Благослови же, Господи, любить.

Лондон. Наше время.

      Кроули говорил глупости. Азирафаэлю казалось, что Кроули говорил сейчас такие несусветные глупости, что его на долю мгновения даже охватила лёгкая обида. Да, ангелу действительно было больно все эти годы. Невыносимо, мучительно больно. Но этот глупый, упрямый демон даже близко не представлял себе, насколько сильнее и страшнее были бы эти мучения без него. В конце концов, шесть тысяч лет тайной, запретной любви определённо стоили того, чтобы прямо сейчас ощутить это звенящее счастье.       Азирафаэль не ответил сразу. Он прикрыл глаза, сделал глубокий, медленный вздох и посмотрел наверх. Он сделал это точно так же, как секунду назад судорожно запрокидывал голову Кроули, словно пытался отыскать ответы на пожелтевшем потолке магазина.       Иногда ангел неосознанно перенимал привычки своего демона, копируя крошечные, едва заметные детали его пластики. Впрочем, побывав однажды в его собственном теле, делать это было совершенно не трудно. — Я абсолютно счастлив, дорогой мой, — со спокойной, облегчённой душой выдохнул ангел. Он опустил голову и посмотрел Кроули прямо в глаза. — И я не был бы сейчас таким счастливым, если бы не все твои искушения.       Последнее слово он специально, заговорщически растянул бархатным шёпотом на стыке гласных – так, что у Кроули по спине мгновенно пробежала волна мурашек. Демон судорожно дёрнул вытянутой ногой, ломая линию своего длинного силуэта. Со стороны это выглядело почти забавно, хотя оба они прекрасно понимали истинную природу этих хаотичных судорог. Плотское, хрупкое человеческое тело попросту не справлялось с колоссальным давлением нечеловеческих, космических эмоций.       Азирафаэль слишком хорошо знал, какую безграничную, почти пугающую власть он имеет над Кроули. Он помнил, как демон долгие, тягучие столетия заворожённо, затаив дыхание, заглядывался на то, с каким искренним, чисто человеческим наслаждением ест его ангел. Для Кроули, чья змеиная суть не нуждалась в земной пище и была равнодушна к калориям, этот процесс оставался завораживающим таинством. Демон обожал его баловать. Это был его личный, глубоко засекреченный способ поклонения: веками он водил Азирафаэля по лучшим тавернам и самым дорогим ресторанам, бережно согревал взглядом его любимые эклеры и изысканные вина, терпеливо ходил с ним на театральные премьеры.       Они помнили, как в конце шестнадцатого века, укрывшись от лондонской сырости в полумраке деревянной ложи театра «Глобус», они вместе смотрели первую постановку «Ромео и Джульетты». Вокруг пахло дешёвым элем, элегантным шёлком и яблочной кожурой, со сцены летели строки о вечной вражде Монтекки и Капулетти, а они сидели плечом к плечу, почти не дыша. Уже тогда, под монотонный шум рукоплещущей толпы, оба прекрасно осознавали, что смотрят в зеркало. Смотрят на самих себя со стороны – на двух созданий из непримиримых, полярных ведомств, чья запретная, невозможная связь ломала саму архитектонику творения вопреки всем приказам сверху. — Я понимаю, как тяжело тебе говорить сейчас, — Азирафаэль буквально не сводил взгляда с демона.       Каким-то невероятным чудом – определённо точно на подсознательном уровне, ведомый их неземной, космической связью – Кроули почувствовал: ему самому отводить глаза ни в коем случае нельзя. Демон даже выпрямился в кресле, силясь поймать этот ясный ангельский свет, но всё его длинное тело продолжало крупно, ощутимо дрожать. И, Боже, сейчас эта слабость чертовски уже нравилась им обоим. Кроули упивался возможностью чувствовать себя настолько уязвимым и беззащитным перед своим ангелом, а Азирафаэлю нравилось за этим наблюдать. Он завораживающе смотрел на то, как чужие тонкие руки и длинные ноги от волнения и предвкушения их новой, легальной стороны жизни – жизни без вечного ожидания кары – иногда просто непроизвольно вздрагивали. Старинный торшер за спиной Кроули начал ритмично мигать, не выдерживая колоссального оккультного напряжения, сгустившегося в комнате.       