DOMINUS MORTIS

Большой зал Хогвартса больше не был залом. Он был полем боя, по которому прошла сама смерть, — с обрушенным в нескольких местах потолком, сквозь проломы которого глядело предрассветное небо, серое и равнодушное; с расколотыми столами факультетов, сваленными в баррикады; с выщербленными заклятиями стенами, на которых ещё дымились чёрные подпалины. Зачарованный потолок, прежде отражавший небеса, теперь висел треснувшим, мерцающим маревом, и звёзды на нём гасли одна за другой, словно и им было невмоготу смотреть на то, что творилось внизу. А внизу творилось последнее. Битва, длившаяся всю ночь, стянулась сюда, в сердце замка, в единый клубок — и замерла. Замерла, потому что в центре зала, в кругу расступившихся людей, стояли двое, и всё остальное перестало иметь значение. Гарри Поттер. И тот, кто называл себя Лордом Волдемортом. Они кружили друг напротив друга — медленно, как два хищника, сошедшиеся в последней схватке, после которой встанет лишь один. Между ними было шагов десять выщербленного каменного пола, залитого где кровью, где пылью, где зеленоватым светом догоравших заклятий. И воздух между ними дрожал — не от жара, а от той чудовищной концентрации магии, что копилась в обоих, готовая вот-вот сорваться. Гарри был измотан до предела. Мантия его висела лохмотьями, лицо было в саже и в крови — своей и чужой, не разобрать; правая рука дрожала от усталости, и палочка в ней — та самая, из остролиста с пером феникса, верная ему семь лет, — казалось, дрожала вместе с ним. Но зелёные глаза его, единственное, что осталось ясным на этом измученном лице, смотрели на врага без страха. С той последней, выжженной решимостью, что приходит к человеку, которому уже нечего терять, кроме самого главного. А напротив него стоял Волдеморт — и не был похож на человека. Высокий, неестественно бледный, с кожей цвета старой кости, обтягивающей череп; с лицом, на котором вместо носа были две щели, как у змеи; с глазами — алыми, вертикальнозрачковыми, горящими в полумраке зала недобрым внутренним огнём. Чёрная мантия струилась по его костлявой фигуре, как сама ночь, не желавшая уходить. И в длинных белых пальцах он сжимал палочку — тисовую, с сердечной жилой дракона, верную ему ещё с тех времён, когда он звался Томом Реддлом. — Это конец, Том, — сказал Гарри, и голос его, хриплый от крика и дыма, разнёсся по затихшему залу. — Сколько бы тел ты ни сменил, сколько бы душ ни разорвал — всё кончается здесь. Сегодня. Опусти палочку. Попробуй раскаяться — хоть раз в жизни. Пока ещё можешь. — Раскаяться? — Волдеморт издал звук, который, должно быть, означал смех — сухой, шипящий, лишённый всякого тепла. — Ты предлагаешь мне раскаяться, мальчишка? Мне, который шагнул дальше всех живущих в поисках бессмертия? Который сделал себя так, что меня не свалить, сколько бы раз ты ни пытался? — Алые глаза сузились в две раскалённые щели. — Ты до сих пор не понял, Гарри Поттер. Между нами есть связь. Я чувствую тебя — здесь. — Он медленно поднял свободную руку и коснулся длинным белым пальцем своей груди, против сердца. — С той самой ночи на кладбище, три года назад, когда я взял твою кровь, чтобы вернуть себе плоть. Помнишь? «Кровь врага, взятая насильно». Твоя кровь течёт во мне, мальчишка. А значит, и я — в тебе. Мы связаны кровью. И эту связь не разорвать ничем, кроме смерти. Твоей. Гарри помнил. Помнил холодное кладбище, и могильный камень, к которому его привязали, и серебряный нож, и собственный крик, когда лезвие вспороло ему руку. Помнил, как его кровь — насильно взятая, тёмная в свете луны — капала в котёл, из которого поднялось это чудовище. Три года эта мысль жгла его: часть его крови течёт в Волдеморте. Часть его — в том, кого он ненавидел больше всего на свете. — Тогда я разорву