Лейтенант Вашингтон

Такая же, как он

Эмили избегала Альфреда. Он же, видимо, прочувствовав сдвиг между ними, хотел того же самого. Минимум личных диалогов, только по делу. Он признался, что запутался… для Эмили это означало, что Америка тянется к ней. План пошёл не по уму-разуму, а по сердцу. Эмили запуталась следом. Америка порой попадался на взглядах, изображая безразличие, но больше оно не казалось бездушным; Эмили даже иногда ловила искру обиды в его глазах за то, что переговаривалась с кем-то другим многословней, чем с ним. После этого хотелось улыбаться, кричать, плакать, биться головой об стену, лишь бы отпустило это притяжение от одного только его присутствия. Она чувствовала себя психом от невозможности дать выход эмоциям. Эмили усиленно делала вид, что ей всё равно, или находила предлог, чтобы уйти. Она не хотела мечтать, иначе она расклеится, развалит к себе доверие и сведёт свои достижения к нулю. Кто захочет воевать бок о бок с девчонкой, которая не может держать сердце в узде? Которая вообще позволяет себе чувства, кроме чести и долга? Следующие дни, вплоть до конца августа, Вашингтон заполняла своё время до отказа, вылеты сменяли друг друга, как в колесе Сансары. Разговоров на базе только и было, что о Париже — намедни там случилось восстание, союзные дивизии на подходе. Для Эмили всё резко изменилось, когда американской авиации поставили задачу — подавить немецкие позиции на подступах к городу и расчистить путь для наземных союзников. Последний бросок был намечен на 25 августа.

***

Это был ожидаемый рутинный ад с самого начала. Немцы уже поджидали их в облаках, и с самых первых минут встречи небо почернело от разрывов зенитных разрядов, а эфир превратился в сплошной вопль из предупреждений и проклятий — на английском, французском и немецком вперемешку. Где-то в облаках мелькал силуэт Эйфелевой башни — говорили, что над ней уже подняли французский флаг. Звено Эмили было отсечено от основных сил тактикой противника, и вот тут-то рутина прекратилась. Лейтенант петляла, уворачивалась, отстреливалась, защищая своих ведомых. И один из них внезапно оказался в окружении «Мессершмиттов», как жертва перед акулами. Эмили долго не думала — каждая доверенная ей жизнь важна. Важна не только для неё. Она набросилась на стаю «мессеров», как разъярённая орлица, принимая на свою броню тройную очередь вражеских пуль. Пилот был спасён, она вылетела из окружения, вертляя свой «Спитфайр» вверх в облака. Внезапно приборы заплясали перед глазами, температура поползла в красную зону. Эмили увидела дым — белый шлейф потянулся из пробитого маслорадиатора. «Чёрт», — вырвалось у неё вслух. «Банши-ведущий, у тебя пожар! Капитулируйся!» — Америка был где-то рядом, отбивался от двух других. Голос его был нечеловеческим, сорванным на такие ноты, которые Эмили слышала лишь однажды… «Не могу, — после пары скорых попыток произнесла она. — Механизм повреждён». «Сажай самолёт!» Эмили пробрала дрожь от этого приказа. Америка с ума сошёл? Приземлиться под носом у немцев, чтобы стать трофеем? Или, что хуже, чтобы они получили если не целый, то обломки «Спитфайра» для изучения? Нет. Ни за что. «Не удостою их такого подарка». Внизу блестела Сена. Река, на которой стояла столица, — какая ирония. Решение было молниеносным. Она потянула штурвал на себя, направив дымящуюся машину в сторону воды. Эмили чуть не оглохла от рёва покорёженного двигателя и криков в наушниках. Самым громким, полным ужаса и отчаяния, был голос Америки. «ВАШИНГТОН! НЕТ!!!» Удар об воду был жестоким; всё, что можно было доломать, треснуло, лопнуло, заскрежетало. Эмили ударило о приборную панель, кровь заструилась со лба. Кабина быстро заполнилась водой, смывая с лица кровь, охлаждая шок и заглушая весь верхний жестокий мир.

