DOMINUS MORTIS

Святой Мунго пах хлоркой, целебными зельями и горем. Гарри Поттера поместили на четвёртом этаже — в отделении недугов от заклятий, в отдельной палате в самом конце коридора, за дверью, на которой не было таблички с именем, потому что имя это знал теперь весь магический мир, и табличка только привлекала бы любопытных. Палата была небольшой, светлой, с единственным окном, выходившим на зачарованный внутренний двор, где даже зимой цвели магические растения, — но ни цветение за окном, ни мягкий свет, ни чистота белых стен не могли скрыть того, что это была палата, из которой не выписываются. Здесь лежал человек, чьё тело жило, а разум — нет. Так, во всяком случае, говорили целители. Их собралось много в первые дни — лучшие специалисты Мунго, выписанные из-за границы мастера, седые светила, привыкшие, что им под силу почти всё. Они склонялись над неподвижным телом юноши, водили над ним палочками, шептали диагностические формулы, переглядывались, хмурились, уходили совещаться в коридор и возвращались ещё более хмурыми. День за днём. Неделю за неделей. И вердикт их, оформившийся не сразу, но окончательно, был приговором. — Тело здорово, — сказал главный целитель отделения, пожилой волшебник с усталым лицом и аккуратной седой бородкой по имени Гиппократ Сметвик, собрав всех, кто имел право знать, в маленьком кабинете рядом с палатой. — Поразительно здорово, если учесть, через что он прошёл. Сердце работает. Лёгкие дышат. Магическое ядро… — он замялся, — магическое ядро живо, и более того — оно полнится силой, какой я никогда не встречал в человеке, лежащем без сознания. Будто внутри него горит костёр, который некому развести и некому погасить. Это необъяснимо. Но это так. — Тогда почему он не приходит в себя? — спросил Сириус Блэк. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и лицо его за эти недели осунулось так, что проступили скулы, а в чёрных волосах прибавилось седины. — Если тело здорово, если магия полна — почему он не очнётся? Сметвик помолчал, подбирая слова. Он не любил эту часть своей работы. — Потому что мы не находим его, мистер Блэк, — сказал он наконец. — Его самого. Тело — вот оно. Магия — вот она. А того, что делает человека человеком, — разума, сознания, той искры, что смотрит на нас из глаз, — мы не находим. Мы заглядывали — легилименцией, осторожно, лучшие наши мастера. И там… — он покачал головой, — там нет никого. Пустые коридоры. Тёмные комнаты. Будто хозяин ушёл из дома и запер за собой дверь. Дом стоит, в нём горит свет, но хозяина нет. — Куда ушёл? — глухо спросила Молли Уизли, сидевшая у самой двери, комкая в руках платок. — Этого, миссис Уизли, не знает никто. — Сметвик развёл руками. — Я был честен с вами с самого начала и буду честен до конца. Мы не понимаем, что с ним. Мы не знаем, куда делось его сознание. И — я обязан это сказать, как бы тяжело это ни было, — мы не знаем способа его вернуть. По всем признакам, которые нам доступны, его разум… мёртв. Жизнедеятельность поддерживается телом, но не им самим. В мире маглов это называют комой. Глубокой комой, из которой не возвращаются. Можно ждать. Можно надеяться. Я не запрещаю надеяться — надежда никому не вредит. Но я был бы плохим целителем, если бы дал вам ложную надежду. Я в неё не верю. Простите. В кабинете повисла тишина. Её нарушила Джинни — она сидела рядом с матерью, бледная, с покрасневшими глазами, и за все недели в Мунго почти не плакала на людях, держалась, потому что Уизли держались, — но сейчас голос её дрогнул: — Но он жив. Вы сами сказали — он жив. Сердце бьётся. Магия полыхает. Это же не мёртвый человек, профессор. Это живой. Живой