её, — сказал Гарри ровно. — Сегодня. — Попробуй, — выдохнул Волдеморт. И они ударили одновременно. Никто из тех, кто стоял в зале и видел это, не забыл бы той секунды до конца своих дней. — Авада Кедавра! — выкрикнул Волдеморт, и с его палочки сорвался зелёный луч, ослепительный, как сама зависть смерти. — Экспеллиармус! — крикнул Гарри в тот же миг, потому что до самого конца оставался верен себе: не убивать, обезоружить, даже сейчас, даже его. Два заклятия встретились на полпути. И там, в точке их встречи, что-то пошло не так. Может быть, потому, что слишком много магии скопилось в этом зале за ночь, слишком много заклятий пропитало самый воздух, и потоки силы перепутались, переплелись, дали сбой. Может быть, потому, что сама смерть, к которой воззвал один из них, на миг замешкалась, не зная, кого забирать, — ведь оба несли в себе одну кровь, и она не понимала, который из двоих ей предназначен. Может быть, потому, что есть связи, которые нельзя рвать заклятием, не разорвав при этом самой ткани мироздания. Зелёный луч и красный — столкнулись. И не разошлись. Они сцепились. В точке, где они встретились, вспыхнул ослепительный шар света — белый, нестерпимый, режущий глаза, — и от него во все стороны хлестнули молнии чистой магии, заставив всех в зале отшатнуться, заслонить лица, упасть на колени. Шар рос, пульсировал, выл — будто сама ткань мироздания трещала в том месте, где сошлись два заклятия, которым нельзя было сходиться. А между Гарри и Волдемортом протянулась нить. Золотая, дрожащая, поющая на одной нестерпимо высокой ноте — нить, связавшая их палочки, их руки, их самих. И Гарри, скованный этим светом, не способный шевельнуться, вдруг понял с ледяной ясностью, что эта нить — не от палочек. Она шла глубже. Из самой груди — туда, к врагу, в самую его грудь. По крови. По той общей крови, что текла в них обоих с той кладбищенской ночи. Связь, о которой говорил Волдеморт. Незримый провод, протянутый три года назад серебряным ножом, — теперь вспыхнул, налился силой, запел. И по нему, в обе стороны разом, что-то хлынуло. Гарри почувствовал, как в него вливается — чужое. Холодное, древнее, безмерное. Как в его сознание, в самую сердцевину, врывается поток чужих знаний, чужой силы, чужой памяти — десятилетия, спрессованные в секунды. Тёмные искусства, выученные за полвека. Шипящие голоса на змеином языке. Формулы проклятий, от которых вяла бы трава. Лица убитых, тысячи лиц. Вкус власти на чужом языке. Бездонная злоба и бездонное знание — всё то, что копил в себе Том Реддл шесть с лишним десятилетий, перетекало теперь в Гарри Поттера по их общей крови. Это было невыносимо. Это было как влить океан в напёрсток. Гарри закричал — и не услышал собственного крика за воем нити. А на другом конце нити кричал Волдеморт. Потому что в него тоже хлынуло — обратно, встречным потоком. По той же крови. В Волдеморта втекало то, что жило в Гарри, само того не зная, — наследие крови Певереллов, древнейшего рода, к которому Гарри принадлежал по праву рождения и по праву наследника трёх Даров; родовая память поколений, что когда-то стояли у самой границы жизни и смерти и не отводили взгляда; знание, древнее самого Хогвартса, — как говорить с мёртвыми, как звать их обратно, как стирать черту между тем, что было, и тем, что есть. Некромантия. Древнее наследие Певереллов, дремавшее в крови Гарри Поттера всю его жизнь, перетекало теперь в того, кто шесть десятилетий искал способ победить смерть, — и наконец находил его. Не в осколках разорванной души. Не в чужих телах. А здесь, сейчас, по той самой крови, которую он сам же и взял три года назад, думая, что обретает защиту, — и обретая, не зная того, ключ к самой смерти. Двое стояли, скованные светом, и менялись — необратимо, насквозь, до самого