Лейтенант Вашингтон

Эхо забытой боли

Штурм был адом. С неба лился огонь, земля вздымалась грибами взрывов. Первый заход штурмовиков разнёс церковную колокольню, где немцы оборудовали наблюдательный пункт, второй прошёлся по зенитным позициям, укрытым мешками с песком и маскировочными сетями. «Спитфайр» Эмили вибрировал от близко проходящих залпов из зениток, а в наушниках стоял хаос: крики, предупреждения, ругань… И над этим хаосом царил спокойный, стальной голос полковника Джонса. «Юстас, слева! Две крысы на твоём хвосте!» «Банши-три, прикрой!» Америка был мозгом и отбойным молотом этой операции. Работал безупречно и непререкаемо: он успевал одновременно отдавать приказы, следить за воздушной обстановкой и выцеливать немецкие зенитные расчёты, которые всё время меняли позицию. Эмили с удовлетворением работала под его командами. Его военный режим разительно отличался от поведения последних дней, и душа Вашингтон пела от возможности видеть его в деле. Полковник и его истребители отсекали «мессеров» так складно и красиво, что это впору было занести в учебные пособия. В какой-то момент, уворачиваясь от шрапнели, Эмили рванула самолёт в сторону, и крыло прошло в каких-то десяти футах от фюзеляжа «Тандерболта» полковника. На пару мгновений в эфире воцарилась тишина. Все заметили этот манёвр. Душа Эмили чуть не вылетела за пределы кабины. Она не увлекалась своими мыслями, но, видимо, даже мизерный процент снижения концентрации сыграл с ней злую шутку… Наконец, она услышала его ровный, но с улавливаемым напряжением, голос: «Вашингтон. Держи дистанцию». Назвал по фамилии, выдал ёмкую фразу. Как образцово, словно размышлял не только о риске столкновения, но и над своими словами. Другим пилотам Джонс не стеснялся высказывать более эмоциональные тирады, что хоть в цитатник заноси… Его что-то смутило, Эмили помнила его поведенческие паттерны в напряжённых ситуациях, но сейчас не понимала, что именно. К концу операции подсчёт потерь был относительно удачным: один самолёт подбит — его пилот выпрыгнул с парашютом над самой деревней, и за ним уже выслали поисковую группу, но серьёзных потерь нет. Цель уничтожена: узел связи разбомблён, зенитные позиции подавлен. Шартр освобождён. Без умаления, это была заслуга полковника, но сам он, уже на базе, расхваливал только своих ребят. Возможно, имея в виду и Эмили, но она не ждала от него каких-либо слов, обращённых лично ей. Видеть его триумф было так же удовлетворительно, как и свой собственный. Вечером у палатки медпункта Эмили обрабатывала ушиб, бог знает как полученный; на медосмотре после операции у неё заметили покраснение на скуле, и пришлось следовать человеческим обычаям — прикладывать тампон с йодом, — чтобы не появлялось вопросов. Прошло бы всё к утру, но не повезло попасться на глаза медику. — Лейтенант, — возник Америка за её спиной, пока Эмили прикладывала тампон к скуле перед пыльным зеркальцем. — Полковник, — поприветствовала она в ответ, отворачивая от его взора ушибленную часть лица. Было неловко показывать ему результат оплошности, которой она даже не заметила во время боя. — Операция прошла прекрасно, поздравляю. Джонс на секунду приоткрыл губы, словно его сбила с толку её похвала. Что ж, значит, он пришёл обсуждать не результаты, а что-то другое. Эмили боялась знать, зачем именно он пришёл, но не сбегать же с позором, правда? Она решила помочь его мыслям вернуться в нужное русло. — Вы хотели что-то сказать? Альфред хотел, но не мог сформулировать. Его вопрос вертелся на языке, но он не желал показаться заинтересованным. Его беспокоило странное чувство, даже не дежавю, а копошащийся червячок в груди, словно он должен что-то понимать или знать об этой девчонке, но все зацепки ускользали из сознания, как через решето. Загадки хороши только в книжках, в жизни же Америка предпочитал простую и понятную ясность. Нашёлся Джонс, впрочем, быстро. — Всего лишь краткий разбор полётов, Вашингтон. Меня… — он слегка запнулся, но вполне без эмоциональной окраски сказал это слово: — заинтересовал твой манёвр. Ты словно не самолёт вела, а лошадь за поводья. Похоже на старую школу. Кто тебя учил? Сердце Эмили замерло. Манёвр тот был инстинктивным, ей важнее было уберечь