Они были слишком, непозволительно близко друг к другу. Но между ними всё ещё оставалась эта крошечная, хрупкая дистанция в несколько сантиметров, которая теперь не пугала, а будоражила их до глубины бессмертной сути. Запретный плод всегда был сладким. И насколько же сладко, весомо и открыто сейчас говорил ангел, пробуя на вкус свою долгожданную свободу: — Я открыл тебе свою душу. Тогда... когда ты касался моего лица. У тебя всё ещё остались сомнения, мой дорогой Кроули, по поводу моих истинных чувств к тебе? — Нет, ангел, — блаженно, почти в беспамятстве выдохнул демон.       Но затем яркое сияние торшера медленно угасло, возвращая комнату к привычному янтарному полумраку. Кроули сидел, всё ещё слегка содрогаясь от пережитого откровения, а Азирафаэль… Азирафаэль вдруг замер. И вместо того, чтобы вернуться обратно в своё кресло, он остался полусидеть на подлокотнике, уставившись куда-то сквозь книжные стеллажи.       Его глушило это новое, чужеродное чувство свободы. Слишком просторное. До этой секунды они всегда существовали под негласным давлением чужого надзора, а теперь Азирафаэль физически не ощущал привычного покалывания небесных радаров. На эфирном плане не было посторонних глаз. Никто не смотрел сквозь бархатные шторы.       Эта звенящая, абсолютная пустота внезапно надавила на ангела сильнее, чем любые ведомственные инструкции. Он слишком привык страдать. Вся его шеститысячелетняя праведная мука строилась на том, чтобы быть «правильным», сдерживаться и подавлять себя ради Рая. А теперь Рай просто… исчез. Отпустил его. — Они даже не стали слушать, Кроули, — тихо, с какой-то надломленной, непривычной интонацией заговорил Азирафаэль.       Его голос прозвучал так глухо, словно он говорил из глубины векового склепа. Демон мгновенно уловил эту перемену – тонкую вибрацию чужого, глубокого экзистенциального одиночества. — О чём ты, ангел? — Кроули попытался вернуть голосу привычную мягкость, но в нём прорезалась тревога. — Рай, — Азирафаэль горько, едва заметно усмехнулся и наконец опустил взгляд на свои ладони, которые всё ещё подрагивали. — Они ведь никогда не ждали от меня оправданий. Им было абсолютно плевать, почему я совершаю свои маленькие земные проступки. Зачем храню эти книги, почему пью это вино… почему встречаюсь с тобой. Им не нужны были мои объяснения, Кроули. Им нужно было только моё слепое, беспрекословное «да». И теперь, когда Вселенная переписана…       Ангел сделал рваный, тяжёлый вдох, и в его светлых глазах блеснула затаённая, жгучая обида. Это было странное, пугающее чувство, которое на метафизическом уровне до безумия напоминало Кроули его собственное Падение. — Я чувствую себя… преданным, — шёпотом признался Азирафаэль, и это слово далось ему с колоссальным трудом. — Это так глупо, Богиня, как же это нелепо. Моя самая большая, самая заветная мечта всей вечности сбылась. Ты здесь. Мы свободны. Никто больше не следит за нами через эти шторы, я не чувствую ни единого небесного радара. Но я… я стою тут, Кроули, и я понятия не имею, как дышать этой пустотой. Я так привык шифроваться, так привык прятать каждый свой вздох за рамками вежливых фраз, что теперь… без этих оков я словно рассыпаюсь.       Кроули замер, ловя каждое слово. Его змеиные зрачки сузились, а сердце пропустило удар. Демон, как никто другой во Вселенной, знал эту боль. Это была боль существа, которое выбросили из привычной, структурированной системы на раскалённый асфальт. Кроули прошёл через это в самом начале времён, когда его просто сбросили вниз за то, что он задавал слишком много правильных вопросов. И видеть, как его чистый, любящий порядок ангел сейчас ломается о то же самое равнодушие Небес, было невыносимо. — Ангел… — Кроули медленно, ломая свою змеиную статику, подался вперёд. Его голос звучал хрипло, но в нём не осталось и капли прежней паники – только бездонное, вековое понимание. — Небеса – это дерьмовое место, ты же знаешь. Я говорил тебе об этом миллионы раз. Они никогда не умели ценить жизнь. Они умели только выстраивать шеренги. — Я понял, — Азирафаэль судорожно сглотнул, прикрывая глаза. — Я знаю, дорогой мой. Я ни за что на свете не хотел бы вернуть всё назад. Ни за какие блага Эфира. Но столько лет… Господи, Кроули, миллионы лет я строил себя вокруг мысли, что я должен быть правильным ангелом. А теперь этой системы нет. И я не знаю, кто я без неё. Я просто… заперт в собственной голове.       