Патлы на подушке

***

      Однажды Артём Борисович нырял с аквалангом в Красном море, и что-то случилось с ним, то есть с аквалангом, так что, оказавшись на глубине, аквалангист почти утратил способность дышать, и грёб, и грёб через толщу воды куда-то наверх, где солнце блестело, как лампа. Когда раздался сигнал и врачи, имплантировавшие память, засуетились кругом, он почувствовал, что он снова погрузился в какую-то удушливую давящую толщу, только теперь лампа светила наверху, как солнце. Только красное пятно лампы стояло перед глазами, всё увеличиваясь, пока Артём Борисович не открыл глаза и не обнаружил, что вокруг уже не психолаборатория. Он пошатнулся, впечатался в дверь головой от головокружения, произнося по пути автоматическое «Да и хрен…», но осёкся, осознавая, что он уменьшился в размерах, комната покрыта кафелем, перед ним шершавая дверь, на дворе 20… год, за окном темнота, четвёртый этаж, Чадский ЛИ, дальняя кабинка, шпингалет.       Артём Борисович уверенно дёргает дверь на себя, Антон пытается прятать распухшее лицо за очками и ладонями, но Артём аккуратно снимает с него очки, вспоминает, в каком кармане у него чистый носовой платок, промакивает красные и серые одновременно глаза мелкого, присев перед ним на корточки. Берёт его за плечи и слегка трясёт: «Всё будет хорошо, слышишь? Не кисни». «Я-я… н-не хочу к себе в комнату, мне стыдно». Артём Борисович ведёт его к себе, заворачивает в одеяло уехавшего Сенечки, поит Сенечкиным чаем и думает о том, что подростком он был, конечно, себялюбивым.       Через несколько дней Артём Борисович серьёзно поговорит с Бельским: «Послушай, у меня есть младший товарищ, которому очень нехорошо в его группе. Антон Сивушин. Его можно к нам перевести?» Бельский очень удивится, что Ветицкому есть дело до кого-то, кроме него самого.

***

      Артём разлупил глаза и с некоторым недоумением посмотрел на собравшихся — они казались сильно постаревшими с последнего раза, когда он их видел. Потом посмотрел на умные часы на левом запястье и улыбнулся. Он подумал, какой славный сон, скорее бы он не кончался.       — Как себя чувствуете? Вам чуть весь мозг не сожгли, знаете ли, не расчитали мощности.       — Прекрасно. Я прекрасно себя чувствую. Я себя просто прекрасно чувствую.       Нужно было выполнить какие-то тексты, на реакцию, на ассоциации, на что-то ещё. У одного из врачей, незнакомого Артёму, глаза вылезли на лоб. Его стали уговаривать полежать в клинике недельку-другую. Артём, помня, что хороший сон быстро кончается, потребовал, чтобы его отпустили немедленно. Пришлось подписать бумагу. Ручка была такой твёрдой и холодной, как настоящая.       Артём открыл телефон. Артём вызвал такси. Он подивился балансу своего счёта, своей белой сорочке. Приехала чёрная «Ауди», из окна которой он подивился невиданному, более многоэтажному, чем он привык видеть, Чадску — бабушкин дом, например, так утопал в сени коробок-новостроек, что не выглядел уже вампирским замком, занимающим всё пространство улицы. Нащупал в кармане пиджака ключ от номера в многоэтажной гостинице. Достал бутылку минеральной воды из специального охлаждающего держателя, по нищебродской привычке задумался, можно ли её пить и не получит ли он за это по хребту — странные мысли в такси топ-класса. Когда они повернули на набережную, солнце вышло из-за облаков и ослепительно отразилось в Уми.       О да, они меня вылечили.