Патлы на подушке

      Мутило, болела голова. Доктор зачем-то распахнул шторы, и солнце резало глаза, как нож, сам был бодр, одет и подносил Артёму какую-то отраву в стакане.       — Ну же, Артём Борисович. Выпейте это.       — Что это?       — Наноразработка. Ядовыводитель. Вы сомневаетесь в моих познаниях в наркологии, я полагаю.       — Нисколько.       Стены приобретают параллельность, пейзаж за окном — чёткость.       — Ну и нажрались же вы вчера.       — Ничего. Оно того стоило. Я кое-что понял.       — Неужто?       — Когда рассматривал наш небоскрёб. Я подумал, что, в общем-то, всё, что я делал, всё, ради чего я забывал себя, ходил по головам, зарабатывал, добивался, достигал — всё было для этого злого подростка Артёма. Это он хотел уехать из Чадска, он хотел бабки, цацки, кабаки, шмотки, квартиру. Пусть он это всё и забирает. Мне этого всего, на самом деле, никогда не было надо. Мне надо было, чтобы меня любили, чтобы обо мне заботились, как бы я ни отпихивался от этой заботы. Никогда бы не подумал, что скажу это, доктор, вы, наверное, сами удивитесь. Я хочу назад в лицей, я хочу всё исправить.       — Вы делаете успехи, дражайший. Так рефлексировать своё отщепление, мягко говоря, не всякому дано. Хорошо, что вы опять заговорили о злом подростке Артёме. Нам придётся сегодня с ним встретиться, кажется.       

***

      Пока врачи и их ассистенты возились с аппаратом, Артёму было скучно, и он повторял в уме таблицу квадратов, стараясь не смотреть на Виталия, а смотреть вместо этого на портрет Павлова, да ещё при этом не думать о бедных собачках, которых было искренне жаль, пусть и пожертвовали они собой ради науки.       Но это всё было давно, хотя ровным счётом ничего в лаборатории кафедры высшей нервной деятельности не поменялось, разве что, быть может, добавилась одна или другая жужжащая коробочка. Стены были того же цвета, и кресло («эшафот», как называл его заведущий лабораторией) осталось то же, только лопнуло по дермантину парой длинных полос.       Пока врачи и их ассистенты возились с аппаратом, Артёму Борисовичу было скучно, а таблица квадратов давно вышла из головы, так что повторять было нечего. На столе с колёсами стоял сосуд, напоминавший эмалированную кастрюлю, вместо крышки было приделано стекло, на стекле скотчем приклеена расплывчатая размашистая надпись фиолетовыми чернилами: «Ветицкий А. Б.» Под стеклом плавало нечто, напоминающее увеличенную в несколько раз губкообразную штуковину из доширака. Артёму Борисовичу было странно думать, что это и есть отпечаток его личности, его дикая подростковая личина, некогда отщеплённая, бэкап самого себя.       За завтраком -- с похмелья так тошнило, и Артём только и смог сделать, что влить в себя стакан апельсинового сока -- доктор, активно работая приборами и челюстями, объяснил ему, в чём заключается процедура. В специальный аппарат вложат капсулу, на которой отпечаталась совокупность его биохимических реакций и показателей. Электромагнитная стимуляция эмулирует эти реакции прямо в мозг. Если всё пройдёт успешно, возникнет кратковременная реакция психики: Артём погрузится в то состояние, которое записано на пластине. Некоторые описывают, говорил доктор, удивительно правдоподобные ощущения, как если бы это были не воспоминания, а реальность. «Скорее всего, мне даже удастся поговорить с ним, с маленьким злым Артёмом. Его я не знаю. Скажите, как себя вести, если он вдруг из вас заговорит». «Главное — не тыкайте ему, он этого очень не любит. И что — всё? Я буду здоров?» «Почти наверняка».       Сейчас же доктор ругался с коллегами, в основном, кажется, из-за оборудования, которое казалось ему несовременным и плохо настроенным. Зачем же мы пёрли сюда пациента, говорил он, если у вас нет никаких условий для процедуры. Скоро им удалось всё настроить, к Артёму вышел Пётр Аркадьевич и ещё какой-то врач, который попросил его в очередной раз что-то подписать: «Я, Ветицкий Артём Борисович, настоящим даю полное и безоговорочное согласие на проведение мне процедуры нейромнемонической имплантации с желатинового препарата, отобранного от меня же в 20… г. Я предупреждён, что успешность экспериментального лечения не гарантируется. Мне известно, что годность желатинового носителя не может быть проверена до процедуры, и я согласен с необходимостью оправданного риска. Я отказываюсь от претензий, связанных с состоянием, сохранностью и качеством отпечатка желатинового нейропрепарата, неисправностью проекционного оборудования и вспомогательных систем. Я соглашаюсь на сопровождение процедуры моим лечащим врачом и подтверждаю, что Чадский медицинский институт (филиал) не будет нести ответственности за его действия».       Машина загудела.       — Артём Борисович, я прошу вас сосредоточиться на одном из воспоминаний, которые мы с вами прорабатывали и обсуждали. Лучше на шпингалете и кабинке, раз это было триггерной точкой. Сейчас начнётся проекция, и мы хорошо войдём через эту точку.       Гудение машины всё нарастало, нарастало, Артём Борисович думал о шпингалете и о кабинке, машина гудела нестерпимо, доктор кричал где-то: «Да выключайте вы её, мать вашу, вы же его сейчас овощем оставите!» И вдруг всё стихло.