Демон и Пёрышко. Любовь под звездным небом.

Pov. Марк. Тот звонок, прозвучавший рано утром сразу после премьеры «Монахов Любви», я не забуду никогда. Тигра мирно спал, а я вот, идиот, проснулся и имел неосторожность взять трубку. Естественно, нас домогался режиссер всего этого безобразия, "Монахов" я имею ввиду, и знаете, что он мне сказал? -- Мы едем во Францию, -- торжественно объявил он, -- забыв даже поздороваться. -- Куда?! -- Во Францию. Я молча посмотрел на телефон, потом на спящего Тигру, потом снова на телефон. -- Антуан. -- Что? --Ты пьян? -- Нет. -- Тогда почему Франция? -- Потому что пансион Святой Бригитты находится во Франции. -- А нахрена нам пансион? -- Потому что там снимают сериал. -- А почему Святой Бригитты? -- Потому что не Святого Патрика. -- Логично, и главное, аргумент-то какой железный, и не поспоришь с ним. -- Спасибо, что ты так высоко оценил мои способности как логика и стратега, — на полном серьезе заявил Антуан, -- но сейчас на это нет времени. Буди Тигру, в восемь вечера мы выезжаем. И он сбросил звонок, даже не дав мне возможность отругать его от души за несусветные идеи. Я ещё секунд десять сидел с телефоном в руках, потом повернулся к Тигре. Тигра продолжал мирно сопеть. Удивительный человек. Вокруг рушились декорации, умирали и воскресали люди, интернет устраивал гражданскую войну, Антуан находил нам проекты быстрее, чем нормальные люди находят носки, а этот невозможный парень просто спал. Удивительная способность, давно не встречал такой. Я осторожно ткнул его в бок. -- Малыш. Ноль реакции. -- Тигра. Тишина. -- Солнце. Ничего. -- Там, куда мы поедем, дают бесплатно кормить драконов. Один глаз открылся мгновенно. -- Где? -- Ага. Попался, теперь вставай. -- Маааарк, разочарованно взвыл Тигра. -- Что Марк? -- Нельзя так делать. -- Можно, ибо по другому ты не понимаешь. -- Нельзя. -- Можно. -- Нельзя. -- Хорошо. Тогда собирайся. -- Зачем? -- Мы едем во Францию. Тигра сел так резко, будто его ударило током. -- Куда?! К вечеру мы действительно летели во Францию, причём ощущение было такое, будто никто до конца не понимал, зачем именно. Даже Антуан, особенно Антуан. Потому что каждый раз, когда его спрашивали о проекте, он отвечал по-разному. Сначала говорил: мы будем снимать историческую драму, через десять минут драма превратилась в эротическую сагу, потом в историю взросления, потом в психологический триллер, а после третьего бокала вина в «Вообще-то я сам ещё сценарий не дочитал». После этих слов Илья попытался выбросить его из самолёта, к счастью, дверь не открылась. Пансион Святой Бригитты оказался огромным, настолько огромным, что напоминал одновременно старинный замок, элитную школу и психиатрическую лечебницу для очень богатых людей. Высокие каменные стены, башни, арки, сады, фонтаны, плющ, который оплетал фасады зданий. И подростки, сотни подростков, красивых до такой степени, что мне стало неуютно. -- Это точно пансион? -- тихо спросил я. -- Да. -- Не модельное агентство? -- Нет. -- Уверен? -- Нет, со вздохом признался Антуан. Мы вышли из машины, и тут произошло нечто странное. Все вокруг внезапно замолчали. Буквально все. Студенты, преподаватели, техники, даже какой-то садовник застыл с лейкой, а потом я понял причину. На нас смотрели, вернее, не на нас, на Тигру, потому что выглядел он сегодня просто преступно красиво. Длинные волосы собраны в хвост, тёмная рубашка, светлая кожа, спокойный взгляд. Вроде ничего особенного, но результат превзошел все ожидания. Половина пансиона забыла, как дышать. Я начал понимать ревнивых мужей, мне хотелось убить каждого третьего и кастрировать каждого второго. -- Марк, -- тихо сказал Тигра, -- успокойся ты сейчас кого-то убьёшь. -- Нет. -- Убьёшь. -- Да нет же Господи, у меня и в мыслях такого не было! -- У тебя глаз дёргается. -- Это ветер. -- В помещении? -- Очень сильный ветер. Проблемы начались через двадцать минут, именно тогда в наш номер ворвался какой-то парень. Без стука, без предупреждения, так, будто инстинкт самосохранения был для него пустым звуком. Он буквально влетел внутрь, заперев за собой дверь на засов и тяжело