Лейтенант Вашингтон

Ценный актив

«Милашка с пухлыми губками». «Поднять боевой дух». Каждое из этих слов было раскалённой иголкой, вонзаемой под кожу. Голову жгло от вложенных смыслов, будто после удара чем-то тяжёлым, а ответные слова, так и не ставшие чем-то таким же обидным и ёмким, першили в горле. Эмили не посмела бы ответить. Даже после таких унижений она оправдывала Америку в своих мыслях. Смешная, шальная ирония судьбы. Эмили думала, что её отбросило в поисках на целый океан расстояния и ещё чёрт знает какие годы времени. А её, отправленную подальше от глаз доблестных мужчин с хрупким эго, занесло прямо в лапы жестокого орла, которого она и не надеялась здесь встретить. И он — Альфред Ф. Джонс, сам Америка в сапогах и лётной куртке, видел в ней лишь раздражающую проблему. Он, чей дух, чья громкая сущность была тем, за что (за кого) она в принципе сражалась… просто плюнул на всё, чего она достигла. Не так она ожидала возобновить отношения. Время до встречи в палатке Эмили посвятила складыванию бумаг по папкам. Листочек к листочку в нужном порядке, пока спину жгли взгляды зевак в надежде, что она прогнётся. Не прогнётся она; не сейчас, когда этот фейерверк в человечьем обличье только этого и ждёт. «Боевой дух», чёрт возьми. Да сам Америка и был ходячим, дышащим поднятием боевого духа. Эмили заметила, как солдаты смотрели на него и как позабавились, когда их бесстрашный герой нашёл новую игрушку. Это вызывало уважение в уголках сознания, где не припекала обида и унижение. В армии и не такого насмотришься. Эмили вошла в палатку для брифинга через девять с половиной минут, бесшумно раздвинув полог. Освещение было скудным, как и всё на этой базе, горела лишь пара керосиновых ламп. Америка стоял ко входу спиной, упираясь руками в стол и изучая пометки на большой карте. Тень Эмили заплясала на брезентовых стенах, извещая о её прибытии. — Тридцать секунд в запасе, — произнёс Америка, не оборачиваясь. — Уже достижение. Итак, Вашингтон, — взглянул он на неё через пару мгновений, уже без театрального раздражения, но и без дружелюбия. — Вот ситуация. Он ткнул пальцем в карту. Эмили машинально отметила знакомые очертания местности — они находились к югу от Шартра, в наспех оборудованном аэродроме 9-й воздушной армии, выдвинутый к линии фронта после стремительного броска через Нормандию. Полковник указал на точку в пятнадцати милях к востоку. — Немцы укрепились в деревне за этой грядой холмов, — продолжил он. — По данным французского Сопротивления, они развернули там узел связи, который координирует отступление их арьергардов к Сене. Если мы выбьем этот узел, слепым останется целый сектор. Свою задачу знаешь? — Знаю, полковник, — ответила Эмили бесстрастно. — Фоторазведка на низкой высоте. Уклонение от ПВО. — Чудесно! — воскликнул Америка, вероятно, ожидая, что лейтенант будет мямлить, но снова не получив ни капли эмоций. — Ну, тогда ты знаешь, что это самоубийство, да? Погода дерьмо, туман поднялся до тысячи футов. А они расставили мобильные зенитки на грузовиках, как грибы после дождя — каждый холм прикрыт, — он чуть сузил глаза, наклонив голову. — И лететь-то нужно между ними, где тебя сомнут, как муху. Эмили вновь и глазом не моргнула на подтекст сказанного. К сожалению, склонность Америки к провокациям гипертрофировалась за прожитое столетие. Она не могла винить его за это. — Я летала и в худших условиях, — ответила она. — Мои разведчики уже неделю не могут получить чётких снимков этого квадрата, а ты, значит, справишься за один вылет? — усмехнулся Джонс, но веселья в его смехе не было. — Здесь Европа, лейтенант, а не лощёные американские поля для практики. Здесь всё… старомоднее. Иными словами, смертельнее. — Я понимаю. Как и ваше отношение к женщинам-пилотам. Оно тоже весьма… старомодное. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лампы и далёким громыханием грузовика. Эмили начала жалеть, что поддержала этот диалог; сейчас Америка для неё как тайна за семью печатями, она не знала, как он отреагирует на её почти безобидный по сути, но вопиюще провокационный (под стать ему, впрочем) ответ. Её вполне могут нарядить драить нужники до окончания войны, но… Америка засиял. Его ослепительная бесшабашная улыбка вернулась, глаза заискрились холодным, расчётливым интересом. — Воу-воу, ладно! Губки у тебя не только для красоты, я понял. Ты хочешь играть? Давай играть, — он хлопнул ладонью по карте. — Ты сделаешь заход. Сфотографируешь всё, что увидишь. Мне нужны позиции каждой зенитной точки, каждого ангара и грузовика. Но если тебя собьют… — он сделал паузу, жёсткость вернулась в его взгляд, — …лично я не буду рыть землю, чтобы найти твои маленькие косточки. Понятно? Для меня ты ценный актив, но, если не оправдаешь ожиданий, ценности для меня ты лишишься. Эмили позволила себе сомкнуть веки на долю секунды, подавляя вздох. «Ценный актив». Когда-то он звал её самой важной частью себя, но она откинула эту мысль так же быстро, как та ворвалась в голову. Анализировать его слова и тон не хотелось — не в качестве лейтенанта и не в качестве… Да никто она ему сейчас. — Вашингтон, — Америка выпрямился во весь свой рост, накрывая её своей тенью. — В небе есть только пилоты и мишени. Там не место «милашкам». Посмотрим, в какой ты категории. И добро пожаловать на передовую! Свободна.

***

«Спитфайр» Эмили, лёгкая манёвренная машина, с которого сняли часть вооружения ради установки плановой камеры, стоял чуть в стороне от основной группы самолётов, как прокажённый. Механики, завидев её, поспешно отвели взгляды, сделав вид, что поглощены проверкой шасси на «Тандерболте» полковника. Через час был её вылет. Как Эмили и ожидала, её самолёт стоял с пустыми баками. Она прошла к стойкам с канистрами бензина, уже привыкши не просить помощи. Изображать, что ей слегка тяжело, она тоже привыкла. Какой-то молодой механик в замасленном комбинезоне подорвался помочь ей, словив волну недоумения у своих коллег, но быстро стушевался, заметив, что Эмили не обратила на него внимания. Металл звонко ударился о заправочный потрубок; каждая капля бензина, вливаемая в бак, была каплей обиды и решимости. Конечно, было обидно услышать, что она всего лишь ценный актив, который выбросят, если он придёт в негодность. Сравнение с вещью было Эмили не в новинку, она знала, в каком мире жила. И ещё она когда-то знала, что этот же самый голос ранее был любящим, а не ранящим своими издёвками. Конечно, была решимость показать, что она не инструмент, который можно сломать и не пожалеть, и сделает она это умно и элегантно, как учили ещё в «юности» в новоиспечённом Президентском дворце. Последнюю канистру Эмили поставила на место с глухим стуком, когда сзади раздался громкий, узнаваемый голос. — Ну что, готова к фото-прогулке? Полковник Джонс прислонился к крылу соседнего истребителя, скрестив руки на груди и наблюдая за девушкой с ленивым любопытством. Улыбка его была натянутой, но неизменно вызывающей. Эмили протёрла руки тряпкой, силясь не смотреть на него. И зачем явился? — Самолёт готов. Я — всегда. — Вот это уверенность! Обожаю такое, — Америка фальшиво