мистер Джонс, — Вашингтон называл его всегда так, по-человечески и почтительно, чтобы Америка не думал, что в нём видят сугубо воплощение нации, а не личность. — Обстоятельства и в самом деле семейные. Не отставайте. Президент поторопил юношу за собой, и Америка не отставал — широкие шаги старика ему, подросшей и ныне самостоятельной стране, были нипочём. Вашингтон меж тем продолжил свой рассказ. — Вероятно, в Конгрессе считают, что я преисполнился мистицизмом, надышавшись болотами, — юмор Джорджа был сухим и редко угадываемым. — И я бы таковым себя счёл, если бы своими глазами не увидел, что Господь благословляет эти больные земли. На берегу, на краю неширокого кедрового причала, который построили местные, сидела девочка, не старше пяти лет, спокойная и чахлая, даже болезненная. Волосы цвета пшеницы убраны в косы, простое тёплое платье было слегка грязным по подолу. Она наблюдала за мерными переливами волн и игрой солнечных зайчиков на воде. Приближающиеся шаги и голоса заставили её отвлечься от своего занятия. Президента девочка узнала сразу, а вот идущий рядом с ним юноша был ей незнаком. Местные и люди из поместья так не одеваются; никто не выглядит так расслабленно рядом с «папой-Джорджем». Она встала со своего места. Что-то не так. Она никогда ещё не чувствовала такого любопытства к незнакомцам, только страх; к тому же, «папа» никогда до этого не приводил к ней гостей, кроме лекарей из Александрии. Шестое чувство забило тревогу, стоило президенту и юноше заметить её. Девочка сразу поняла, что гость этот не был обычным. Её захлестнуло осознание, что она видит существо, похожее на неё саму, только гораздо больше, гораздо могущественнее… Голова её закружилась, она попыталась сойти с причала на землю, но поскользнулась и с тихим всплеском рухнула в спокойные воды реки. — …«Закон о местопребывании», мистер Джонс. Когда его приняли… — Боже! Девочка! Америка среагировал мгновенно, бросившись к реке, находу снимая камзол и вылетая из своих ботинок. Вашингтон рвано вздохнул и поспешил следом. Девочка нашлась быстро и совершенно не сопротивлялась спасению; казалось, что она не сопротивлялась и водам реки, ласково развевавшим подол её платьишка и косички. Америка на миг изумился этой абсолютной покорности, подхватил ребёнка и выплыл на поверхность. Он усадил девочку на прибрежную траву и взглянул, наконец, на её лицо. Болезненная бледность и худоба, но глаза пронзительно голубые и такие же ошеломлённые, как, вероятно, и у него самого. Кого она ему напоминает?.. — Ты в порядке? Не напугалась? — откашлявшись, спросил Альфред девочку. Она не отвечала, не сводя с него взгляда. Президент подошёл к ним, накрывая девочку своим плащом. Выражение его лица было обеспокоенным, но не встревоженным. Всё обошлось, поэтому? Или Америка чего-то не понимает? — Я говорил тебе быть осторожной у воды, — строго произнёс Джордж, завязывая полы плаща и беря девочку на руки. Слова президента прошибли Альфреда дрожью. Так это «семейные обстоятельства», о которых тот хотел рассказать? Он удочерил сиротку? — Сэр, это..? — начал Америка, поднимаясь с колен. — Это мисс Эмили Вашингтон, — ответил президент. — Наречена этим именем за своё усердие к жизни, и носит мою фамилию, как отца этой нации. Альфред сглотнул. Что-то не так. Вашингтоны не принимали сироток на воспитание, им было довольно на старости лет своих племянников и собак. — Мистер Джонс, — вернул его внимание Джордж. — В день шестнадцатого июля я нашёл это дитя младенцем в сенях ив, на берегу реки. Взгляните, уже осень, а ей не дашь меньше пяти лет. — Что?.. — глухо переспросил Америка, хотя расслышал чёткий голос Вашингтона прекрасно. Даже привыкший к неожиданностям судьбы, разум Америки отказывался верить в такое… чудо. Он был молод по меркам воплощённых наций, просто не может быть, чтобы на его землях… родился кто-то ещё… — Альфред, — сказал его человеческое имя президент, как всегда звал его, когда озвучивал что-то важное и судьбоносное. — У меня есть все основания полагать, что эта больная земля, эта величественная река, сам Господь Бог одарили нас рождением этого дитя. Она как вы, сын мой. Воплощение будущего Федерального округа и сердце нашей молодой нации. Америка перестал чувствовать холод и тяжесть мокрых одежд. Голова кружилась и земля уходила из-под ног. Этого не может быть. Даже у старейших империй, как когда-то рассказывал Англия, из-за перипетий истории веками могла не появляться столица. Кто-то из них до сих пор живёт в одиночестве на своих землях. И Америка, молодой, неокрепший, разрозненный спорами, смог своими чаяниями и надеждами воплотить мечту в жизнь? Он не будет один в этом мире? Трепет, заплясавший по его венам, подкосил его колени, но он устоял. Он не испытывал такого с тех пор, как присутствовал при подписании Декларации независимости, а после и Конституции США… — Вы такой же, как я? Эмили, наконец, подала голос. Америка не выдержал и неверяще расплакался. Да, шокированно, но солнечно улыбался он, она такая же, как он. Он не будет один.