Гарри, просто… просто уснувший. Люди же выходят из комы. Иногда. Через годы. Я читала. Бывает. — Бывает, мисс Уизли. — Сметвик посмотрел на неё с состраданием, в котором не было снисхождения, — он видел перед собой не ребёнка, а женщину, цепляющуюся за последнее. — Изредка — бывает. Я не отнимаю у вас эту возможность. Я лишь прошу вас понимать, насколько она мала. И — простите старику прямоту — не положить на эту малую возможность всю свою жизнь. Вам семнадцать. Ему было бы преступлением, если бы он мог сейчас говорить, просить вас ждать его у этой постели десятилетиями. Я знал многих, кто так ждал. Это редко кончается хорошо — для ждущих. — Я подожду, — сказала Джинни тихо, но твёрдо. — Сколько надо. Я его не брошу. Никто ей не возразил. Но Молли отвернулась к окну, чтобы дочь не видела её лица, а Сириус прикрыл глаза, и Артур Уизли тяжело опустил руку дочери на плечо, и в этом молчании было больше, чем в любых словах: все они любили Гарри, все они будут приходить, все они будут надеяться, — но никто, кроме семнадцатилетней Джинни, не верил по-настоящему, что эта надежда оправдается. Палату Гарри Поттера навещали многие. В первые недели — почти беспрерывно. Коридор четвёртого этажа не пустел: приходили друзья, приходила семья Уизли в полном составе, приходили учителя, члены Ордена, бывшие однокурсники, незнакомые люди, обязанные ему жизнью и желавшие хоть постоять у двери. Мунго даже пришлось выставить дежурного, чтобы сдерживать поток, — потому что желающих проститься с героем, который не умер, но и не жил, было слишком много, а покой ему был нужен. Но шли недели, потом месяцы, и поток мелел, как мелеет река в засуху. Сначала перестали приходить незнакомцы — у них была своя жизнь, свои раны, свой мир, который надо было отстраивать заново после войны. Потом всё реже стали появляться дальние знакомые, однокурсники, члены Ордена — не потому, что забыли, а потому, что не могли больше выносить вида неподвижного юноши и собственного бессилия рядом с ним. Горе, на которое нельзя повлиять, изнуряет сильнее любого труда. Остались немногие. Те, кто любил. Сириус приходил через день — садился у постели крестника, и говорил с ним, как с живым: рассказывал новости, ругал Министерство, вспоминал Джеймса и Лили, иногда просто молчал, держа неподвижную руку Гарри в своих. Он привёл в порядок дом на площади Гриммо — «для тебя, когда вернёшься», — и говорил об этом так уверенно, что целители, слышавшие, отводили глаза. Сириус Блэк отказывался хоронить крестника. Он один раз уже потерял всё и заново собрал себя только вокруг этого мальчишки — и не собирался терять снова. «Он Поттер, — говорил Сириус всякому, кто заводил речь о безнадёжности. — И Блэк наполовину, по крови, что во мне. Поттеры и Блэки так просто не сдаются. Он вернётся. Я знаю.» Рон и Гермиона приходили вместе — почти всегда вместе, потому что после войны они почти не расставались, и в этом было что-то, на что больно было смотреть рядом с неподвижным Гарри: вот двое, которые прошли весь путь втроём, а вернулись вдвоём. Гермиона приносила книги — горы книг, по целительству, по разуму, по магии сознания, — и читала их прямо в палате, ища, ища без устали хоть строчку, хоть намёк на то, как вернуть друга. Рон сидел рядом, держал её за руку, смотрел на Гарри и молчал, потому что слов у него не было, а были только сжатые кулаки и сухие, злые глаза человека, который потерял брата — не по крови, по жизни — и не знает, на ком выместить эту потерю. — Я найду способ, — говорила Гермиона, переворачивая страницу за полночь, когда Рон уже засыпал в кресле. — Должен быть способ, Гарри. В мире столько магии. Кто-то когда-то