Демон и Пёрышко. Любовь под звездным небом.

Pov. Тигра. По правде говоря, я был готов к чему угодно, когда Антуан в очередной раз выдернул нас из привычной жизни, но Данни оказался той самой переменной, которую не просчитал даже наш гениальный режиссер. В нашу устоявшуюся, почти камерную систему, где я, Марк и вечно мечущийся Илья составляли костяк, этот сгусток хаоса вписался с грацией слона в посудной лавке, но с таким обаянием, что злиться на него было физически невозможно. Первая неделя прошла под знаком «Адаптация Данни». Он решил, что раз он теперь «официальный каст», то пансион -- это его личная съемочная площадка, а мы его старшие товарищи по несчастью. -- Тигра, ты когда-нибудь задумывался, почему у месье Жан-Пьера борода до сих пор отдает металлическим блеском? Данни возник из ниоткуда, когда я пытался спокойно выпить кофе в саду. Он плюхнулся рядом, вытянув ноги в своих вечно грязных кедах. -- Я тут подумал, если добавить в его шампунь немного розового пигмента, он будет не просто «вождь апачей», он будет... гламурный вождь. Как думаешь, камера это оценит? Я посмотрел на него, прищурившись. Данни сидел, скрестив руки на груди, с видом великого стратега, планирующего взятие Бастилии. -- Данни, -- сказал я, с трудом подавляя смешок.-- Если ты покрасишь его бороду, завтра нас вышвырнут из страны без права на возвращение. -- Зато какой финал для первой серии! -- он радостно подмигнул. Марк, проходивший мимо с пачкой документов, остановился и тяжело вздохнул. У него уже дергался глаз каждый раз, когда Данни открывал рот, но я-то видел, что ему этот мелкий бунтарь тоже нравится. -- Данни, -- Марк подошел ближе, понизив голос до угрожающего, -- если ты хоть пальцем тронешь шампунь Жан-Пьера, я лично прослежу, чтобы тебя приковали к съемочному крану. На весь день. Без еды. Данни ничуть не смутился. Наоборот, он расплылся в лучезарной улыбке, от которой даже кактусы в саду, казалось, начинали цвести. -- Марк, ты такой заботливый! -- пропел он, вскакивая со скамейки. -- Но я передумал. Я решил, что красить бороду это слишком банально. Я буду действовать психологически. Он развернулся и ускакал в сторону главного корпуса, выкрикивая что-то про «интеллектуальное давление на систему». -- Он невыносим, -- пробормотал Марк, садясь рядом со мной. -- Откуда Антуан их берет? Почему они все такие... катастрофичные? Я притянул его к себе, положив голову ему на плечо, и рассмеялся. -- Ну, согласись, раньше нам было скучно. А теперь у нас есть «разрушитель стереотипов». И, по крайней мере, теперь Жан-Пьер боится заходить в туалет, если там слышны шаги Данни. Это же прогресс. Марк хмыкнул, приобнимая меня, и тоже улыбнулся. Вечером нас ждал сюрприз. Данни каким-то образом уговорил Илью устроить в пансионе «творческий вечер», где он, в качестве главного номера, читал стихи собственного сочинения о вреде дисциплины, стоя на столе в столовой. Когда мы с Марком зашли внутрь, мы увидели сюрреалистичную картину: половина пансиона сидела с открытыми ртами, кто-то робко хлопал, а Антуан, сидя в первом ряду, делал пометки в сценарии, сияя как начищенный самовар. Данни, увидев нас, закончил выступление эффектным поклоном, едва не сбив при этом поднос с чьим-то ужином. -- Друзья! -- провозгласил он, спрыгивая со стола прямо к нам.