машину от повреждений, чем следовать учебным пособиям или следить, кто и что мог подумать. Следовало следить. Она же наказывала себе быть осторожной и не вызывать подозрений у Америки, когда находится в поле его зрения. Конечно, он что-то заметил; он — воплощение целой нации, чёрт возьми, это его вторая работа — подмечать странности и несостыковки. За полтора века своей жизни Эмили тоже научилась этому очень хорошо, особенно если наблюдаешь за людьми изо дня в день. В его же случае эта практика отработана веками. — Разные инструкторы, — уклончиво ответила она. — В Вирджинии. Америка хмыкнул. Убеждён он не был, но и в её лжи тоже пока не уверен окончательно. Вирджиния, говорит. Нет, там этому не учат, но ни допытываться, ни опровергать он пока не стал. Эмили же чувствовала, что ходит по тонкому, хрупкому льду. Зерно сомнений было посеяно, и со стороны, наверное, это было смешно. План был не такой. В общих чертах, конечно, планом было отыскать Альфреда, знать, что он жив и здоров и хорошо питается, а как указывать на своё существование — уже детали, зависящие от обстоятельств. Обстоятельства были неблагоприятными. Ей казалось, что она творит милость, не рассказывая ничего, ведь у Америки и так много поводов сойти с ума, начиная с Войны за Независимость и заканчивая этой войной. — Завтра ты покажешь мне его снова. Организую, скажем так, учебный вылет. — Как прикажете, полковник. Эмили пришлось согласиться. Повернуть события вспять нельзя, а если бы она ещё и отказалась (логичных причин для отказа не было), её бы откинуло в глазах Америки с просто неудобной, непонятной лётчицы до подозрительной диверсантки или шпионки… В любом случае, отвертеться от такой личности, как Альфред Ф. Джонс, никому не представлялось возможным.

***

На следующий день, в сером предрассветном небе, они парили в отдалении от базы, настроив непрослушиваемую приватную частоту между «Спитфайром» и «Тандерболтом». Подобная близость в воздухе вызывала тревогу; сердце Эмили было не на месте от того, что она перед Америкой как на ладони, и они не ограничены протоколами общения по рации. Обнажение души по приказу, в самом деле, словно она сейчас на экзамене, от которого зависит неясный, необозримый исход. — Показывай, — прозвучало в наушниках. Эмили сделала манёвр, который вчера использовала. Америка наблюдал, летя за ней с нужного угла обзора. Неестественный манёвр для её самолёта, и Альфред вновь убедился в своём вчерашнем сравнении: Вашингтон будто не самолёт разворачивала, а послушного, но массивного скакуна. Было странно это видеть. — Повтори, — приказал он. Она повторила. Альфред чуть не зашипел. Идеально, даже красиво, насколько это применимо к подобным выкрутасам, но это не классика. Вашингтон, рядовой лейтенант, если и дошла до такого манёвра сама, то должна была практиковать полёты в течение десятилетий. По её бумагам (конечно, Альфред изучал) лётной практике было всего несколько лет, сама же она безумно молода, чтобы даже посметь выдумать что-то своё на казённой машине и в условиях войны. — Никогда не видел такого, — машинально и задумчиво проговорил Америка, и Эмили поняла, что уповать может только на неоднозначность ситуации. Он не сможет догадаться; и уж тем более ни в чём не обвинит, верно? В чём обвинять, в том, что она прекрасно чувствует себя за штурвалом? — Манёвр как манёвр, полковник, — она решила, что лучше хоть что-то ответить, чем молча позволять ему копаться в догадках. — Эффективный для уклонений. На миг она вспомнила, как сам Америка учил её держаться в седле своего крепкого, огромного коня. Америка же и учил уклоняться от препятствий, управляя таким массивным животным. Умение не раз пригождалось, но теперь могло повернуться боком, если Джонс прицепится. — Умеешь удивлять, Вашингтон, — безэмоционально, нечитаемо произнёс он. — Научи как-нибудь. По его тону могло показаться, что он говорил из вежливости, дежурную фразу. Но Эмили помнила, каким он был в сути своего характера: часто позитивный, но сейчас скупой на окраску; не любит загадки, но всё-таки прицепился. — Есть, полковник. Следующие дни были натянуты рутиной — вылеты, брифинги, разборы, инструктажи… Америка больше не обсуждал с Эмили свою просьбу о науке, она