дыша. Высокий, тонкий, взъерошенный, невероятно красивый. Тёмные волосы, серые глаза и совершенно безумная, дикая энергетика загнанного в угол зверя. Он оглядел нас и заявил: -- Отлично. -- Что отлично? -- осторожно спросил я, подсознательно вставая чуть впереди Тигры, чтобы, если что, закрыть его собой. -- Вы знаменитости. К вам приковано внимание прессы. -- Допустим. -- Значит, в ваших силах защитить меня. Они не посмеют тронуть меня при свидетелях. Повисла пауза. -- От кого защитить? -- нахмурился я. Парень сглотнул, его пальцы мелко дрожали, когда он взъерошил свои и без того растрепанные волосы. -- Меня зовут Данни, и если вы мне не поможете, меня запрут в подземном карцере. Администрация выписала ордер на «перевоспитание». Пороть несколько раз в день, до полного послушания. -- Что?! -- у меня аж дар речи пропал. -- Какая порка? В каком веке мы живем? Это же элитное заведение! Данни горько и страшно ухмыльнулся, качнув головой. -- Вот все так думают. Меня привезли в этот пансион несколько месяцев назад. Красивая обертка, дорогие фасады... Но как только за мной закрылись ворота, я обнаружил, что здесь творится самый настоящий, кристально чистый беспредел. Местные надзиратели и совет попечителей ломают студентов как хотят, а тех, кто не подчиняется их правилам, или видит слишком много могут вообще уничтожить. Здесь свои законы, Марк, -- чуть запнувшись произнес он, прочитав мое имя на бейдже, -- и карцер — это еще не самое худшее, что тут происходит за закрытыми дверями. Ну, а я не стал молчать, и теперь они хотят меня уничтожить. Тигра, который до этого молча слушал, медленно поднялся с кресла. Его вечная расслабленность исчезла без следа, взгляд стал ледяным и сосредоточенным. Данни посмотрел на него с искренним, мимолетным восхищением, даже в такой момент не утратив своего бунтарского шарма. -- Ты красивый, -- просто сказал он Я мгновенно напрягся, несмотря на всю серьезность ситуации. -- Спасибо, -- спокойно ответил Тигра, подходя ближе к парню. -- Очень красивый. -- Спасибо. -- Настолько красивый, что... -- Данни, -- перебил я, делая шаг вперед. -- Что? -- Еще одно слово не по делу, и местная администрация покажется тебе меньшей из проблем. Говори, что конкретно они от тебя хотят и почему именно сейчас? Он посмотрел на меня, потом на Тигру, потом вдруг коротко, почти нервно ухмыльнулся. -- О, теперь понятно, почему он с тобой! Ладно, молчу. Данни действительно замолчал, ровно на три секунды, переводя дух. А потом весь его наглый фасад окончательно осыпался. Он сел на подоконник, подтянув колени к груди, и посмотрел в окно. Исчезла маска безумного красавца-хулигана. Осталась только глухая, смертельная усталость человека, который несколько месяцев в одиночку воевал против огромной, страшной системы. Тигра заметил это первым. Я видел по его глазам. Он узнал этот взгляд загнанного, но не сломленного подростка. Сам когда-то смотрел точно так же, до того как мы встретились. -- Расскажи всё с самого начала, -- тихо, но уверенно попросил Тигра.-- С того самого дня, как ты сюда попал. Никого они не тронут, пока мы здесь, не бойся, я не позволю. Данни несколько секунд молчал, всматриваясь в сумерки за стеклом. -- Хорошо, -- сказал он, и его голос впервые дрогнул. -- Только обещайте верить мне, потому что то, что я расскажу, звучит как чертов кошмар, и даже мысль о том, что такое может происходить в Реале, многих приведет в ужас. И это ещё очень мягко сказано. Именно в этот момент я понял, что наши съёмки во Франции еще даже не начались, а мы уже влипли в историю, из которой придется вырываться с боем. Данни глубоко вздохнул, набрал в груди побольше воздуха и выдал: -- В общем, три месяца назад дорогая матушка решила, что моя тяга к прекрасному — а именно к поджогам и рисованию анатомических подробностей на капотах министерских машин — требует корректировки, причем не мирными методами. Меня упаковали и отправили в этот райский уголок, естественно без моего согласия. Знаете, в буклете всё выглядело так мило: «Индивидуальный подход к каждому ребенку, раскрытие внутреннего потенциала». Ага, раскрыли. Оказалось, под