-- Как вам дебют? Я решил, что нужно немного культурно просветить эти серые массы. Завтра планирую обучить их искусству подбрасывания мышей в кабинет завуча. Тигра, ты со мной? Я посмотрел на Марка. Тот закрыл лицо рукой, но плечи его мелко дрожали от смеха. -- Данни, -- мягко сказал я, подходя к нему и хлопая по плечу. -- С мышами повремени. Сначала давай доучим роль. -- Скукотища! -- фыркнул Данни, но при этом с готовностью поплелся за нами, уже на ходу рассказывая, как можно переделать освещение в коридоре, чтобы оно «добавляло экзистенциальной тревоги». Глядя на то, как он жестикулирует, увлеченно споря с Ильей о высоте декораций, я понял, что этот сумасшедший мальчишка — именно то, что было нужно нашему проекту. Да, мы влипли. Да, нас ждет еще не один скандал и, возможно, депортация. Но, черт возьми, с Данни жизнь стала похожа на бесконечный, абсурдный и безумно смешной фильм, в котором я с удовольствием играл главную роль. -- Ну что, -- спросил Марк, глядя на меня с притворным отчаянием. -- Куда мы его отправим завтра? -- Подальше от Жан-Пьера, -- ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. -- Или, наоборот, поближе, чтобы скучно не было. Данни, обернувшись, подмигнул нам обоим, и я понял: скучно нам здесь точно не будет. Следующая неделя в пансионе Святой Бригитты напоминала не съемочный процесс, а эпицентр массового психоза, помноженного на бюджет Антуана и неуемную фантазию Данни. Наш «бунтующий ангел» решил, что раз он теперь часть команды, то должен привносить в нее «глубину и эстетику». Под «глубиной» Данни понимал создание локальных катастроф, от которых у всего персонала пансиона начинался нервный тик. -- Тигра, ты видел, что они подали на завтрак? -- Данни ворвался в нашу комнату в восемь утра, одетый в пижамные штаны и деловой пиджак на голое тело. --Овсянка! В элитном пансионе! Это же метафора капитуляции духа перед пищеварительной системой. Я не могу сниматься в условиях такого кулинарного упадка. Я лениво приоткрыл один глаз, наблюдая, как Марк пытается спрятать подушку, чтобы Данни не уселся на нее своей пятой точкой. -- Данни, это просто завтрак, -- пробормотал я, укутываясь в одеяло. -- Ешь, что дают, и не мучай повара. Он и так уже начал креститься, когда видит твою очаровательную мордашку в столовой. -- Повар мой лучший друг! -- возмутился Данни, запрыгивая на подоконник. -- Мы с ним заключили пакт о ненападении. Я не буду красить его кастрюли в цвет фуксии, а он не будет добавлять слабительное в мой кофе. Хотя… идейка-то неплохая. Марк, который до этого момента молчал, тяжело выдохнул и приложился лбом к спинке кровати. -- Данни, если из-за твоих «идеек» мы сорвем смену, Антуан скормит тебя сценаристам. Живьем. А они сейчас злые, потому что он заставил их переписывать финал уже в седьмой раз. -- О, сценаристы! -- глаза Данни загорелись нездоровым блеском. -- Я как раз хотел предложить им идею с нашествием разумных садовых гномов. Это ведь так… постмодернистски! Я не выдержал и рассмеялся, уткнувшись лицом в подушку. Марк обреченно посмотрел на потолок, прося у небес терпения. К полудню наш «каст» собрался в саду для репетиции ключевой сцены — драматического признания в любви у фонтана. Антуан был в ударе: он бегал вокруг нас с камерой, выкрикивая команды, которые никто не понимал. -- Больше боли, Марк! Тигра, ты должен смотреть на него так, будто он последний кусок пиццы в мире, а у тебя отобрали телефон! Данни, встань на заднем плане и… не знаю, сделай что-нибудь глубокое! Данни не нашел ничего лучше, чем залезть на статую купидона, стоявшую посреди фонтана. В какой-то момент, когда Марк уже начал свою патетическую речь, статуя предательски хрустнула. -- Ой, -- пискнул Данни, балансируя на одной ноге, пока его штаны зацепились за лук купидона. -- Данни, слезь оттуда, идиот! -- прошипел я сквозь зубы, стараясь не выходить из образа. -- Я не могу! У меня кармическая связь с этим ангелочком! -- возопил Данни, пытаясь отцепить ткань. Антуан, вместо того чтобы остановить съемку, закричал: -- Гениально! Оставьте это! Это символизирует крушение идеалов! Тигра, Марк, не останавливайтесь! Продолжайте