***

Первым воспоминанием Эмили в «новой жизни» были запахи и звуки: сырая земля, древесная стружка, стук молотков, лязг пил — и людской гомон, такой будничный и деловой, что ей сперва показалось, что она попала в другой мир. Сознание возвращалось осколками, словно с разбитого зеркала. Эмили открыла глаза и увидела чистое небо, спокойное и без единой тучки. Она лежала на груде досок, укрытая чьим-то старым потрёпанным пальто. На расстоянии вытянутой руки мерно плескалась река Потомак. — Очнулась? — склонился над ней чумазый мальчишка с ведром воды наперевес. — Ты как сюда попала, барышня? Тут стройка, нечего тут разлёживаться. Эмили села, хватаясь за голову, гудящую, как пустой собор. Вокруг, насколько хватало её затуманенного взора, действительно шла стройка, о которой она ничего не знала. Она чувствовала свой город, свою землю, но не узнавала. Люди таскали камни и возводили стены, отстраивали заново то, что она запомнила сгоревшим дотла. Много нового, много изменившегося. Странное, тревожное чувство, которое она уже испытывала при взрослении в прошлом: её тело, её душу пересобирали заново, растили и расширяли, но без её участия. Эмили поспешила встать. — Какой сейчас… год? — проговорила она охрипшим голосом, словно не использовала его долгое время. — Год? — удивился вопросу мальчишка. — 1865-й. Весна сейчас, — он мельком глянул на довольно лёгкое платье для весны, но как постороннему ему было всё равно до причуд девушки. Явно не в себе, раз потерялась, в непонятной одежде и не разбирает времени. — Война-то кончилась, слыхала? Теперь, вон, отстраиваемся. Капитолий уже почти закончили, купол новый ставят. Эмили обмерла. 1865 год. Какая война? Та, где её душу чуть не сгубили британцы? Она не могла длиться так долго, полвека прошло, если этот мальчишка не дурачит… — Какая… какая война? — Да меж Севером и Югом. Южане сдались. Откуда вылезла, если не знаешь? Про президента Линкольна-то хоть в курсе? Убили, прямо в театре, аккурат месяц назад. Она не стала дальше выспрашивать ребёнка, только попросила глоток воды. Нужно найти Америку, узнать, в добром ли он здравии; нужно вернуться домой. Прошло так много времени — для таких молодых воплощений, как Америка и Вашингтон, это большой скачок вперёд. По знакомой (но уже почти не узнаваемой внешне) дороге Эмили колотило от холода и ужаса. Война между Севером и Югом. Пока её не было, в стране шла братоубийственная война. Убили «отца» нации. Сердце обливалось кровью и горло сдавливало рыданиями, стоило Вашингтон только представить, что пережил Альфред за эти пятьдесят лет, один на один с трагедией сперва от её исчезновения, затем от собственной разрываемой души. На ногах её держало лишь то, что государство выстояло, живо; жива и она. Вашингтон восстановили, отстроили — вернулась и Эмили. Её даже не пустили за ворота. Она простояла там три дня и три ночи, пока не прогнали, пригрозив заключением и лечебницей. Никто из ныне живущих не знал её. Америку так и не удалось встретить. Годы потом текли, как половодная река. Эмили быстро научилась не задавать вопросов и не давать ответов. Она повзрослела с развитием столицы — из девочки-подростка, которую сожгли заживо, стала юной девушкой, которую заживо съедало одиночество и окружающая жестокость. Образование её было великолепное, государственное, хоть и устаревшее, — но совершенно не применимое, когда для общества ты годишься только для чёрной работы. Ей приходилось нелегко — и это мягко сказано. Да, она не уставала, не болела, могла сутками не есть и не спать; но приходилось кочевать с места на место при малейшей опасности разоблачения, приходилось специально вымазывать лицо грязью или наносить себе раны и увечья, чтобы мужчины… Слава богу, до этого никогда не доходило, и это время Эмили вспоминать не хочет. К двадцатому веку стрелки часов остановились для неё на отметке примерно двадцати пяти лет. Долго находиться в обществе одной и той же группы людей было невозможно, а с развитием способов учёта населения и в принципе технологий Эмили приходилось крутиться с новыми легендами, приходилось договариваться и платить бешеные деньги за новые документы. Какое-то время она была