***

Север Франции, август 1944 год. Американский аэродром в нескольких милях от линии фронта. Эмили, которая была теперь, спустя сто пятьдесят четыре года со своего рождения, лейтенантом Эмили Вашингтон, сослали на чужую землю и чужую войну за то, что она осмеливалась занимать не своё место. То, что она в свои «двадцать пять» пилотировала «Спитфайр» в разведках сквозь шквалы зениток, то, что она уходила от «мессеров» над самой землёй, то, что она однажды посадила машину без капли горючего — на одной лишь злобе и интуиции, то, что она была чертовски хороша в кабине, здесь ничего не значило. И на этой базе, и на самой этой войне — никому не было дела до неудобств, усталости, и тем более — до достижений женщины. Это была злая, разочаровывающая шутка судьбы, отдалявшая Эмили от её истинной цели. Её считали угрозой, помехой, даже цирковым номером — чего только ни прочтёшь в многозначительных мужских взглядах. И не только во взглядах, но и в конкретных действиях: ей часто задерживали продвижение и поставки, вечно ставили последней в очередь на заправку… А теперь ещё и сплавили на Европейский фронт, передали, словно гранату с выдернутой чекой, будто здесь, во Франции, никто не догадается отказаться от известной за острый язык и безумную связь с самолётом солдатки. И кто же, позвольте спросить, этот герой, что возьмёт под своё крыло неудобную орлицу? И в одном из коридоров между палатками Эмили встретила этого «героя». Врезалась так, что папки с картами и секретными приказами вышибло из рук, бумаги разлетелись по пыльной земле. Её ботинки скользнули, но она устояла; его же нисколько не качнуло. Полковник ВВС США, Альфред Ф. Джонс собственной персоной, уставился на этот хаос у своих ног, затем поднял взгляд на Эмили. Его лицо выражало смесь наигранного ужаса и театрального недоверия. Сердце Эмили упало — первые встречи с Америкой всегда сопровождались взрывом эмоций. — Ну надо же, — протянул он специально громким голосом, чтобы привлечь зрителей. — Вот так, да? На полном серьёзе? Я, знаешь ли, готовился к переводу, думал, будет проблемный подкидыш, — он коротко хохотнул. — Но чтобы «милашка с пухлыми губками»? Это даже для меня сюрприз. Эмили выдержала его взгляд, не моргая. Америка не узнавал её. Не помнил. С годами, проведёнными в разлуке, Вашингтон пришла к выводу, что его забвение было благословением для него. Она не ожидала, что от его нынешнего дежурного тона ей будет так больно. — Чудесно, — полковник нагнулся, чтобы подобрать какой-то случайный лист, и картинно взмахнул им. — Потому что при планировании операции, от которой у любого мужика яйца стынут, мне не хватало только гламурной лётчицы. Эмили и на этот выпад смолчала. Любому другому зазнавшемуся вояке с подобным отсутствием субординации она бы сразу высказала пару ласковых эпитетов, но только не Америке. Тот сгрёб остальные бумаги в небрежную стопку. — Знаешь, как у нас это называют? — недобро усмехнулся он. — «Поднять боевой дух». Закидываем красивую девчонку — парни любуются. Америка сунул ей бумаги обратно в руки, улыбаясь одними губами, совершенно без тепла. Никогда подобная улыбка не была обращена на Эмили… Ей было больно теперь ещё и от унижения. Годы ожесточили ласкового дружелюбного юношу, каким она его помнила. — В Штатах, конечно, любят погорячее, но чтобы девушкам — бомбы таскать... — не унимался Америка. — Большие вопросики к командованию. Дай-ка угадаю, — он шагнул ближе к Эмили сказал уже тише: — Ты терпеть не можешь, когда тебя называют «милашкой». Мечтаешь о серьёзном отношении. Так? — Пауза. Затем полковник ухмыльнулся острее. — Тогда не врезайся в меня, милашка. Последнее слово ударило, словно пощёчина. Эмили даже не шелохнулась, и Америка это заметил. На долю секунды в его глазах мелькнуло раздражение — и пропало. Он картинно развёл руками, снова включив громкость для острастки. — Но мне-то что? Америке всегда достаётся самое интересное! — он ткнул себя в грудь с гордостью. — Меня зовут, когда другим страшно, значит, и тебя, ходячую бомбу, ко мне, — он подмигнул. — Всегда пожалуйста. Он отошёл на шаг, щёлкнув каблуками начищенных сапог. Эмили до сих пор не издала ни звука, не выдала ни одной своей эмоции. А Америка любит выводить на эмоции и крайне опасно огорчается, когда у него это не получается. Эту девчонку даже чужие взгляды не колышат? — Палатка штаба. Через десять минут. Опоздаешь — оставлю на земле навсегда. Его горделивый, самоуверенный уход приковал к Эмили ещё больше внимания сослуживцев. Лейтенант не просто рассыпала бумаги перед полковником — она его взбесила. Подчинённые знали, что Джонс ещё сдерживался, но взбешён он был так, что этой «милашке» все её предыдущие задания и вылеты покажутся детской прогулкой на карусели.