возвращал разум. Я найду. Я тебя не оставлю в этой темноте. Слышишь? Я найду. Она не знала, слышит ли он. Он слышал. Потому что Гарри слышал всё. В сером безвременье, где не было ни верха, ни низа, ни дня, ни ночи, ни даже собственного тела — лишь сознание, дерущееся за себя с другим сознанием, — туда, в этот ад, иногда долетали звуки из мира живых. Не всегда. Не ясно. Будто сквозь толщу воды, искажённые, обрывочные. Но долетали. Он слышал голос Сириуса — и цеплялся за него, как тонущий за брошенную верёвку, потому что голос крёстного был единственным, что напоминало ему: где-то есть мир, где-то есть жизнь, где-то его ждут. Он слышал, как Сириус рассказывает про дом на Гриммо, и в той бесконечной серой битве это давало ему силы — мысль, что есть куда возвращаться. Он слышал Гермиону — её упрямый, не сдающийся голос за полночь, шелест переворачиваемых страниц, её «я найду способ», — и думал: ищи, Гермиона, ищи, потому что сам я выхода отсюда не вижу. Он слышал Рона — его тяжёлое молчание, которое было красноречивее слов. И он слышал Джинни. Джинни приходила каждый день. Каждый, без единого пропуска, — Гарри научился отмечать ход времени по её визитам, потому что больше отмечать было нечем. Она садилась рядом, брала его за руку — он чувствовал это даже там, в сером безвременье, лёгкое, далёкое прикосновение тепла, — и говорила с ним. Рассказывала про свой день. Про то, как восстанавливают Хогвартс, как Фред с Джорджем снова открыли лавку, как мама опять переживает за всех сразу. Про мелочи, из которых состоит жизнь, — та самая жизнь, в которую Гарри так отчаянно хотел вернуться и не мог. «Я здесь, Гарри, — говорила она. — Я каждый день здесь. Я тебя жду. Ты только вернись, слышишь? Вернись, и всё будет хорошо. Мы поженимся, как хотели. У нас будет дом, дети, целая куча рыжих детей, мама будет в восторге. Только вернись. Я подожду. Сколько надо — подожду.» И Гарри, в своём аду, слушал её — и любил её за это так, что разрывалось то, что заменяло ему там сердце. Джинни. Его Джинни. Огонь, который ждал его в мире живых. Он держался за её голос, за её каждодневное «я тебя жду», как за якорь, как за обещание, что эта серая вечность когда-нибудь кончится и он вернётся к ней. Он не знал ещё, сколько продлится эта вечность. И не знал, что якорь не выдержит. Была и ещё одна, кто приходил к нему. Не каждый день — реже. Но приходил. Нимфадора Тонкс появлялась в палате нечасто и всегда будто случайно — забегала после смены в Аврорате, в потрёпанной служебной мантии, с волосами обычно тусклого, рабочего бурого цвета, потому что после войны ей было не до ярких красок. Она не была ни родственницей Гарри, ни близким другом — они были знакомы по Ордену, не больше. И всё же она приходила. Сначала — из чувства долга. «Мальчишка спас нас всех, — говорила она себе. — Спас мир. А теперь лежит тут один, и половина тех, кого он спас, уже про него забыла. Это несправедливо. Кто-то должен приходить просто так — не родня, не невеста, а просто потому, что он этого заслужил.» Так что она приходила. Садилась не у изголовья — там было место Джинни, святое, неприкосновенное, — а в стороне, у окна. И говорила с ним коротко, неловко, по-своему — без сюсюканья, без причитаний, как говорят с боевым товарищем. — Привет, Поттер, — бросала она, плюхаясь в кресло у окна. — Ну ты и устроил, конечно. Завалил Сама-Знаешь-Кого и сам слёг. Очень в твоём духе — спасти всех и не подумать о себе. — Она усмехалась, но усмешка выходила невесёлой. — Аврорат стоит на ушах, между прочим. Пожирателей ловим — тех, кто разбежался. Долохова вот никак не возьмём, скользкий гад. И Беллатрису. — При имени