целоваться, игнорируйте падающего Данни! Марк, чья выдержка была на грани истощения, притянул меня к себе, прикрывая обзор на этот цирк. -- Целуемся, -- прошептал он, или я сейчас пойду и сброшу его в бассейн собственноручно. Мы исполнили сцену с таким драматическим надрывом, что Антуан едва не прослезился, а в этот момент за спиной раздался громкий «Бултых!». Данни всё-таки сорвался, утянув за собой половину купидона. Когда фонтан успокоился, из воды показалась взъерошенная голова нашего нового «коллеги», который держал отломанную каменную руку статуи как победный трофей. -- Ребята, -- провозгласил он, выплевывая воду. -- Я нашел скрытый люк! Там внутри… кажется, дневник самого основателя пансиона! Или рецепт приготовления крыс от месье Жан-Пьера! Антуан бросил камеру и с воплем «Сценарий сам себя не напишет!» прыгнул в воду вслед за ним. Я посмотрел на Марка. Марк посмотрел на меня. -- Ты ведь понимаешь, -- сказал я, вытирая брызги с лица, -- что завтра нам придется объясняться с администрацией по поводу уничтожения исторического памятника? Марк вздохнул, взял меня за руку и направился прочь от места преступления. -- Пусть Антуан объясняется. Он режиссер, ему положено быть сумасшедшим. А мы пойдем найдем нормальной еды, пока Данни не решил, что голод — это вульгарно. Мы шли по аллее, а сзади доносились радостные вопли Антуана, торжествующий смех Данни и испуганные крики садовника. -- Знаешь, -- я крепче сжал ладонь Марка, -- а ведь раньше я думал, что жизнь это стабильность. Как же я ошибался. -- Да уж, -- согласился Марк, улыбаясь. -- Стабильность это скучно. А вот наблюдать, как твой друг пытается доказать, что в фонтане живет дух Святой Бригитты — это уже искусство. И где-то в глубине сада снова что-то взорвалось — видимо, Данни добрался до заначек Ильи с пиротехникой. Мы лишь синхронно ускорили шаг, зная, что завтра будет еще веселее и не ошиблись. Следующее утро в пансионе Святой Бригитты началось не с кофе, а с того, что месье Жан-Пьер попал в крайне неловкое положение. Буквально. Мы с Марком вышли в коридор, привлеченные звуками, напоминающими не то оперное пение, не то предсмертные хрипы умирающего кита. Возле главного холла собралась толпа студентов. В центре, приклеенный к стене мощным промышленным скотчем, висел Жан-Пьер. Точнее, он не совсем висел — его ноги болтались в десяти сантиметрах от пола, а на лбу красовалась аккуратная наклейка: «На капитальный ремонт». Рядом, попивая утренний чай из украденной в столовой фарфоровой чашки, стоял Данни. Он выглядел невероятно довольным, как кот, объевшийся сметаны. -- Тигра! Марк! -- просиял он, заметив нас. -- Доброе утро! Как вам инсталляция? Я назвал это «Кризис иерархии в условиях ограниченного пространства». Жан-Пьер, лицо которого приобрело оттенок спелой сливы, изрыгал проклятия на чистейшем старофранцузском, но скотч был надежен, как швейцарский банк. -- Данни, -- прошептал Марк, прикрывая лицо рукой, чтобы скрыть расползающуюся улыбку, -- ты хоть понимаешь, что нас теперь точно вышвырнут? Причем, скорее всего, с полицейским эскортом. -- О, не переживай, -- отмахнулся Данни, отпивая чай. -- Я провел маркетинговое исследование. Оказывается, у пансиона долги перед налоговой размером с бюджет небольшого африканского государства. Начальству сейчас не до скандалов, им нужно, чтобы Антуан закончил фильм и принес им прибыль. Так что, Жан-Пьер — это теперь просто экспонат. Кстати, Антуан уже снимает его. Говорит, это будет метафора «невозможности диалога между поколением Z и динозаврами». Я не выдержал и расхохотался. Антуан действительно стоял чуть поодаль, настраивая камеру и активно жестикулируя, пытаясь объяснить Жан-Пьеру, что тот должен играть роль «поверженного тирана» с бОльшим драматизмом. -- Ты не понимаешь, месье! -- кричал Антуан. Твое лицо должно выражать не гнев, а экзистенциальную пустоту! Посмотри в камеру! Вот так, отлично! -- Это невыносимо, -- простонал Марк, но уже смеялся в голос.