рассмеялся. — Надеюсь, её хватит, когда «мессеры» на хвост сядут. В отличие от меня, они в дискуссии не вступают. Немцы уже засекли активность в эфире над этим сектором, так что тебя будут ждать. Эмили, наконец, повернулась к нему. Держать безэмоциональную маску было легче, если думать, как этому оболтусу потом может быть стыдно, когда он её вспомнит. Когда это случится, впрочем, Эмили теперь не решалась загадывать, и без того еле удерживает почву под ногами от дрожи. — Моя задача — избежать «мессеров», а не вступать с ними в дискуссии, — отвергла Эмили его «шутку». — Как и ваша — поставить задачу, а не отвлекать пилота перед вылетом. На мгновение улыбка Америки дрогнула, в глазах мелькнуло раздражение. Он привык, что все смотрят ему в рот и не ропщут; ему не нравилось, когда его игнорировали, когда выдерживали и стирали его провокации в порошок. Не зря эту девчонку в Штатах всё-таки обозвали «неудобной сукой». С каждым её словом Джонс понимал это всё отчётливей. Он оттолкнулся от своей опоры и подошёл на несколько шагов ближе. — Слушай, Вашингтон. Я знаю, что в Штатах ты многих поразила, получила свои бумажки. Но теперь-то ты здесь. На реальной войне. И я не позволю какой-то… — он осёкся, решив не использовать принятые к ней эпитеты, — девушке с комплексом Жанны д`Арк похоронить мою операцию. — Ваша операция, полковник, — Эмили взяла со столика потёртый кожаный шлем, — зависит от моих фотографий. Унижая и понижая мой моральный дух, вы похороните свою операцию сами. Эмили прошла мимо него, и Альфред покорёжено, недобро рассмеялся. Раздражение и гнев гуляли в его голове от этой непоколебимой непокорности. И откуда только она такая взялась? — Вот как, Вашингтон! Понижаю твой моральный дух, значит? А чего ты вообще хочешь? — вопрос его прозвучал резко. — Я хочу, — Эмили чуть повернула голову, — чтобы моя страна гордилась мной. Даже если её представитель косится на меня как на обузу. Слова, кажется, достигли цели, потому что Америка на миг замолчал, словно ему отвесили оплеуху. Действенный козырь — прикрываться страной, Эмили знала эту его слабость. Что ты ответишь человеку, который через свои поступки показывает верность и ищет одобрения целой нации, особенно когда вся эта нация — ты в плоти и крови? Америка не посмел бы обсмеять это. И он правда не обсмеял, вернув себе через паузу свой обычный уверенный вид и проводив Эмили взглядом. Кабина самолёта закрылась, сузив мир до приборной панели и штурвала. Фигура Джонса позади становилась всё меньше и меньше, как и концентрация Эмили на задании — всё больше. Она может отвечать ему, может заставить онеметь на мгновение, и это грело её израненную душу.

***

Эмили летела низко, почти цепляя колёсами верхушки чахлых французских сосен. Ландшафт внизу казался размытой зелёно-коричневой полосой, а рваные облачка расщеплялись о холмы, ограничивая видимость до пары миль. Полковник был прав: погода — дерьмо, идеально для засады, если её самолёт засекут. Маршрут Эмили знала прекрасно, карта чёткой картинкой стояла в голове. Мысли были сосредоточены на цели, а не на эмоциональных качелях, что устроил ей Америка. И тут небо взорвалось. Сначала — короткие ядовитые вспышки в облаках. Затем — грязные серные клубы дыма. Зенитки. Судя по скорострельности — мобильные установки на полугусеничных тягачах. Немцы ждали. — Ну, конечно, ждали, — прошептала Эмили, резко бросая самолёт вправо, в слепую зону между разрывами. Перегрузка вдавила её в кресло, а приборы поплыли перед глазами. И вот она — деревня; большая каменная церковь и несколько