Кроули смотрел на него снизу вверх, и в его золотых глазах отражалась вся та неподъёмная нежность, которую они так долго упаковывали в метафоры. Демон не стал протягивать руку, будучи не совсем уверенным, к чему конкретно может привести сейчас прямая ласка. Он просто остался рядом, делясь теплом своего физического тела и позволяя Азирафаэлю впервые в жизни побыть не идеальным посланником Рая, а просто уязвимым, испуганным существом, которое учится жить заново. — Мне нравится, когда ты ласково меня называешь, — решил разбавить сгустившуюся обстановку Кроули.       Он произнёс это тихо, почти буднично, хотя за этой короткой фразой скрывался тектонический сдвиг всей его демонической сути. Ведь за всю их общую земную жизнь Азирафаэль называл его исключительно по имени, удерживая ту самую безопасную рамку инструкций. И вот сейчас… «дорогим». Демон видел, как ангела глушит и сбивает с ног эта внезапная эфирная свобода, и упрямо, бережно вытащил его из пучины экзистенциального кризиса, возвращая к реальности магазина. Кроули открыто признал свою уязвимость, признал, что эта непривычная, запретная прежде ласка Азирафаэля – лучшее, что он когда-либо слышал во Вселенной. Демон снова смущённо, судорожно дёрнул острым плечом, словно ткань пиджака внезапно стала ему мала. Его уши всё ещё багровели тем самым отчаянным, счастливым цветом, но он упрямо, из последних сил заставил себя удерживать ясный взгляд Азирафаэля.       Кроули видел, как ангел замер на подлокотнике, как приоткрылись его губы от этого неожиданного демонического откровения. Воздух в лавке, только что вибрировавший от космической обиды на Небеса, внезапно затих, сужаясь до размеров одного этого кожаного кресла.       Кроули с трудом прочистил горло. Его человеческий речевой аппарат, секунду назад отказывавшийся служить, сейчас казался чужим и непослушным, но демон упрямо продирался сквозь собственное ментальное косноязычие. Он решил пойти до конца. Разрушить эти стены окончательно. — Да. Нравится, — хрипло, почти шёпотом повторил Кроули, и его длинные пальцы снова едва заметно впились в обивку. — Так что… не прекращай, ладно? Даже если небо упадёт. То есть… неба больше нет, я помню, канцелярия закрыта, плевать на них. Просто… это звучит правильно, когда ты так говоришь.       Кроули сделал короткую, рваную паузу, ловя ртом воздух. Золотые змеиные глаза лихорадочно блеснули под светом мигающего торшера. Он заставил себя переступить через шесть тысяч лет шифров, выплетая языком непривычные, обжигающие звуки, которые он никогда не позволял себе проговаривать вслух: — Мой… ангел. Мой единственный ангел.       Азирафаэль ошеломлённо замер на подлокотнике кресла. Слово «единственный» ударило по его эфирной сути с такой сокрушительной мощью, что вся его вековая ангельская чинность мгновенно рухнула. Он медленно, безвольно опустил голову. Его плечи под светлой кашемировой жилеткой начали мелко, едва заметно подрагивать от подступивших, беззвучных слёз. Это не были слёзы боли – это было оглушительное, долгожданное освобождение. Вся фантомная обида на Небеса растворилась без остатка. Азирафаэль наконец осознал: шесть тысяч лет он отчаянно искал одобрения у холодной канцелярии, которая попросту растаптывала его в грязь, а в лучшем случае – даже не замечала, в то время как его истинный, единственный Рай всё это время сидел на соседнем сиденье Бентли и ворчал на лондонские пробки.       Кроули резко сглотнул, увидев, как сильно его признание перегрузило ангельскую систему. Демон не на шутку испугался того, что Азирафаэль беззвучно плачет от избытка этих диких нечеловеческих чувств. Понимая, что прямая нежность сейчас окончательно добьёт их обоих, Кроули поспешно сделал метафорический шаг назад. Он медленно откинулся обратно на подлокотник, возвращая своему телу привычную змеиную гибкость, чтобы дать им обоим глоток воздуха, и попытался замаскировать собственное волнение под привычное ворчание. — Ну… эй, ангел, ты чего? — Кроули хрипло хмыкнул, хотя его собственные золотые глаза всё ещё подозрительно блестели в полумраке лавки. — Только не вздумай сейчас развоплотиться от переизбытка эмоций. Кто тогда будет перебирать эти твои пыльные фолианты? Я ведь… я ведь серьёзно. Помнишь Париж? Ты ведь тогда буквально пошёл на плаху ради чёртовых блинчиков. Ради блинчиков, которые я тебе достал! Ты уже в тысяча семьсот девяносто третьем выбрал меня, а не их дурацкие отчёты. Так что… прекращай сырость. Мы просто… это просто мы.       