потенциалом они имеют в виду в основном порку, ну или в лучшем то, что тебя в три часа ночи вытаскивают на плац труситься под ледяным дождем, потому что староста курса нашел в туалете обертку от сникерса и объявил «день национального траура и очищения». Он хмыкнул и поправил растрепанную челку. -- Местный беспредел я оценил в первую же неделю. Тут у них потрясающая система ценностей. Хочешь курить? Пожалуйста, штраф пятьдесят евро в карман надзирателю. Хочешь позвонить родителям и сказать, что тебя кормят супом из капустных кочерыжек и уныния? Нельзя, конфискация телефона «ради вашей же цифровой детоксикации». А когда я попытался намекнуть нашему главному воспитателю, месье Жан-Пьеру, что его методы воспитания слегка нарушают Женевскую конвенцию, он так ласково улыбнулся и сказал, что в местном подвале Женевская конвенция еще не ратифицирована и тут же доказал мне это на практике. Я, сука, три недели в этом подвале просидел и все прелести не ратификации прочувствовал на себе, все, до последней капли. -- И что ты сделал после того как вышел? — хмуро спросил я, хотя уголки губ уже предательски ползи вверх. -- Ну, я как истинный дипломат решил выразить мирный протест, --Данни задорно сверкнул серыми глазами. -- Ночью пробрался в каптерку и заменил любимый крем для бритья Жан-Пьера на смесь обойного клея и серебрянки. Вы бы видели его утром! Чистокровный вождь апачей на тропе войны, только сияет как новенький таз. Но месье Жан-Пьер юмора не оценил. Сказал, что у меня «дефицит смирения» и прописал мне еще три дня, на этот раз одиночки, это считалось наказанием куда более серьезным, чем подвал. -- И как там? -- подал голос Тигра, в глазах которого уже вовсю плясали смешинки. -- О, пять звезд по шкале Дракулы! -- воодушевленно всплеснул руками Данни. Сырость, романтика, крысы размером с хорошего йоркширского терьера. Я даже с одной подружился, назвал её Ларисой. Но вчера они превзошли сами себя. Совет попечителей решил, что изоляция меня не берет, и пора переходить к старой доброй классике — розгам. Несколько раз в день, для улучшения кровообращения и стимуляции уважения к старшим. Представляете? У них там даже расписание составлено! В десять утра — математика, в двенадцать — порка, в час — обед. Я, конечно, парень стойкий, но порка перед обедом — это же напрочь аппетит портит! Я с таким не согласен. Данни резко посерьезнел, но ухмылка всё еще кривила его губы. -- В общем, когда сегодня ко мне в камеру... то есть в комнату, пришли двое шкафов с бланком на «физическое внушение», я понял, что пора делать ноги. Выпрыгнул в окно третьего этажа, слава богу, мне повезло и я удачно попал в кусты роз ректора, так что технически я уже немного наказан. Бегу по коридору, вижу — тут вы, все такие из себя важные, с чемоданами и аурой неприкосновенности. Вот я и подумал: если меня начнут пороть на глазах у русских звезд, это же будет международный скандал, верно? Антуан ваш точно устроит из этого шоу с платными трансляциями. Так что, мальчики, возьмите меня в долю, а? Я могу красиво страдать на камеру. Мы с Тигрой переглянулись. С одной стороны, история была жуткой: в элитном пансионе посреди Франции процветал самый настоящий средневековый садизм. С другой стороны, этот парень умудрялся рассказывать о собственной порке так, будто выбирал, какое пирожное купить в кондитерской. -- Ну так что? -- Данни наклонил голову набок, переводя взгляд с меня на Тигру. --Спрячете беглого каторжника, или мне идти сдаваться месье Жан-Пьеру и его серебряной бороде? Дверь в наш номер не просто открылась — её буквально вынесли вместе с хлипким французским замком. В проёме нарисовались трое. Тот самый месье Жан-Пьер, чья борода в свете коридорных ламп действительно подозрительно поблескивала благородной серебрянкой, и два шкафоподобных надзирателя в строгой темной форме. -- Данни, -- ледяным тоном произнес Жан-Пьер, даже не взглянув на нас с Тигрой. --Твой лимит прогулок по чужим комнатам исчерпан. Время для... Исправительных процедур и работы над ошибками. Данни картинно вздохнул, медленно слезая с подоконника. Он поднял руки вверх, будто