-- Мы сошли с ума. Все мы. В этот момент Данни решил, что одного директора мало. Он достал из кармана какой-то пульт, и по всему холлу внезапно заиграла… «Марсельеза» в очень странной, ускоренной обработке, смешанной со звуками кудахтанья кур. -- Я взломал их аудиосистему! -- гордо заявил Данни. -- Теперь это будет гимном нашего пансиона. Каждый час! Студенты, до этого испуганно жавшиеся по углам, начали переглядываться. Сначала робко, а потом всё смелее — кто-то прыснул, кто-то начал пританцовывать. Жан-Пьер на стене издал какой-то булькающий звук и, кажется, потерял сознание от переизбытка чувств. -- Тигра, -- Марк толкнул меня локтем в бок, — посмотри на них. Они перестали бояться. Я посмотрел. Действительно, атмосфера страха, которая буквально пропитывала эти стены еще вчера, начала испаряться, уступая место чистому, дистиллированному абсурду. Данни не просто пакостил — он разрушал декорации тюрьмы. -- А теперь, -- Данни подмигнул нам и вытащил из-за спины огромный баллончик с розовой краской, -- у кого есть идеи, куда бы еще добавить немного цвета? Предлагаю перекрасить дверь в кабинет попечителей. Розовый в горошек — это же символ современной свободы! Марк посмотрел на меня, потом на баллончик, потом на Жан-Пьера, который медленно сползал вниз, так как скотч начал отклеиваться под тяжестью его собственного гнева. -- Знаешь, -- Марк подошёл к Данни, забрал у него баллончик и, к моему полному изумлению, поставил на стене рядом с директором жирное розовое пятно, -- мне всегда казалось, что серый цвет — это скучно. -- Марк! -- я возмущенно (хотя на самом деле в восторге) округлил глаза. -- Ты же примерный актер! Ты же -- лицо проекта! -- Я лицо проекта, который теперь называется «Анархия в Святой Бригитте», --ухмыльнулся Марк, отдавая баллончик Данни. -- Тигра, не стой столбом. Бери второй, там в каптерке еще был синий. У нас в сценарии как раз не хватало сцены массового вандализма. Я смотрел на них обоих — на Марка, который наконец-то позволил себе выйти из образа «правильного парня», и на Данни, который светился от счастья, как новогодняя елка. -- Ну, хорошо, -- я вздохнул, забирая синий баллончик. -- Но чур я пишу на стене: «Драконов здесь больше нет». Через десять минут холл пансиона напоминал место сбора самых эксцентричных художников Европы. Антуан бегал вокруг нас, записывая всё происходящее, Илья пытался успокоить охрану, которая сама не понимала, что делать — то ли вязать нас, то ли присоединиться к общему веселью. Мы были на высоте. Мы были безумны. И, честное слово, я не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько свободным. Франция, пансион, директор на стене — всё это было абсолютно нелепо, но именно в этом и была магия. -- Эй, ребята! -- крикнул Данни, рисуя огромный смайлик на ботинке Жан-Пьера, который только что пришел в себя. -- А теперь — все в сад! Там остались еще не покрашенные статуи! Мы рванули к выходу, и за нами, увлеченно размахивая камерой, летел Антуан, крича: -- Да! Это золото! Это Оскар! Илья, срочно перепиши финал: они не просто сбегают, они превращают пансион в галерею современного искусства! И я понял: кажется, съемки фильма — это самое спокойное, что нас ждет в этой жизни. Весь остаток дня пансион напоминал филиал сумасшедшего дома, у которого отобрали все таблетки и выдали вместо них баллончики с краской, конфетти и мегафон. К обеду садовник, который раньше внушал ужас одним своим видом, был замечен в розовом фартуке, поливающим