Азирафаэль постепенно успокоился и даже тихо, немного смущённо рассмеялся. Затем он аккуратно поднялся с кожаного подлокотника, возвращая телу привычную ангельскую чинность, и сделал несколько мягких шагов вглубь лавки, скрывшись между высокими книжными стеллажами. Кроули с замиранием сердца, почти не дыша, смотрел ему в спину, боясь, что хрупкое волшебство момента рассеется. Однако ангел вернулся. В руках он бережно нёс свой большой, тяжёлый шерстяной плед в шотландскую клетку. С тихим шуршанием он расстелил его прямо на старый ковёр, а затем принёс из подсобной комнаты несколько мягких перьевых подушек и устроился на полу, среди этого импровизированного уюта.       У Кроули перехватило дыхание, а змеиные зрачки сузились до едва заметных угольных нитей. Он тут же скользнул следом. Демон двигался плавно, с той самой тягучей, опасной грацией, которой на самом деле тайно любил красоваться перед ангелом – Кроули слишком хорошо знал, насколько Азирафаэль слаб перед этой его гипнотической змеиной походкой. Кроули аккуратно лёг рядом, вытянувшись всем своим длинным корпусом на шотландской шерсти. — Нам... наверное, нужен алкоголь, — тихо, с трудом сглотнув, произнёс демон. Голос его надломился.       Кроули панически понимал, что лежать настолько близко к ангелу в кристальной, трезвой тишине будет слишком тяжело. Его вековые привычки трещали по швам, и он до смерти боялся, что всё его демоническое влечение и лавина подавленных чувств просто вырвутся наружу, разрушив этот покой. — Не нужен, — мягко выдохнул Азирафаэль, укладывая голову на подушку и укутываясь в уют своего кремового пиджака.       Это тоже был шифр. Нет, скорее даже не шифр, а знак. Настолько оглушительный и очевидный, что даже самый обычный смертный человек, если бы вдруг узнал, как именно алкоголь влияет на оккультных и эфирных созданий, мгновенно понял бы, что Азирафаэль имеет в виду на самом деле. Ангел только что собственноручно лишил их обоих многовекового спасительного убежища. Выпивка была их суррогатом близости, легальным способом глушить плотские импульсы человеческих тел, переключая их в режим безопасного оцепенения.       Однако, привычная уютная тишина между ними вдруг мгновенно перестала быть столь же комфортной, как раньше. Кроули лежал на шотландском пледе, вытянувшись в струну, едва дыша. Каждая мышца его физического тела была напряжена до предела. Он боялся сделать хотя бы одно лишнее движение, издать хотя бы один звук, который мог бы испугать Азирафаэля и разрушить это хрупкое, звенящее волшебство момента.       Азирафаэль устроился на подушках напротив, лицом к нему. Ангел слишком хорошо видел, как Кроули борется с собственным ментальным хаосом. И именно в эту секунду Азирафаэль понял, что алкогольный щит сломан окончательно. Перед ними больше не было маскировок. Но теперь его главным, самым сильным врагом оставался его собственный, вечно бодрствующий ангельский разум. Эфирная система Азирафаэля была веками вымуштрована сканировать угрозы, быть начеку каждую долю секунды, контролировать эфирные потоки и ловить сигналы Рая. Его сознание никогда, ни на мгновение за все шесть тысяч лет земной истории не отключалось. Ангелы ведь не спят. В их природе просто не существовало такого понятия, как добровольный уход в небытие.       Но Азирафаэль посмотрел на Кроули и мысленно сказал себе: «Он спал десятилетиями. В той пустой, бетонной квартире... Он уходил во тьму спячки, просто чтобы спрятаться от той жгучей боли, которую я причинял ему. А я оставался здесь».       Ангел упрямо решил пойти до самого конца в своей долгожданной, легальной свободе. Он чуть подался вперёд, так близко, что Кроули физически ощутил его мягкое дыхание на своем лице. — Я никогда не спал, Кроули, — внезапно, очень тихо, почти беззвучно шепнул Азирафаэль. Его светлые глаза распахнулись, обнажая детский, беззащитный страх перед неизведанным. — Я... признаться, я боюсь. Помоги мне.       