обнищавшей вдовой промышленника, другое — кочующей певицей… Ложь для выживания, ничего сверхъестественного. Но по ночам её мучали воспоминания и сны о прошлой жизни, о доме, об Америке. Об Альфреде. Солнечный свет в его волосах, восторг жизни в голубых глазах, заливистый громкий смех. Его ласковое обращение — «Моё сердце», и её в ответ — «Моё солнце». Америка был повсюду: в гуле городов, в запахе заводов, в настроениях людей. Но Альфред… О нём не напишут в светских хрониках и газетах; его имени не будет в адресных и телефонных книгах; его не встретишь на улице, праздно наслаждающимся погодой. Однажды встреча случилась — в Нью-Йорке Эмили увидела его в служебном автомобиле и, бросив всё, подбежала. Америка о чём-то беседовал со спутником, улыбался, и мельком взглянул на девушку в окно. Эмили поняла, что он не узнавал её. Возможно, он подумал, что она попрошайка, потому что высунул руку в окно и дал горсть монет. В тот день Эмили снова чуть не сошла с ума. Новое решение пришло к ней с известием о войне — Европейской. Где ещё можно встретить Америку, не ожидая милости судьбы? Мужчины всегда на войне. Альфред всегда в первых рядах сражений. На дворе был 1916 год, Америка уже готовил пилотов, словно чуял, что скоро они понадобятся. — Девушка, вы, видимо, ошиблись зданием. Здесь набор в лётную школу. Стирать бельё — в прачечную через квартал. Эмили положила на стол перед вербовщиком документы — поддельные, но идеальные. Она выложила целое состояние мошенникам и кое-чему научилась сама, чтобы ни одна закорючка не вызвала подозрений. — Я буду летать, — непоколебимо и жёстко сказала она, выработав этот тон за годы своей тяжёлой жизни. — Научите меня. Она всегда умела стоять на своём. Воспитание Джорджа Вашингтона. Её взяли. Сначала как исключение, потому что она обивала пороги каждый день и изрядно надоела. Курьёз, над которым потом можно повеселиться. Но Эмили стала летать лучше отличников; чувствовала самолёт, словно это продолжение её тела. В воздухе, где стираются предрассудки и есть только скорость, высота и стальные нервы, Эмили побеждала. У неё была решимость и цель, о которой невозможно забыть, как и о той августовской ночи, что жгла её заживо. Мужчины были в бешенстве. «Вашингтон, чёрт бы тебя побрал! Как ты это делаешь?!» — орали инструкторы в приёмник. На эту войну Эмили не попала. С одной стороны, Америка долго держал нейтралитет, просто наблюдая, как Европа жрёт сама себя. С другой — быстро навёл порядок, буквально за год. Его настроения и мысли Эмили могла угадывать по публикуемым новостям и политическим решениям. Он стал мировой державой, а Вашингтон не было рядом, чтобы разделить этот путь; современные сражения стали масштабнее и кровопролитнее, а она не могла разделить с ним это бремя. Вступать во Вторую мировую Америка не спешил из опыта, что приобрёл до этого. Между этими событиями Эмили снова залегла на дно, тренируясь полётам втайне; она чувствовала, что в мире не воцарилось покоя и скоро напряжение вновь лопнет. Интуиция столицы. Очередная лётная школа, куда Эмили вступила для переподготовки — машины, технологии и наставления меняются, ей нельзя отставать от прогресса. Очередные просьбы пустить её воевать за свою страну. Очередные косые взгляды и палки в колёса. Очередные крики от чужого задетого эго, когда она продвигалась по службе… Через три года по вступлению в армию пришёл приказ. — Отправляетесь во Францию, — капитан даже не поднял взгляда от бумаг. — Европа, мисс Вашингтон. Там сейчас… там сейчас жесть. Но вы просили передовую. Получите. Эмили понимала, что отправляют её не как выдающуюся лётчицу, а как бракованную бомбу, лишь бы взорвалась не на родной земле. Ссылка, одним словом; ссылка в адскую мясорубку за океан, где противник пережуёт её и выплюнет, не оставив даже косточки. Эмили взяла конверт с предписанием; она разочаровалась — рвалась на Тихоокенский Фронт, ожидая найти Америку там, — но не удивилась. Вашингтон провожал её ликом своих белых зданий, пароход, увозивший её за океан, разрезал носом волны. — Я всё равно тебя найду, — проговорила тогда Эмили влажному ветру, — даже если для этого придётся гореть из раза в раз.