тётки, убийцы, той, что когда-то едва не прикончила Сириуса, лицо Тонкс темнело. — Ну да ты лежи, отдыхай. Заслужил. Только не залёживайся, ладно? Скучно без тебя. Хотя мы и знакомы-то толком не были. Странно, да? Сижу тут, болтаю с тем, кого почти не знаю. Но почему-то… не могу не зайти. Сама не пойму почему. И Гарри слышал её. Слышал этот хрипловатый, прямой, ничуть не жалостливый голос — такой непохожий на нежное Джиннино «я тебя жду», такой… живой. Земной. Настоящий. Тонкс не оплакивала его, не строила планов на будущее, которого могло не быть, не давила на него виной и надеждой. Она просто заходила к товарищу. Травила байки про Аврорат. Ругала Долохова. И в её визитах было что-то, чего не было даже в визитах Джинни, — лёгкость. Передышка. Глоток обычной, грубой, неприкрашенной жизни посреди торжественного горя, которым были пропитаны все остальные. В сером аду астрала, где Гарри дрался за свою душу с Тёмным Лордом, голос Джинни был его якорем — обещанием, ради которого стоило держаться. А голос Тонкс — был его передышкой. Единственным, что заставляло то, что заменяло ему лицо, дрогнуть в подобии улыбки. Он не придал этому значения. Тогда — не придал. Джинни была его любовью, его будущим, его якорем. А Тонкс — просто аврор, заходивший от случая к случаю, по доброте и долгу. Так он думал. Он многого ещё не понимал о себе — там, в темноте. Месяцы шли. Лето сменилось осенью, осень — зимой. За окном палаты на четвёртом этаже отцвели и снова зацвели магические растения зачарованного двора. Магический мир залечивал раны, отстраивался, хоронил своих мёртвых и понемногу учился жить без страха — впервые за долгие годы. Объявили день памяти павших. Восстановили Хогвартс и провели первый мирный учебный год. Судили Пожирателей, пойманных Авроратом; оправдали тех, кто, как выяснилось, был на светлой стороне. В числе оправданных был Северус Снейп. Его дело слушали осенью, когда сам он ещё лежал в Мунго двумя этажами ниже Гарри, выкарабкиваясь из объятий змеиного яда, и не мог свидетельствовать в свою защиту. За него свидетельствовали другие. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер — те самые двое, что нашли в кабинете покойного директора Дамблдора серебряную чашу Омута памяти и оставленную в нём нить серебристых воспоминаний. Воспоминаний, предназначенных Гарри, — но Гарри лежал этажом выше, не открывая глаз, и не мог их увидеть. Так что увидели их Рон и Гермиона. И то, что они там увидели, заставило Гермиону рыдать, а Рона — впервые в жизни проникнуться к ненавистному профессору чем-то вроде благоговейного стыда. Они рассказали Визенгамоту всё. Про двойную игру длиной в двадцать лет. Про любовь, которую Снейп пронёс через всю жизнь, — к женщине, которой давно не было на свете, к матери того, кто лежал сейчас в коме этажом выше. Про то, как он рисковал собой бессчётно, как был глазами Ордена в самом сердце тьмы, как ненавидел, презирал, страдал — и всё равно служил свету, потому что когда-то дал слово над телом любимой. Снейпа оправдали. Полностью. И когда он наконец встал на ноги — с багровым шрамом через горло, с голосом, ставшим ещё тише и страшнее, чем прежде, — он вышел из Мунго свободным человеком, чьё имя было очищено. Он не сказал спасибо ни Рону, ни Гермионе — Снейп не умел говорить спасибо. Но однажды, проходя по четвёртому этажу, он остановился у двери Гарри Поттера. Постоял. Заглянул — коротко, через приоткрытую дверь — на неподвижное лицо юноши, так похожее на лицо отца, которого Снейп ненавидел, и с глазами — закрытыми сейчас — матери, которую любил. И ушёл, не сказав ни слова. Но санитарка потом божилась, что видела, как мрачный профессор