добротных домов вокруг с множеством антенн и полевых кабелей. Всё, как описывали люди из местной ячейки Сопротивления, которые две ночи назад передали координаты через связного. Палец Вашингтон лёг на кнопку фотоаппарата. В этот момент из-за облаков, словно тёмные стервятники, вывалилась пара «Мессершмиттов». Эмили даже не думала набирать высоту — она бы подставила брюхо под удар, выбери она логичный, ожидаемый, «спокойный» побег. Зачем становиться ожидаемой мишенью, когда можно сделать то, на что ни один из «орлов» на базе никогда бы не решился? Эмили рванула прямо на вражеские самолёты. Её «Спитфайр», лёгкий и верткий, пронёсся прямо между двумя немецкими истребителями, заставив одного инстинктивно нырнуть вниз, а второго — резко уйти вверх. На секунду она даже заметила ошеломлённое её дерзостью лицо пилота — настолько оскорбительно, наплевательски близко она их подрезала. Этой секундной замешки хватило, чтобы Эмили могла спикировать вниз, в складку местности, где она дала полный газ. Фотоаппарат зажужжал, запечатлевая всё, что было нужно: антенны, грузовики, мелкие пристройки у основного здания, расположение зенитных установок… Затем Эмили ушла так же внезапно, как и появилась, — на бреющем, используя холмы как щиты. Радиоприёмник поймал частоту с яростным немецким шипением, и Вашингтон почувствовала что-то сродни удовлетворения от детской шалости. С поправкой на смертельно опасную обстановку, но всё же. Фрицы остались ни с чем — в её руках бесценные снимки. Лишь на обратном пути, в относительном спокойствии, адреналин отступил, тело хлопнуло от похмельного чувства: голова загудела, руки задрожали, стало тяжелее дышать. Эмили сжала штурвал покрепче, чтобы унять свою тряску. Когда внизу показалась взлётная полоса, первое, что Эмили увидела, была одинокая фигура в коричневой лётной куртке. Полковник Джонс ждал её возвращения. Или не ждал, а проверял варианты развития событий? Эмили не хотела гадать. Он покинул ангар, как только она заглушила мотор, отправляясь, вероятней всего, в палатку штаба. — Каким чёртом ты ушла от немцев? — первым делом спросил полковник, когда Эмили пришла к нему для доклада. Тон Джонса был заинтересованно-подозрительным. Ну, конечно, маленькая «шалость» Эмили незамеченной не осталась; вероятно, на базе прослушивали ту частоту, где вовсю поносили сумасшедшего американского лётчика. Эмили понимала, что её могут отчитать и отстранить от полётов за самоубийственный авантюризм — счастье, что самолёт и она сама целы, — и поспешила защититься. — Всего лишь не вступала в дискуссии с врагом, как и обещала, — спокойно отчеканила она. Лицо было потным, волосы липли к коже, руки и ноги незаметно мелко потряхивало, но Эмили не жаловалась. Это её триумф, и Америка его не испортит. Альфред окинул её взглядом. Было неясно, разочарован он или озадачен. Он ожидал, что сосланная «бомбочка» струсит и сбежит с испытания, что он ей устроил, но она стоит, как ни в чём не бывало; только усталый вид и фотоплёнка в руках указывают, что лейтенант только что вернулась с боя. И вернулась с результатом. Блестящим или нет — покажет дешифровка. — Рация взвыла, знаешь ли, — продолжил Джонс, вновь сделавшись скучающим и не впечатлённым. — Даже немецкого знать не надо, чтобы понять, что их там уделали, как детей. — Ничего особенного, полковник, — словно по ритуалу или этикету ответила Эмили, с явной неохотой. — «Ничего особенного»… — протянул он. — Что ж, судить будем по твоим снимкам. Отнеси плёнку в лабораторию и доложи лично, когда они будут готовы. Свободна.