***

Тишина. Давление. Холод. Непроглядная тьма, если бы не компактный нагрудной фонарь, спасавший Америку пару раз из неприятных ситуаций. Он молился, чтобы и эта ситуация была просто неприятной, а не трагической. Сена в этом месте была широкой, течение — коварным; мимо проплывали обломки «Спитфайра», масляные пятна. Альфред бросил свой самолёт. Бросил операцию, которую планировал лично. Потому что эта Вашингтон не может без приключений, не может просто послушаться приказа, не может ценить свою жизнь выше, чем служение стране. Альфред был в ужасе; он плыл всё глубже, ориентируясь на взлетающие пузыри, пока не блеснуло стекло кабины, отражая свет его фонаря. Слава богу, нашёл. Америка бы не вытащил самолёт из воды без опоры, даже не думал об этом. Важнее пилот внутри. Затворы кабины деформировались после удара, уже невозможно открыть. Альфред, не тратя лишние силы, доломал стекло и принялся рвать ремни на Эмили. Она дёрнулась. Живая! Эмили схватила его за плечи, отталкивая от себя. В мутной, еле освещаемой воде её лицо было искажено паникой, болью… и такой яростью, что Альфреду на миг показалось, что он освобождает из капкана умирающее животное, готовое загрызть любого, кто приблизится. Джонс игнорировал её попытки отцепиться, ускоряясь, как заметил, что её нога застряла в обрезках металла. Сломана. Придётся либо ломать дальше, либо гнуть металл. Он выбрал второе. Несмотря на выносливость и силу, Америка паниковал. Если что, то он не умрёт, будет просто очень плохо… А вот Эмили… Перед глазами уже плясали чёрные пятна, сознание мутило без кислорода. Металл через пару мгновений со скрежетом поддался, и Эмили тут же двинулась в его сторону с невероятной силой для раненной и тонущей. Её пальцы вцепились в его волосы, оттягивая голову назад, пальцы другой руки грубо зажали ему нос. В следующее мгновение её губы прижались к его губам. Америка инстинктивно дёрнулся, и Эмили вжалась в него сильнее. В него хлынул воздух. Боже правый, маленький спасительный клубочек воздуха их чужих лёгких, отогнавший истощённую черноту из сознания. Джонс сгрёб Эмили в охапку, оттолкнулся от тонущего самолёта и со всех оставшихся сил поплыл наверх. Шок и решимость вытеснили все мысли из головы, кроме той, где они оба, наконец, оказываются вне смертельной опасности. Как только забрезжил мутный свет внешнего мира, Эмили поплыла сама. Они вырвались на поверхность с судорожными вздохами; Америке вода попала в горло, и он закашлялся. Он взглянул на Эмили, в состоянии ли та плыть к берегу. Судя по бешенству в глазах, силы у неё были; больше его помощи в воде она не принимала, поодиночке доплыли они быстрее. Альфред, встречая молчаливое сопротивление, выволок её на илистый тростниковый берег. Первым делом он стал осматривать её, блуждая по лицу и телу, проигнорировав её попытки оттолкнуть в очередной раз. Больше всего горячего сожаления вызвала её сломанная нога; кровь из открытой раны вычернила брючину и стекалась в лужицу вместе с водой. — Лейтенант, твоя нога… — Не ваше дело, — отрезала она. Она не узнала свой голос. Жёсткий, натянутый, скрипучий; она сорвалась на злости, но закусила язык, чтобы больше ни одного ядовитого слова не слетело. Эмили была в ярости, кристально чистой, что позволило ей отползти самостоятельно к кустам. Задержав дыхание от боли, она руками оценила увечье: перелом чистый, но вид кости под разорванной кожей заставил содрогнуться. Не глядя на Америку и ни о чём не прося, она сорвала с себя галстук-шейку и начала накладывать жгут. Быстро, выверенно, но с дрожью и тускнеющим взглядом. Она не умрёт от этого. Но боль была реальной и адской. — Позволь помо… — Нет. Достаточно помогли, полковник. Вот и вырвалась причина её ярости. Причина сопротивляться спасению. Америка не должен был бросать самолёт. Не должен был бросать операцию. Не должен был бросаться за ней. Эмили бы справилась в любом случае, она Вашингтон, чёрт возьми, город, который родила река. Выплыла и сказала бы, что это чудо. Неважно. Она была готова к этой авантюре, как только в глазах забликовала вода. Но Америка!.. Она придушила бы его прямо там, если бы он уже не задыхался. Он, его жизнь и его репутация важнее. Какой же её солнце идиот. Америка следил за каждым её движением, готовый сорваться помогать, но она так и не попросила. Дрожа от адреналинового шока, он медленно осмысливал произошедшее под водой. Эмили была жива. У неё остались силы несмотря на увечье. Она подарила ему вздох. Помогла ему помочь ей. Лампочка в голове, давным-давно подпитываемая чувствами, ярко вспыхнула. Эмили не шпионка, не диверсантка, не просто выдающаяся личность с багажом выносливости. Она такая же, как он. Вашингтон туго затянула узел, зашипев сквозь стиснутые зубы. Звук выдернул Америку из его странной очарованности. — Эмили, — тихо взмолился он, отчаянно вглядываясь в черты её лица. — Кто ты? Что ты? — она замерла. — Не говори опять, что не поняла вопрос. Она сильнее сжала губы, желваки дрогнули. Наконец, она подняла на Альфреда взгляд. Буря, строгость, разочарование в её глазах заставили его нутро сжаться. — А вы? — бросила в ответ Эмили. — Что вы такое, полковник Джонс, что можете гнуть металл голыми руками? Америку дёрнуло, словно током. Она заметила, что он творил, и использовала это против него. Она часто отвечала ему под стать, но сейчас это сдавливало душу. Она заключила его в замкнутый круг, но она была права. Альфред не мог требовать ответов, не давая при этом своих. С берега донёсся гул моторов — летели свои, прикрывая место их совместного падения. Война не ждала. — Нам нужно двигаться, — Эмили попыталась встать, опершись о ствол дерева. Бог знает, откуда в ней открылась способность при этом не закричать. — Дай я… — инстинктивно снова попытал счастье Альфред. — Нет! — её отказ вновь был резким, как выстрел. Америка совсем сник и уж было подумал, что Эмили его ненавидит, если бы не следующие слова: — Лучше займитесь спасением своей репутации. Подумать только… — ворчала она злобно, — …бросить операцию… прыгнуть за своим пилотом… Какой идиотизм. Идиотизм. Не то слово, которое бросишь командиру-самодуру. Это слово было окрашено чем-то личным, и окрашено так ярко, что сердце Америки замерло. Да, он идиот. Она назвала его идиотом, и он по-странному обрадовался этому. Она его не ненавидит.