дна, — а зал вокруг них замер в ужасе, не понимая, что происходит, видя лишь нестерпимое сияние и две корчащиеся в нём фигуры. А потом нить лопнула. Со звуком, какого не издавала ещё ни одна магия в мире, — низким, утробным, прошедшим по костям всех, кто стоял в зале, — кровавая связь оборвалась, и шар света взорвался, и волна чистой силы хлестнула по Большому залу, сбивая с ног, гася факелы, осыпая остатки потолка. И когда сияние схлынуло, когда глаза привыкли к внезапной тьме, — все увидели. Двое лежали на каменном полу. Гарри Поттер — и Лорд Волдеморт. Оба неподвижны. Оба — так это выглядело — мертвы. Тишина, повисшая над залом, была страшнее любого крика. А потом её разорвал голос — женский, надтреснутый, полный такого ужаса, что от него стыла кровь. — ГАРРИ! Джинни Уизли вырвалась из толпы, оттолкнув кого-то, и бросилась через зал — к неподвижному телу в лохмотьях мантии, упала на колени рядом, схватила за плечи, затрясла. — Гарри! Гарри, нет! Очнись! Очнись, слышишь?! — Голос её срывался, руки шарили по его лицу, по шее, ища пульс, дыхание, хоть что-нибудь. — Он не дышит! Кто-нибудь! Он не дышит! Зал ожил разом — взорвался движением, криками, топотом. Люди бросились к двум телам с двух сторон. К Волдеморту первыми подскочили авроры и Кингсли Бруствер, наставив палочки, не веря, готовые ударить снова, если эта тварь шевельнётся. А к Гарри хлынули свои. — Расступитесь! Дайте пройти! — Это была Молли Уизли, бледная как полотно, но собранная, как бывает собрана мать в самый страшный миг. — Дайте целителям! Поппи! ПОППИ! Мадам Помфри, сама едва держащаяся на ногах после ночи в импровизированном лазарете, протолкалась сквозь толпу, рухнула на колени рядом с Джинни, и руки её — опытные, быстрые — заметались над телом Гарри, а с губ полились диагностические заклинания, одно за другим. — Он жив, — выдохнула она через несколько бесконечных секунд, и по толпе пронёсся вздох. — Жив. Сердце бьётся. Слабо, очень слабо, но бьётся. Он дышит. Но он… — Помфри запнулась, и на лице её проступило что-то, чего никто не хотел видеть. — Он не приходит в себя. Это не обморок. Это что-то глубже. Намного глубже. — Что с ним? — Джинни вцепилась в её рукав. — Что значит «глубже»? Он же жив, вы сказали! Он очнётся? — Я не знаю, — честно ответила Помфри, и эта честность была страшнее любой лжи. — Я никогда не видела такого. Его магия… она будто выгорела дотла и при этом полыхает. Его разум… я не чувствую его разума, девочка. Тело живо. А разум — будто ушёл куда-то. Очень далеко. — Она подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Его нужно в Святой Мунго. Немедленно. Это за пределами того, что я умею. Над телом Гарри Поттера, спасителя волшебного мира, склонились люди — и не знали, спасли они его или потеряли. А по залу уже расходилось другое — недоверчивый, нарастающий гул, в котором мешались ликование и страх. — Он мёртв… Тёмный Лорд… он правда мёртв? Кингсли Бруствер выпрямился над телом Волдеморта. Лицо его, обычно невозмутимое, было серым. — Не дышит, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Сердца нет. Магии нет — ни искры. — Он помолчал, глядя на распростёртое у его ног змеиное тело, на алые глаза, теперь потухшие, остекленевшие, уставившиеся в треснувший потолок. — Он мёртв. Волдеморт мёртв. И зал взорвался. Это был не радостный крик — для радости все слишком устали, слишком много потеряли за эту ночь. Это был вой облегчения, рыдания, объятия, в которых люди цеплялись друг за друга, не веря, что дожили, что кончилось, что больше не надо бояться. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то просто оседал на пол, не в силах больше держаться на ногах. Кончилось. Они победили. Но ликование это было отравлено — потому что в том же зале, на тех же холодных плитах, лежал тот, благодаря кому они победили, — и не открывал глаз. И никто из ликующих не знал того, что знал бы лишь тот, кто умел читать саму смерть: что у тела, которое Кингсли только что назвал мёртвым, в самой глубине, под остановившимся сердцем, под остывающей плотью, теплилась тончайшая, упрямая искра. Не жизнь. И не смерть. Что-то третье, чему не было имени. Что-то, что не желало ни жить, ни умирать, — а лишь ждало своего часа в темноте. Среди тех, кто выжил в эту ночь, были и те, кому, казалось, не суждено было дожить до рассвета, — и всё же дожившие. У дальней стены, привалившись к разбитой колонне, сидел Ремус Люпин — бледный, израненный, с рассечённой бровью, из которой текла кровь, заливая глаз, — но живой. Рядом с ним опустилась на колени женщина, и волосы её, ещё минуту назад мышино-бурые от усталости, сейчас, от пережитого страха и облегчения, вспыхнули ярко-розовым — Нимфадора Тонкс, метаморфиня, которая никогда не умела скрывать своих чувств, потому что чувства проступали на ней цветом. — Живой, — выдохнула она, осматривая его раны быстрым, профессиональным взглядом аврора. — Ремус, ты живой, идиот. Я думала, тебя Долохов достал, я видела, как ты упал… — Упал, — хрипло отозвался Люпин, морщась. — Но не насмерть. Оглушило. — Он посмотрел на неё — на эту женщину, с которой они расстались полгода назад, потому что он считал, что оборотню нельзя любить, нельзя обрекать её на жизнь с чудовищем, — и которая всё равно бросилась к нему через весь зал, едва он упал. — Дора. Ты не должна была за мной бежать. Мы же… — Мы расстались, я помню, — отрезала она, накладывая на его бровь заживляющее заклинание не слишком ласково, потому что злилась — на него, на войну, на всё. — Это не значит, что я дам тебе истечь кровью на полу, болван. Расстаться — не значит разлюбить. Это значит — поумнеть. Хотя про тебя я не уверена. — И, выдав эту тираду, она вдруг всхлипнула — один раз, коротко, — и волосы её на миг полыхнули совсем уж пронзительным розовым. — Я думала, ты умер. Я весь этот год думала, что кто-то из нас умрёт, и вот сегодня едва не… — Но не умер, — мягко сказал Люпин, перехватывая её руку. — Никто из нас. Мы живы, Дора. И это была почти правда — потому что в нескольких шагах от них, разгребая завал у рухнувшей стены, кричали и смеялись сквозь слёзы рыжие. — ФРЕД! Фред, ах ты ж зараза, ты живой! Джордж Уизли тащил из-под обломков брата-близнеца — окровавленного, оглушённого, со сломанной, судя по неестественному изгибу, рукой, — но живого, дышащего, ругающегося. — Живой, живой, отвали, — стонал Фред, выплёвывая каменную крошку. — Стена рухнула рядом, не на меня. Не дождётесь. Кто будет лавку держать, если я того? Ты один не справишься, у тебя одного уха нет, ты ж половину покупателей не расслышишь… — Идиот! — Джордж стиснул его в объятиях так, что Фред взвыл от сломанной руки. — Идиот, я думал, тебя завалило, я думал… — И договорить не смог, потому что плакал, и смеялся, и снова плакал, прижимая к себе близнеца, с которым едва не разлучился навсегда. А над ними стояла Молли — переводя взгляд с одного сына на другого, на третьего, на дочь у тела Гарри, на мужа, ковыляющего к ним через зал, — и беззвучно шевелила губами, пересчитывая своих, всех своих, и не веря, что все. Все живы. Вся её рыжая стая уцелела в эту ночь, которая забрала столько чужих детей. Был среди уцелевших и ещё один, кому эта ночь готовила смерть, — да не довершила своего. В Визжащей хижине, куда его приволокли умирать, истекал кровью человек в чёрном — Северус Снейп, с разорванным горлом, с кровью, толчками уходящей из раны, нанесённой змеёй Тёмного Лорда. Он лежал, глядя гаснущими чёрными глазами в трухлявый потолок, и единственное, чего хотел напоследок, — чтобы кто-нибудь забрал его