Патлы на подушке

      Артём расслабил узел на галстуке, пошёл по коридору в направлении, указанном официантом, притворил за собой тяжёлую дверь, покрытую металлическим листом. Артём глянул в зеркало.             Ему было немногим меньше тридцати. Лицо его было напряжённым. Начальство принимало эту гримасу за целеустремлённость. Всё было хорошо. Переговоры окончились успешно, пусть в этом и не было его, Артёма, определяющего влияния. Но всё-таки удалось посидеть за столом с серьёзными людьми, как удалось до этого подготовить материалы руководству, а ещё раньше — добиться должности младшего помощника руководителя департамента, устроиться на работу в корпорацию, окончить университет с красным дипломом, пройти несколько стажировок в компаниях, названия которых широко известны в деловых кругах, поступить, соответственно, в университет и уехать из Чадска.       Чадск был так давно, что, казалось, этого города и не было никогда в жизни Артёма. Его погребли под собой переработки, отчёты, доклады, бесконечные командировки, когда, сев в самолёт, уже и не помнишь вообще, куда летишь, города, аэропорты, приёмные начальников, переговорные, рестораны, номера гостиниц, стеклянные створки дверей смешались в сплошной однородный фон.       Артём не чувствовал ни удовлетворения, ни усталости от завершённого дела. Всё сделано так, как надо. Вымыть руки, смочить лицо бумажным полотенцем, вымоченным в холодной воде. В этом городе холодно и ужасно сухой воздух. Достать крем из портфеля, смазать руки. Выйти на крыльцо. Позвонить Эдуарду Антоновичу с отчётом. Стараться произвести впечатление на стажёра, который будет бессмысленно чиркать зажигалкой на ветру, пытаясь закурить.       Дверь уборной надёжно отделила его от окружающего шума: звона посуды на кухне, перешёптываний официантов у барной стойки, телефонных звонков, стука металлических столовых приборов по фаянсу, ленивых разговоров женщин в разноцветных платьях. Он потянул за шпингалет, казавшийся непомерно маленьким для такой огромной двери. Шпингалет был сделан из какого-то светлого металла. Из разверстой трубки торчал округлый язычок. Руки Артёма задрожали. Сердце тяжело забилось. Как подкошенный, он рухнул на стульчак и судорожно втянул воздух носом.       За дверь аккуратно дёрнули с той стороны. Робкий голос стажёра: «Артём Борисович…»       Артём откашлялся.       — Минутку.       Воспоминание окончательно сложилось. В глазах потемнело. Кто был внутри? Кто снаружи? Болезненность воспоминания не давала навести на резкость. Исправлять что-либо уже слишком поздно.

***

      Вечер. Кажется, зима. Туалет на четвёртом этаже, у перехода в новое здание, которым никто не пользуется. За окном темнота. Белые лампы слепят глаза, отражаясь в стекле окон так, что кажется, будто за окном ещё один туалет, и ещё пять кабинок с фанерными стенами, выкрашенными белой краской, и ещё четыре раковины с кранами, и ещё один кран, который не работает.       Чадский лицей-интернат готовится ко сну или уже спит. В туалете два мальчика. Маловероятно, что кто-то нарушит их уединение.       Тот, кто снаружи, стучит в дверцу крайней кабинки у окна.       Причина этого жеста неясна. Кажется, о том, что кто-то вошёл, можно было догадаться по шагам.       Тот, кто внутри, притаился в кабинке и старается не дышать. Он забрался на закрытую крышку с ногами. Ледяной фаянсовый бачок неприятно холодит спину через тонкую одежду.       — Я знаю, блин, что ты там.       Неудивительно: по-другому кабинку не запрёшь. Тот, кто внутри, всхлипнул.       — Я знаю, что ты там и ревёшь. Выходи, слышишь?       Молчание.       Почему же, почему дверь не открывается? Всё было бы так хорошо, если бы она открылась.       — Да и хрен с тобой! — Рука, сжатая в кулак, совершает полукруговое движение, не слишком привычное для бьющего, костяшки приземляются на шершавую поверхность двери. Бьющий поворачивается и уходит, сжав зубы. Оставшийся в кабинке слушает шум удалающихся шагов, тоже сжимает зубы и клянётся никогда, никогда больше не плакать и никому не верить.