клумбы с таким видом, будто он всегда мечтал стать феей-крестной. Мы с Марком и Данни сидели на крыше оранжереи, наблюдая за тем, как Илья — обычно самый адекватный человек в нашей группе — пытается научить группу студентов делать коктейли Молотова из… лимонада и пищевого красителя. Получалось ярко, липко и очень эффектно для камеры. -- Знаете, -- Данни задумчиво жевал травинку, глядя на закат, который подозрительно напоминал цвет его свежевыкрашенных розовых кроссовок, -- если нас не посадят к вечеру, я начну подозревать, что у них тут действительно проблемы с финансами. -- Нас не посадят, -- Марк лениво закинул руку мне на плечи, выглядя при этом как самый спокойный человек на планете, несмотря на то, что на его щеке красовалось пятно синей краски. -- Антуан успел продать права на «документальное реалити-шоу» какому-то стриминговому сервису еще час назад. Мы теперь не нарушители порядка, мы — «социальный эксперимент». Я едва не свалился с крыши от хохота. -- Серьезно? Он продал нас как контент? -- А ты сомневался? -- Данни хихикнул. -- Наш режиссер может продать лед эскимосам, а потом убедить их, что это был премиальный эко-продукт. В этот момент снизу донесся голос Антуана: -- Так, снимаем новую сцену! Всем на кухню, будем печь пироги с именами попечителей, это точно соберет кассу! -- Пироги? -- Марк поднял бровь. -- Это уже что-то новенькое. -- Это вызов! -- Данни вскочил, едва не запутавшись в собственных ногах. --Пойдемте, я как раз хотел добавить в тесто немного пищевого блеска. Представляете, как попечители будут сиять, когда попробуют свои собственные «именные» десерты? Мы спустились вниз, и кухня встретила нас запахом ванили, гари и легкого хаоса. Студенты, которые еще вчера дрожали от вида надзирателей, теперь самозабвенно месили тесто, обмениваясь историями о том, как они когда-то пытались спрятать дневники в вентиляции. Жан-Пьер, который, кажется, окончательно смирился со своей судьбой, сидел в углу, остекленевшим взглядом наблюдая, как Илья учит его заместителя правильно подбрасывать муку в воздух для «кинематографичного эффекта». -- Знаешь, -- прошептал мне на ухо Марк, пока Данни пытался уговорить повара сделать торт в форме наручников, -- я тут подумал. Мы ехали сюда снимать драму. А в итоге снимаем документалку о том, как тридцать подростков и трое русских идиотов ставят на уши французское образование. -- Тебе нравится? -- я повернулся к нему, поправляя воротник его рубашки, который был в какой-то муке. Марк посмотрел на Данни, который сейчас с важным видом дирижировал «оркестром» из кастрюль, потом на Антуана, который снимал, как пыльца от муки оседает на волосах студентов в лучах заходящего солнца. Его взгляд смягчился. -- Знаешь, Тигра, это самое странное, нелепое и абсурдное приключение в моей жизни. Но… -- он коротко и нежно поцеловал меня в нос, -- с тобой и этим психом Данни даже апокалипсис выглядел бы как очень веселое шоу. -- Апокалипсис мы оставим на завтра, -- отозвался Данни, материализовавшись рядом с подносом, на котором лежали печенья в форме букв «СВОБОДА». — Сейчас у нас по плану… массовое поедание улик! Он торжественно впихнул нам по печенью, и мы, под общий хохот, начали жевать этот символ нашего маленького бунта. В этот момент пансион Святой Бригитты перестал быть для меня местом съемок или тюрьмой. Он стал домом, в котором стены были выкрашены в розовый, в воздухе летала мука, а у нашего «ангела-разрушителя» в кармане наверняка был припасен план по захвату почтового отделения. -- Ну что, -- я огляделся вокруг, чувствуя себя невероятно счастливым в этой кутерьме. -- Какая серия у нас завтра? -- Завтра? -- Данни подмигнул, поправляя волосы. -- Завтра мы будем строить баррикады из