память, его правду, его искупление, прежде чем тьма заберёт его самого. Но змея в эту ночь не довершила начатого. Потому что битва сместилась, и двое студентов, отбившихся от своих, искавших укрытие, наткнулись на умирающего профессора. И один из них, мальчишка с залитым кровью лицом, узнав Снейпа, не отвернулся, не добил его памятью старых обид, — а закричал, призывая помощь, и зажал рану ладонями, и держал, пока не подоспели те, кто умел спасать. Снейпа вытащили. Едва-едва, на самой грани. Яд змеи почти доконал его, и неделями потом целители будут бороться за его жизнь, и он выживет — желчный, изуродованный багровым шрамом на горле, ещё более молчаливый и ещё более едкий, чем прежде, — но выживет. И правда его — та, ради которой он жил двойной жизнью двадцать лет, — будет рассказана. Только не им самим, лежащим без памяти на больничной койке, и не Гарри Поттеру, для которого скоро не станет ни залов суда, ни слов, ни света. А двумя другими, которые найдут в кабинете покойного директора серебристую чашу Омута памяти и серебристую же нить воспоминаний, оставленную для того единственного, кому она предназначалась, — и кто не сможет её увидеть. Но это будет потом. А пока — над разорённым Большим залом вставало солнце. Первые лучи пробились сквозь проломы в потолке, легли на каменные плиты, на лица живых и мёртвых, на обнимающихся, плачущих, смеющихся, оплакивающих. Война кончилась. Самый долгий и страшный год кончился вместе с этой ночью. Тёмный Лорд был повержен. Те, кого любили, — многие из них уцелели, вопреки всему, вопреки тому, как страшно могло бы обернуться. Это была победа. Но когда тело Гарри Поттера выносили из зала на наколдованных носилках — бережно, как несут самое драгоценное, — и когда Джинни Уизли шла рядом, не выпуская его безвольной руки, и когда за ними тянулись взглядами все, кто был обязан ему жизнью, — никто не радовался по-настоящему. Потому что герой, победивший тьму, не открывал глаз. Сквозь толпу, расталкивая всех, прорвался наконец человек в потрёпанной боевой мантии — Сириус Блэк, осунувшийся, с проседью в чёрных волосах, со старым шрамом через грудь, памятью о проклятии Беллатрисы в том давнем бою в Отделе тайн, едва не стоившем ему жизни. Он застыл над носилками крестника, и лицо его — лицо человека, который однажды уже потерял всё и заново обрёл себя только в этом мальчишке, — стало таким, будто из него вынули сердце. — Гарри, — выговорил он одними губами. И больше ничего не смог. Никто из них — ни Джинни, цеплявшаяся за его руку; ни Помфри, бессильно качавшая головой; ни Сириус, застывший над носилками, — никто не знал, что Гарри Поттер не ушёл. Что он не умер и не уснул. Что в это самое мгновение, в глубине собственного запертого сознания, в сером безвременье, куда не достигал ни один луч встающего над Хогвартсом солнца, — Гарри Поттер открыл глаза. И увидел напротив себя — поднимающегося с колен, отряхивающего чёрную мантию, живого, — того, кого весь мир наверху только что объявил мёртвым. — Ну здравствуй, Гарри, — сказал Лорд Волдеморт, и в багровых глазах его плясало безумие пополам с торжеством. — А ведь я тебя предупреждал. Кровь не разорвать заклятием. Вот мы и здесь — ты и я, в одной крови, в одном сне. — Он обвёл взглядом серую пустоту вокруг — бескрайнюю, беззвёздную, мёртвую. — Не знаю, надолго ли. Но, сдаётся мне, надолго. Так что устраивайся поудобнее, мальчик. И давай выясним наконец — кто из нас двоих сильнее. По-настоящему. Без палочек феникса, без пророчеств, без твоей матери. Только ты. Только я. И вечность на двоих. И где-то наверху, в мире живых, захлопнулась за носилками дверь Большого зала. А здесь, внизу, в сером безвременье двух сознаний, запертых в одной крови, — началась битва, которой предстояло длиться два года.