***

Они добрались до условленного пункта сбора — заброшенной фермы в двух милях от реки — к вечеру. Эмили опиралась на подобранную палку, держа спину прямой, за ней тянулся кровавый след; усилия она прикладывала нечеловеческие. Альфред попытался помочь ещё раз, последний, когда она оступилась на склоне холма, но она резко дёрнулась прочь. — Вы не поняли? Не надо. Он отступил, сжав кулаки. Их подобрал патруль союзников, довёз до базы в кузове грузовика. Солдаты, видя измученное лицо лейтенанта и её рану, и мрачную, как грозовая туча, фигуру полковника, не задавали вопросов. В Париже всё ещё полыхали пожары, но радио уже передавало: город был свободен. На базе их уже ждал переполох: взволнованные офицеры стояли на ворохе окурков, а медики были в полной готовности. Пока санитары укладывали Эмили на носилки, Америка, отбросив всякую субординацию и устав, шагнул к старшему медику. — Она остаётся под моим наблюдением. Никакой эвакуации в тыл без моего приказа. Понятно? Доктор, офицер в звании майора, удивлённо поднял брови, но кивнул — не посмел бы спорить с полковником Джонсом. Эмили это услышала. Усталая ярость в её груди потухла, но пришло понимание: Америка не отпустит её, не отцепится, не даст событиям идти своим чередом… Её отнесли в лазарет. Хирург работал над переломом несколько часов. Америка стоял снаружи, куря одну сигарету за другой, не обращая внимания на странные взгляды; лишь принял поданный бурбон в жестяной кружке от рядового, с кем неплохо общался. Он вертел в голове одно и то же, по кругу, а потом вспять. Он разгадал половину загадки, но вторая была сложнее и болезненнее. Он и Эмили знали друг друга. Он должен был знать её. Помнит ли она? Судя по её поведению, да. Почему он не помнит? Хирург сообщил, что операция прошла успешно, но лейтенант под морфием и без сознания. Америка вошёл, как только дали разрешение. Эмили была бледной, безоружной, хрупкой, словно статуя, в которую вдохнули жизнь, но не научили движению. Альфред сел на табурет у её койки, пальцы сами собой потянулись к её запястью и ощутили пульс — надёжный, ровный, какого не было бы у обычного человека, только что перенёсшего операцию. Она выкарабкается уже завтра, Америка уже это понимал. — Кто ты, Эмили? — прошептал он свою заевшую пластинку. — Не заставляй вытягивать правду из тебя силой. Я не смогу силой. Но ты не даёшь мне покоя, ты понимаешь это? Эмили не очнулась, но слегка нахмуренно вздохнула, словно сквозь морфий и боль его голос достиг цели.