Патлы на подушке

      На дворе клиники, помнится, пробивались мать-и-мачехи, но в Чадске всё ещё было холодно. Только отдельные проплешины в сугробах намекали на весну, а чёрная земля в них была схвачена морозом. Артём Борисович ничего совершенно не хотел, он хотел лежать в гостинице и смотреть, может быть, телевизор или просто в окно. Доктор, однако, сразу же стал говорить, что надо бы сходить поужинать, на что Артём ответил, что, в самом деле, не знает в Чадске ни одного нормального ресторана, не знал и не хочет, по объективным причинам, знать, и целиком полагается целиком на его, доктора, вкус и кошелёк. Артём догадывался, что доктор вывел его на улицу не без задней мысли, но решил полностью довериться лечащему врачу, не забывая ещё при этом, что обещал оплевать в его присутствии каждый камень в Чадске. Утомление от дороги совсем не чувствовалось, хоть Артём не успел даже вымыться, желчь кипела, требуя выхода наружу, и, разрежая неловкое молчание, он говорил на манер гида, хотя экскурсия получалась странная. Единственный экскурсант, однако, выглядет тем более довольным, чем более отрывистой становилась речь самозваного гида.       — Я не знаю, кто вас надоумил, доктор, снять номер именно в этой гостинице…       — Всё делала секретарша Зинченко, я ни сном, ни духом, милейший. Я и сам удивлён. Может, думала, что шефу берёт. Он у нас любит понты, да и руководителю не стыдно их иметь, так-то говоря.       — Ну так вот если вам интересно знать. Когда-то, когда тут ещё не так густо всё было застроено, маленький Артём почти каждый день ходил мимо этого здания в библиотеку. Константин Васильевич Бельский каждый понедельник выписывал ему семь пропусков, на всю неделю. Сейчас мне кажется, что Артём зря был к нему так презрителен, потому что никому Бельский не давал пропусков просто так, кроме него. Наверное, это было знаком доверия, но Артёму это было не особо известно. Это был один из двух чадских небоскрёбов тогда, и Артём даже специально делал крюк, чтобы здесь пройти. Плюс полтора квартала и два светофора, заметьте, хотя Артём очень любил читать. Но ещё больше ему нравилось смотреть, как носильщики выносят из такси телячей кожи чемоданы богатых постояльцев. Небольшой дворик перед гостиницей, где росли одинокое деревце, и сами эти все стёкла напоминали что-то типа зарубежное. Он, знаете ли, и представить не мог, что сам когда-нибудь таким постояльцем станет.       — Примечательно. Я, право, не знал и не мог предположить. Вообще же, раз мы в Чадске, я хотел попробовать ещё несколько мнемовосстановительных техник. Может быть, тогда имплантация пройдёт успешнее. Визуальные стимулы здесь помогают. Некоторые рекомендуют картинки, но у нас-то тут живые картинки прямо.       — Мда, живые.       Какое-то время шли молча. Пиликал светофор, холодный ветер развевал флаги на здании городской администрации и волосы на макушке Артёма. Хотелось рассказать, как в администрации вручали стипендии, но Артём понял, что этот факт совершенно не внушает никаких эмоциональных воспоминаний, как будто он прочитал чужую биографию, заучил её наизусть и собирается произнести ничего лично для него незначащий факт. Даже когда миновали торец лицея и Артём заставил себя посмотреть туда под одобрительный взгляд доктора, ему нечего было сказать.       — Чувствую ничего, — сказал он.       Потом шли бульваром (всё оказалось ужасно знакомым), потом срезали дворами, потом оказались у занюханного какого-то пивбара, куда доктор пригласил спуститься, вызвав у Артёма недоумение и даже почти отвращение, а также сожаление, что он зря переодевался к ужину, наводя на себя какой-никакой, а всё же дресс-код, впрочем, вспомнив о небогатых зарплатах медиков, он постарался не показать никакой ужимкой этот набор чувств, благо корпоративная этика развивала лицемерие на мышечном уровне.       Внутри было душно, шумно и тесно, а главное тускло, деревяшки казались пропитанными тяжёлыми фритюрными и отрыжечными парами, как будто их не меняли несколько десятков лет, свет едва пробивался через пыльные лампы, изображающие факелы. Артём сразу узнал Бельского. Он не то не изменился, не то казался совершенно неизменившимся в этом освещении. Перед ним стояла невероятных размеров кружка в пупырышках, наполовину полная тёмным пивом. Больше на столе ничего не было, кроме квадратного в сечении бруска дерева, на боку которого было выжжено английское слово RESERVED буквами под готику.       — Пётр, — подал руку доктор.       — Константин, — схватил её Бельский, — будем знакомы теперь и так.       — Артём Борисович, надеюсь, вы не возражаете против такого сюрприза из вашей, как вы её называете, прошлой жизни. Времени было мало, одноклассников я найти не смог…       — …а доценты никуда из города не деваются, потому что никому они больше не нужны, — сказал Бельский с неподражаемым своим выражением циничного оптимизма, улыбнулся, и тут Артём заметил мешки и морщины, сероватость висков, усталость.       — Угу, — только и вымолвил Артём.       Доктор подозвал официанта, потребовал креветок и пива. Артём, в свою очередь, тоже попросил пива, «только совсем немного, ноль три». Официант посмотрел на него с нескрываемым презрением и сообщил, что в этом заведении пиво подаётся только порциями в литр. Литрами так литрами. Преимущественно глотали, а не говорили, несколько развлекало отрывание голов креветкам, а затем сдирание с них панцыря за хвост. Артём назвал фирмы, в которых ему довелось работать, Бельский изобразил реакцию в духе «ну и ну», что-то пошутил про то, что такие ребята нужны, конечно, родному Чадску, что пора бы, может, отчислить что-то на содержание и родного лицея, в стипендиальный попечительский фонд, например. Артём ощутимо поморщился — Бельский это заметил и продолжал в том духе, что это, конечно, не его совершенно печаль, что в лицее он давно не работает, а зато пишет докторскую и уже почти написал, и ездит на раскопки в Нижнекарагодинский район — мезолитические идолы, господа, такие находки! От идолов перешли почему-то к шизофрении, и доктор рассказывал всякие истории из своей клинической практики, а потом попросил прощения и отошёл из-за стола. Артём и Бельский остались наедине, и Артём подумал, что, конечно, зря он в подростковом возрасте так всерьёз относился к Бельскому — на самом деле, обычному земному человеку с двумя работами, пришибленному учебной нагрузкой. Правда, тогда эта пришибленность не казалось такой явной, а тут, сутулый, за кружечкой, уже расслабленный, Бельский не казался небожителем, как прежде.       — Артём, прости меня, если сможешь.       — За что, Константин Василич?       — Ты всё-таки смертельно обижен. Ты переходил на «вы», когда был чем-то недоволен. Я обычно гадал ещё, в чём дело.       — Прямо меня спросить было нельзя.       — Иронизируешь.       — Нет. На самом деле я вам… Я тебе, на самом деле, совершенно не завидовал бы. Всё-таки я правда был невыносим, совершенно невыносим. Да, давайте ещё. Нет, нефильтрованное.       — И мне тоже. Слушай, ты был из всех моих самым спокойным, я мог тебе что угодно доверить. Ну, кроме того ночного случая. Когда ты из окна упал.       — Я оттуда сознательно вышел.       — Я знал, я знал! Эх-х… Не знаю, помнишь ли ты, как я приходил к тебе в больницу. Я бы просто в ужасе, аж поджилки тряслись, как в клетку с тигром заходил.       — Ой ли.       — Ну вот представь, да, от кого не ожидаешь — такую штуковину отчебучивает, да? Я ж просто не знал, что тебе говорить. Мне лет было меньше, чем тебе сейчас, да, а туда же. Считал себя великим педагогом!       — Это чувствовалось, Костя. Меня от твоего пафоса просто мутило. А кому-то нравилось. Шуне, например.       Разговор отошёл от опасной позиции упрёков, сбившись на общих знакомых и воспоминания. Морева оказалась, кстати, министром образования Чадской области: «Её почти сразу на повышение забрали, чуть ли не замом, да, я так обрадовался ещё! Я ж думал, она мой главный враг, мешает работать. Какая глупость…» Егор унаследовал бизнес отца, а вместе с тем спонсорство Нижнекарагодинской экспедиции, фамилия его, выбитая золотыми буквами, украшает список меценатов областного музея. Санников два года просидел и. о. ректора, потом вернулся в лицей. Шуня уехал в Петербург («и совсем забыл меня, старого мудака, хотя, в общем, поделом мне») и сделался не то архитектором, не то дизайнером. Семён — на Дальнем Востоке. Завкафедрой латинской филологии мединститута скончалась на рабочем месте, последние слова её были «вы как смеете без стука входить?», хоронили с оркестром. Виталий (отчего-то Бельский помнил и его) — в Канаде: «говорят, чуть ли не замужем». У Артёма, внешне безэмоционального, больно кольнуло пониже шеи от последних двух известий.       Потом стали курить, а Артём понял, что доктор ушёл по запасной лестнице окончательно и бесповоротно. Во дворе, среди мусорных бачков, Артём решился задать главный вопрос:       — А что у вас было с Шуней?       — Блядь… Нет, мы не спали. Это было… Было, ик! Что-то странное… странное. Типа я его усыновил почти, что ли. Я з… з-наю, что… И мне стыдно, что как бы вам было обидно, что ему особое отношение…       — А мне как было обидно, как обидно, Костя-а! Ты меня ни разу… Ни разу не похвалил. Нет, так, нет… Я на тебя н-не злюсь. Но… Х-хотя бы раз! Р-разок!       — Я д-думал, тебе н-не надо… Зачем тебе было? Такие рожи корчил, когда я… Пытался как-то к тебе по-людски…       Артём плачет. Доцент Бельский хлопает его по плечу, неожиданно грубо прижимает за шею локтём. Они идут по улице, речь распадается на слоги, которые повисают в воздухе, как пар изо рта. У гостиницы Артём останавливается, смотрит на самый верх небоскрёба, где написано Vertinsky Tower, и произносит:       — Ч-чего хотел? З-чем х-хотел? К-кто хотел.       Спотыкается и падает к ногам невозмутимого швейцара.