постоял минуту в пустом коридоре, прежде чем уйти, — будто прощаясь. Или, может быть, прося прощения. У того единственного, кто остался от Лили Эванс на этом свете. И кто не мог его услышать. Хотя — Гарри услышал и это. Шаги. Остановившиеся у двери. Долгое молчание. И удаляющиеся шаги. Он не знал, чьи. Но почувствовал — в той тишине было что-то тяжёлое и горькое, что-то прощающееся. И унёс это с собой обратно, в свою серую битву. А внизу, под жизнью, под месяцами, под визитами и надеждами, в самой глубине запертого сознания Гарри Поттера, — шла война. Двое были там. Только двое — на бескрайней серой равнине безвременья, где не существовало ничего, кроме них самих и их воли. Гарри Поттер и Лорд Волдеморт. И они сражались — не телами, тел здесь не было; не палочками, палочек здесь не было, — а самой сутью, голой волей, чистым сознанием, бьющимся о чужое сознание. Это было ни на что не похоже. Гарри не нашёл бы слов, чтобы описать это даже себе. Они швыряли друг в друга не заклятия, а образы, мысли, куски памяти, оборачивавшиеся оружием. Волдеморт обрушивал на Гарри картины смертей, которые когда-то нёс, — и они резали, как ножи. Гарри отвечал воспоминаниями о любви — о матери, о Сириусе, о друзьях, — и для Волдеморта они были как кислота, ибо ничто не жгло его сильнее того, чего он сам был лишён. Они сходились и расходились. Изматывали друг друга и восстанавливались в этом безвременье, где нельзя было ни победить окончательно, ни умереть. День за днём — если можно говорить о днях там, где нет солнца. Месяц за месяцем. И всё это время — медленно, неотвратимо, как просачивается вода сквозь камень, — они перетекали друг в друга. Потому что нельзя так долго быть запертым в одной крови с другим сознанием и остаться нетронутым. Гарри чувствовал, как в него — против воли, помимо желания — впитывается чужое. Тёмное знание Волдеморта обживалось в нём, как незваный жилец. Он начинал понимать вещи, которых не понимал и не хотел понимать, — как устроены тёмные проклятия, почему они работают, какая сила за ними стоит. Он ловил себя на том, что думает по-волдемортовски — холодно, расчётливо, безжалостно, — и ужасался этому, и не мог это остановить. А Волдеморт — Гарри это видел, чувствовал через их связь — менялся ещё страшнее. Потому что в Тёмного Лорда втекало наследие Певереллов, дремавшее в крови Гарри, — древнее знание о смерти, о её границах, о том, как их преступить. И Волдеморт впитывал это с жадностью, с восторгом, с нарастающим безумием — ибо это было то, к чему он стремился всю жизнь. Власть над смертью. Не жалкое цепляние за жизнь через крестражи — а настоящая, древняя, истинная власть. И с каждой каплей этого знания глаза, которыми Волдеморт смотрел на Гарри там, в безвременье, разгорались всё ярче, всё безумнее, всё торжествующее. — Чувствуешь, Гарри? — шипел он сквозь их вечную битву. — Чувствуешь, как мы меняемся? Ты становишься похож на меня. А я — о, я становлюсь чем-то, чего ещё не было на этом свете. Я благодарен тебе, мальчик. По-настоящему благодарен. Я искал это знание шестьдесят лет — а ты носил его в крови, сам того не зная, и подарил мне. Когда мы выйдем отсюда — а мы выйдем, рано или поздно, — мир не узнает ни тебя, ни меня. Мы оба вернёмся другими. Только я вернусь — богом. А ты — чудовищем, которое будет всю жизнь бояться самого себя. И Гарри, в сером аду, дрался дальше — за свою душу, за то, чтобы остаться собой, за право однажды вернуться к голосу, который каждый день говорил ему «я тебя жду». Он не знал, что наверху этот голос уже начинал уставать. Что якорь, за который он держался, медленно, незаметно для самого себя, поднимался со дна.