***

Безупречные, чёткие, детальные снимки легли на стол в палатке для брифингов. На них был не только целевой объект — полевой штаб в старой каменной церкви, но и расположение зенитных батарей, о которых командование лишь догадывалось. Эмили стояла по стойке «смирно», пока полковник и его старшие офицеры разглядывали их. Ей показалось, что Америка был даже разочарован, насколько всё было предвосхищающим ожидания. Хитринка и пренебрежение со скрипом куда-то делись из его взгляда, словно он ожидал пострелять колкими комментариями, но столкнулся с профессионализмом, которого не хотел и видеть, а приходилось. Эмили была на грани желания щёлкнуть его по носу. Седой майор Ховард из разведки взял в руки фотокарточку, где был запечатлён удирающий «Мессершмитт», и хмыкнул с тенью улыбки. Америка смолчал. Никто из его разведчиков не приносил таких снимков за всё время на фронте; вражеская машина на одном из них даже несколько веселила, если отбросить своё подавленное настроение. — Все свободны, — наконец произнёс он. — Нужны обновленные карты для штурмовиков. По готовности наносим удар по этому узлу связи. Эмили никогда не понимала, зачем должна порой присутствовать на смотринах своей проделанной работы — всё равно никто не обращал на неё внимания. Но вот Джонс поднял на неё глаза. — Это цирк, лейтенант, — сказал он без насмешки в этот раз. — Ты вышла за рамки приказа. — Приказ был получить снимки, полковник, — ответила Эмили. — Они получены. Она поняла, что Америка не хочет, но вынужден признать её заслуги. Уж не подумает ли он отчитывать её, когда всё его командование высоко оценило результат? Впрочем, как командир он обязан соблюсти этот дурацкий назидательный ритуал. Простая формальность для галочки. — Ценой неоправданного риска. Ты могла потерять самолёт, — продолжил он без напала. — Ценой было выполнение поставленной задачи, — сухо парировала Эмили, неотступно от своей парадигмы. — Иначе эти снимки сделал бы кто-нибудь другой, или не сделал бы вовсе. Выражение лица полковника вновь стало нечитаемым для Эмили. Не хвалит, но и не ругает. Не признаёт, но и не унижает. Оценивает, может быть; она же для него «ценный актив». За почти полтора века он сильно изменился, и стало гораздо сложнее угадывать, что у него на душе. — Ладно, — Альфред подавил желание цокнуть на её непрошибаемую голову и коротко вздохнул. — Задание выполнено, отмечайся. На сегодня всё. Следующие несколько дней прошли в напряжённой подготовке к штурму. К удивлению Эмили, её перевели в основной ангар; самолёт заправляли вовремя, перестали ставить в последнюю очередь на поставки снеди и провианта. Это даже был вариант нормы… хоть шушуканья за спиной и продолжались, что уже мелочи. Она понимала, что перемены наступили благодаря Америке. Он не стал бы возводить её в ранг такого же подчинённого, как и всех остальных, даже под настойчивыми мнениями старших офицеров. Не было там никаких мнений, Эмили уверена; плевать всем на неё. Это было явно его осознанное решение. Она ловила его взгляды порой. Было неуютно, даже слегка тревожно. Встреть она Америку в иных обстоятельствах, а не в тесном армейском пространстве, она бы с жаждой ловила каждую каплю его внимания, даже такого сомнительного. Но на войне — чужой, кровавой, где каждый день мог быть последним, — он не хотела думать о чём-то большем. Когда-нибудь потом, когда это закончится, она, может быть, найдёт его «по старой памяти» как бывший сослуживец, и начнёт всё с начала. Однажды вечером Эмили задержалась в ангаре, проверяя заменённый прибор. Основной свет уже погасили, она зажгла лампу на своём рабочем столе. Вдруг послышались шаги. Даже спустя столько лег Вашингтон признала его поступь — хоть что-то в нём не меняется. Альфред остановился в нескольких футах, не выходя полностью на свет. — Не собираешься спать, лейтенант? — Заканчиваю, полковник. Америка молча постоял, глядя на её «Спитфайр». Складывалось ощущение, что он сам не знал, зачем пришёл, или не был уверен. — Завтра мы идём на штурм на основе твоих данных. — Я знаю. — Я поведу группу прикрытия, — сказал он, и это было неожиданно. Полковники редко вели такие операции из-за больших рисков. — …и я буду на той же частоте. Эмили перестала возиться с прибором и чуть подняла голову. Её не удивляло, что он полезет в самую гущу событий — уж насмотрелась за свою короткую «прошлую жизнь» и наслушалась рассказов о его «приключениях» до её рождения. Но зачем он сообщает ей это лично? Она всего лишь пилот, и всё равно узнала бы это на предвылетном инструктаже. — Вы и риск, полковник, — не удержалась Эмили, — стоите в одном ряду. Будьте осторожны. Она услышала короткий выдох — Америка беззлобно усмехнулся. — То же самое можно и о тебе сказать, Вашингтон. Спокойной ночи. «То же самое? — подумала Эмили, глядя на его удаляющийся силуэт. — А кто, по-твоему, был моим примером?» — Спокойной ночи, — прошептала она в темноту, завершая диалог, поистине первый нормальный диалог, какой только мог быть в их ненормальных отношениях и в их ненормальной ситуации.