старых парт. У меня есть идеи, как заставить их светиться в темноте. Марк обреченно рассмеялся, обнял меня крепче, и я понял: скучно не будет точно. Франция только начинала узнавать, что такое настоящий русский «каст» в ударе. Ночь накрыла пансион плотным бархатным одеялом, но внутри старых стен было неспокойно — и дело было вовсе не в остатках муки на полу или розовых пятнах на стенах. Воздух, пропитанный ароматом ванильной выпечки и недавней краски, казался наэлектризованным. Мы вышли на ту самую террасу, где еще вчера пытались просто отдышаться, но теперь всё выглядело иначе. Терраса была завалена эскизами декораций, какими-то обрывками сценария, а на парапете догорала свеча, которую Данни притащил из часовни для атмосферы тайной вечери революционеров Данни сидел на перилах, болтая ногами. Его обычная маска хулигана сползла, обнажая что-то удивительно чистое и уязвимое. Он смотрел на огни городка внизу, и в этом взгляде больше не было того загнанного зверя, который ворвался в наш номер всего пару дней назад. -- Знаете, -- тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я всегда думал, что единственный способ выжить -- это жечь всё дотла. Пока не останется ничего, кроме пепла и моего имени на нем. Марк подошел к нему и положил руку на плечо. В этом простом жесте не было ни тени прежней строгости или попытки «исправить» парня. --Ты не сжег нас, Данни, -- мягко ответил Марк. -- Ты просто показал нам, что стены это не всегда конец пути. Иногда это просто фон, на котором нужно рисовать что-то свое. Я подошел следом, чувствуя, как этот псих, умудрившийся перевернуть наш мир с ног на голову, стал для нас чем-то большим, чем просто эпизодическим актером. Мы менялись. Марк, который всегда был заложником контрактов и собственной правильности, теперь смотрел на мир глазами человека, готового бросить вызов любой системе. Я сам... я перестал быть просто «спящим Тигрой». Я стал тем, кто хочет видеть, как рушатся клетки — неважно, в пансионе или в собственной душе. Данни обернулся. В свете дрожащей свечи его глаза блестели не от безумия, а от понимания. -- Вы тоже изменились, -- сказал он, едва заметно улыбнувшись. -- Вы больше не играете роли. Вы теперь... вы теперь настоящие. И это, наверное, самая крутая вещь, которую я когда-либо совершал. Мы стояли втроем на краю этой террасы: трое искателей приключений, которые всего за несколько дней превратились в нечто целое. Старая жизнь, где всё было расписано по минутам, казалась теперь чем-то далеким и серым. Мы больше не были теми, кто просто «едет снимать кино». Мы стали теми, кто пишет этот сценарий прямо сейчас, краской, хаосом и общими тайнами. Я посмотрел на Марка, потом на Данни, и вдруг понял: какая бы буря не ждала нас завтра — будь то гнев попечителей, требования Антуана или новые «революционные» планы — мы встретим её иначе. Мы больше не боялись падения. -- Ну что, разрушитель стереотипов, -- сказал я, протягивая руку. -- Какой у нас план на утро? Данни рассмеялся — легко, свободно, по-настоящему. Он вложил свою ладонь в мою, Марк накрыл их своей. -- План? -- он хитро прищурился, глядя на нас. -- План простой, мальчики. Завтра мы не просто будем снимать кино. Мы сделаем так, чтобы весь мир запомнил, как выглядит настоящая свобода. А если кто-то попробует нам помешать... что ж, у меня как раз осталось немного синей краски. Мы стояли под бесконечным небом, три человека, которые перестали играть по чужим правилам. Пансион Святой Бригитты спал, но где-то в его коридорах уже зрело нечто большее, чем просто восстание. Это было начало нашей новой истории — истории, где мы больше не были «звездами», «надзирателями» или «бунтовщиками». Мы стали собой. И это было только начало.