сдавался, но в серых глазах всё еще плясали черти. -- Ну вот, мальчики, карета подана, -- хмыкнул он, проходя мимо нас под конвоем двух громил. -- Если не выживу — считайте меня аристократом, хоть это и не разу не так. Марк, помни обо мне, хорошо... Эх, какую красоту сейчас розгами испортят, суки... Один из шкафов бесцеремонно толкнул его в спину, и дверь захлопнулась. В комнате повисла тишина. Мы с Тигрой молча посмотрели друг на друга. Объяснять ничего не требовалось. Тигра уже застегивал куртку, а на моем лице заиграла та самая улыбка, из-за которой Антуан обычно заставлял меня перечитывать контракт вслух, чтобы я освежил в памяти всё, что мне делать нельзя. -- Идем? коротко спросил Тигра. — Идем. Только Антуана прихватим, это его формат, из ситуации можно сделать телевизионное шоу с многомиллионными просмотрами. Мы долго искали, куда эти изверги уволокли Данни, и лишь минут через двадцать нашли их в глубине старого крыла, у входа в те самые подвальные помещения. Но ожидавшегося плача и звуков экзекуции мы не услышали, напротив, из полуоткрытых дверей доносился звонкий, отлично поставленный голос Данни, который, кажется, устроил из собственного наказания бенефис. Когда мы, растолкав застывших в проходе преподавателей, заглянули внутрь, картина нашему взору предстала монументальная. Данни стоял на перевернутом деревянном стуле прямо посреди мрачного каменного карцера. Надзиратели с розгами в руках застыли, как соляные столпы, потому что парень размахивал зажатым в руке обрывком какого-то устава так, словно это было знамя на баррикадах. За нашими спинами в это время сопел Антуан с камерой наперевес, у которого при виде такой драмы уже горели глаза. -- Вы можете пороть эту задницу сколько угодно, господа! -- вещал Данни, прижав руку к сердцу и трагически откинув голову назад. -- Но вы никогда не выбьете из нее дух свободы! Вы думаете, что ваши розги изменят траекторию моего полета? Ха! Да этот карцер — лишь жалкая репетиция перед моим главным триумфом! Вы заперли меня здесь, потому что боитесь. Боитесь, что однажды краска с капота министерской машины переберется на ваши серые, унылые жизни! Вы боитесь, что я сломаю вашу систему, но система уже трещит по швам, потому что у нее лицо месье Жан-Пьера в серебряном клее! Распните меня на этой математической доске, но завтра весь пансион запоет марсельезу! Это было сыграно настолько мощно, абсурдно и с таким запредельным уровнем искреннего черного юмора, что в подвале воцарилась гробовая тишина. Данни тяжело дышал, эффектно сдувая челку с лица. Сзади нас раздался странный, всхлипывающий звук. Мы обернулись. Антуан стоял, прижав ладони к щекам, камера, дорогущая, стоящая запредельных денег валялась у него в ногах. По его лицу крупными каплями катились самые настоящие, искренние слезы кинематографического восторга. -- Боже мой... -- прошептал он, судорожно ища в карманах платок и не находя его. Какая экспрессия... Какая сила духа! Этот мальчик... он же буквально визуализирует постмодернистский кризис европейского общества! Илья, где этот чертов сценарий?! Перепишите третью арку! Антуан решительно отодвинул плечом надзирателя, подошел к стулу и протянул Данни руку, словно спасал тонущего с «Титаника». -- Как тебя зовут, юное дарование? -- патетически спросил он. -- Данни, -- парень слегка обалдел от такого поворота, но руку принял и грациозно спрыгнул со стула.-- По паспорту Даниил, по призванию — разрушитель стереотипов. -- Данни, детка, -- Антуан шмыгнул носом, преданно заглядывая ему в глаза. --Плевать на ректора, плевать на его дачу и баню. Ты едешь со мной. Ты — лицо нашего нового проекта, будешь играть бунтующего ангела во плоти. Жан-Пьер! Директор пансиона, всё еще пребываюший в шоке, вздрогнул. -- Да, месье Антуан? -- Оформляйте этого революционера в состав нашей съемочной группы в качестве... в качестве эпизодического актера! Все штрафы и расходы на краску я беру на себя. И упаси вас небо еще раз применить к моему касту меры физического воздействия. Я сниму о вашем пансионе такое документальное кино, что вас закроют быстрее, чем вы дочитаете устав! Данни