же старалась на совместных операциях не привлекать внимания манёврами, что не числились в современных наставлениях. За маревом собственных чувств Эмили глубоко уважала чувства Америки и крепко желала, чтобы он не пытался искать разгадок. Им нужно пережить эту войну и привести союзников к победе; о своих личных целях она подумает в более подходящее время. Она росла с убеждением, что Америка важен, что всё, что он делает, важно; ей вкладывали в голову и воспитывали, что она должна быть громоотводом от всего лишнего, чтобы он мог сосредоточиться на своих целях и долге. Если сейчас он будет пытаться вспоминать, им обоим будет непозволительно больно. Свою ношу из боли Эмили выбрала, полюбив свою страну с первого взгляда; если она, даже неузнанная и непризнанная, допустит его страдания, то кем она будет в своих собственных глазах? В одну из ночей начался внезапный артобстрел. Немцы, видимо, решили, провести разведку боем и со всего размаху. Небо разорвали осветительные ракеты, земля содрогалась от разрывов. Эмили, как и все, бросилась к укрытиям в расщелинах в земле. Она бежала через плац, когда рядом с ней разорвался снаряд. Её отбросило взрывной волной, и она приземлилась в грязь, оглушённая и со звоном в голове. Не смертельно для неё, её даже сожжение заживо не сгубило; но дезориентировало на долгие, драгоценные секунды. Прежде чем Эмили сама поднялась, чья-то сильная рука схватила её за куртку и потащила. Она ожидала увидеть санитара, но это был полковник. Америка уволок её в укрытие; его лицо изображало первобытную решимость, а ещё… ужас. Он не был готов к этому обстрелу; его ребята гибли снаружи, и он никогда, казалось, не сможет привыкнуть к виду этих безумств. Оружия меняются, но война — не меняется. Эмили помнила этот взгляд по другой войне — той, которая разлучила их; помнила, как Америка переживал за каждую жизнь, особенно за ту, что оборвалась по его вине. — Повсюду дым… и огонь… Эмили замерла, прижавшись к земляной стене, когда услышала его голос. Его повело от опасности, да так, что он даже не обращал внимания, с кем рядом он говорит. — Я должен… вытащить остальных. — Полковник! — остановила его Эмили за локоть, перекрикивая взрывы снаружи. — Это просто обстрел! Артиллерийцы отобьются. Всё в порядке. Не подставляйтесь под удар. Она прикусила язык, чтобы не добавить «Вы важнее». Для Америки это было не так, сколько бы она ни бросалась ему в ноги в прошлом, отговаривая от личных выступлений в сражениях. Никогда не получалось. Кроме этого момента. Америка уставился на неё, словно видел впервые и не впервые одновременно. Эмили снова замерла, поняв, что перешла черту. Кто она такая, чтобы перечить командиру и удерживать его отсиживаться в сторонке? Но он, сбитый с толку окончательно, после непродолжительной внутренней борьбы, резко отвёл взгляд и выровнял дыхание. — Да, просто обстрел, — Альфред прочистил горло. — Парни справятся. Когда всё стихло, он первым выбрался из расщелины, подал руку Эмили, чтобы помочь ей. Несколько секунд он не разжимал пальцев, было больно. И было страшно касаться его, Эмили уже хотела отнять руку сама, как Америка сделал это первым. — Вашингтон… — начал он и снова замолчал. Слова застряли в горле, он сам не понимал, что осознал в их укрытии и что за смутные ощущения крутились в его голове. Она просто остановила его, чтобы он не лез на рожон туда, где и без него справились; лёгкое нарушение субординации можно списать на шок от внезапной атаки. Так поступил бы если не каждый, то вполне любой человек. Тогда почему, взглянув на её жёсткое, но обеспокоенное лицо, Америка почувствовал смутное эхо образов? Он никогда не встречал лейтенанта до её перевода на базу, даже с таким именем не знавал ни одну девушку. Почему он подумал, что подобное уже случалось с ним? Чего он не понимает? Америка отпустил её руку, резко кивнул — благодарность, прощание? — и пошёл справляться о последствиях налёта. Эмили же, как только Альфред пропал из виду, позволила себе горестную дрожь. Она прокололась и дала ещё один повод для подозрений, или он просто в шоке? Он не вспомнил, и это главное, но… Надежда, что загадка не стала для него слишком цепляющей, таяла для Эмили, как снег под жарким солнцем.