посмотрел на Антуана, потом перевел взгляд на нас с Тигрой и подмигнул. Его хулиганская улыбка придала ему такое очарование, что мне захотелось его расцеловать. -- Ну что, Марк, -- негромко шепнул мне Тигра, когда мы всей толпой, возглавляемой сияющим Антуаном и гордо вышагивающим Данни, возвращались в жилой корпус. -- Кажется, нам больше нет нужды кормить драконов. Тут своих чудовищ хватает. Я посмотрел на парня, который уже увлеченно объяснял Антуану, почему в первой сцене его персонаж обязательно должен что-нибудь взорвать, и вздохнул: -- Это точно. И знаешь что? Мне уже нравится эта Франция. Когда вся суматоха наконец улеглась, а Данни был надёжно спрятан в соседнем крыле под бдительным присмотром Ильи и воодушевлённого Антуана, устроившего парню ночной разбор нового сценария, мы с Тигрой наконец-то смогли сбежать. Пансион Святой Бригитты погружался в глубокий, тяжёлый сон. Старинные каменные стены, ещё несколько часов назад казавшиеся зловещими, теперь тихо остывали под покровом прохладной французской ночи. Мы пробрались через тёмные арки к самому краю ухоженного сада, туда, где раскинулась уединённая каменная терраса. Вокруг не было ни души. Только тихий шёпот фонтана где-то вдалеке, густой аромат цветущих роз и бескрайнее, иссиня-чёрное небо, усыпанное мириадами крупных, непривычно ярких звёзд. Тигра подошёл к невысокому каменному парапету, за которым открывался вид на огни раскинувшегося внизу городка, и опёрся на него руками. Прохладный ночной ветер тут же растрепал его длинные волосы, выбившиеся из хвоста. После всего пережитого за день он выглядел уставшим, но эта усталость удивительным образом делала его образ ещё мягче, теплее. Я подошёл со спины, молча прижался к его плечу и обнял за талию, утыкаясь носом в шею. Тигра тихо, облегчённо выдохнул и расслабился в моих руках, накрывая мои ладони своими. Его пальцы были прохладными, и я сжал их крепче, делясь своим теплом. -- Ну и денёк, -- негромко нарушил я тишину, чувствуя, как мерно вздымается его грудь. -- Скажи мне, что мы хотя бы один проект отснимем нормально, без приключений, пожалуйста. Без поджогов, карцеров и революций. Тигра тихо рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, от которого у меня внутри всегда что-то замирало. Он развернулся в моих объятиях, закидывая руки мне на плечи, и посмотрел прямо в глаза. В темноте его глаза казались огромными и бездонными, отражающими свет далёких звёзд. -- С Антуаном? -- с мягкой иронией переспросил он.-- Марк, ты же сам в это не веришь. -- Не верю, -- согласился я, невольно улыбаясь и притягивая его к себе ещё ближе, так, что между нами не осталось свободного пространства. -- Но помечтать-то я имею право, вдруг сбудется? -- Имеешь, -- прошептал Тигра. Он потянулся вперёд, и его губы коснулись моих. Это был медленный, мягкий и невероятно нежный поцелуй, снимающий весь накопленный за эти безумные сутки стресс. Больше не было ни сумасшедшего Антуана, ни надвигающегося скандала, ни чужих проблем. Существовала только эта ночь, прохладный ветер Южной Франции и мы двое, одни во всем мире. Я запустил пальцы в его густые волосы, углубляя поцелуй, чувствуя его ответное, такое родное и чуткое движение. Тигра доверчиво прижался ко мне, и в этот момент я кожей ощутил, как сильно мы были нужны друг другу здесь, посреди чужого, враждебного мира. Когда мы наконец неохотно оторвались друг от друга, Тигра положил голову мне на грудь, слушая стук моего сердца. Я целовал его в макушку, вдыхая знакомый запах, и смотрел вверх, на бесконечный звёздный купол. -- Знаешь, -- тихо сказал Тигра, перебирая пальцами пуговицы на моей рубашке. -- Что бы там дальше ни придумал Антуан, и с чем бы нам ни пришлось столкнуться завтра... я рад, что мы здесь вместе. Я крепче сжал его в объятиях, чувствуя полное, абсолютное, спокойствие. -- Куда я без тебя, малыш, я же говорил тебе, что мы вместе до конца. Мы стояли так ещё очень долго, растворяясь в тишине французской ночи, под безмолвным и прекрасным звёздным небом, готовые к любым приключениям, которые ждали нас впереди, но ещё не знали, насколько масштабными они будут.