Этот тихий крик о помощи подействовал на демона сильнее любого адского приказа. Вся внутренняя паника Кроули, всё его оккультно-демоническое возбуждение мгновенно испарились, уступая место привычному, древнему порыву защиты. Ворчливый, язвительный демон исчез. Осталось существо, которое с самого Начала Времён оберегало этого конкретного ангела.       Кроули мягко расслабил острые плечи. Его змеиная грация стала податливой, умиротворённой. — Эй... всё в порядке, ангел, — хрипло, но невероятно нежно отозвался демон, не сводя с него золотого взгляда. — Это совсем не страшно. Это просто... ты просто отпускаешь мысли. Но... слушай, раз уж мы абсолютно трезвые, может, нам нужно... ну, поговорить о чём-то? Чтобы перегрузить твои ангельские процессоры.       Азирафаэль слабо, благодарно улыбнулся. Напряжение в воздухе Сохо начало таять, уступая место какому-то удивительному, пьянящему уюту. Чтобы справиться с колоссальным весом момента, они интуитивно потянулись к тому, что всегда спасало их за бутылкой вина, – к милой, абсурдной земной нелепице. — О чём, например? — тихо спросил ангел, поудобнее устраивая подбородок на перьевой подушке. — Ну... не знаю, — Кроули лениво поправил воротник рубашки, его голос стал чуть более расслабленным. — О змеях. Я тут на досуге вспомнил... У них ведь вообще нет ушей. Напрочь. Биологически отсутствуют. Все эти бродячие факиры с дудочками в Индии – чистый обман смертных. Змея просто следит за покачиванием деревяшки, думая, что это какая-нибудь странная птица, которую можно сожрать. Они просто гипнотизируют инструмент! И... слушай, ангел...       Кроули на секунду замялся, смущённо повернув голову набок. Его уши снова едва заметно порозовели в полумраке книжного. — Мне тут вдруг подумалось... Я ведь за шесть тысяч лет никогда об этом не размышлял. На какой конкретно земной вид змей я похож больше всего? Точнее... Правильнее спросить, какая земная змея похожа на меня? Ну, в своей... чешуйчатой форме. Я ведь чертовски длинный, чёрный, с красным брюхом. Чёрная мамба? Да нет, они серые и бледные изнутри. Аспид? Королевская кобра? Вот тебе как кажется со стороны, а? Чисто визуально.       Азирафаэль тихо, искренне рассмеялся, и этот живой, музыкальный звук заставил оккультную суть Кроули сладостно замереть. Ангел забавно наморщил нос, внимательно вглядываясь в черты лица лежащего напротив демона, словно действительно пытался сопоставить его со справочником по зоологии. — Ну что за глупости, Кроули, — мягко парировал ангел, и его голос становился всё более тихим, медленным, тягучим. — Ты не похож ни на одну земную змею. Смертная природа просто не способна создать нечто настолько... стремительное. И изящное. К тому же... ты ведь прекрасно слышишь музыку. И не только. Ты... ты научил меня замечать такие вещи, Кроули. Заботиться о ком-то, кроме Рая. — Я ничему тебя не учил, ангел, — тихо, почти невесомо отозвался демон. — Ты сам всегда был таким. Просто... иногда забывал об этом из-за своих дурацких шеренг.       Они замолчали. Нелепые слова закончились, оставив после себя кристальную, звенящую безопасность. Азирафаэль медленно, несмело протянул руку по клетчатому шерстяному пледу. Его пальцы двигались плавно, преодолевая последние сантиметры. И вот – кончик его указательного пальца едва ощутимо, подушечка к подушечке, коснулся мизинца Кроули.       Кроули прошиб тонкий, вибрирующий разряд, но он не отстранился. Напротив, он позволил этому крошечному тактильному контакту стать их общим якорем... Это прикосновение стало для Азирафаэля последним, самым главным знаком. Ощущая сухую, надёжную теплоту чужой кожи, ангел глубоко вздохнул и впервые за миллионы лет осознанно, полностью закрыл глаза. Его вечно сканирующие небесные радары погасли. Контроль, который он удерживал веками ради Рая, рассыпался без остатка, уступая место мягкой, целительной темноте. Ангел совершил свое первое в истории падение в сон, полностью доверив свою безопасность, свою жизнь и свою бессмертную душу падшему демону.       Кроули лежал рядом, чувствуя, как дыхание ангела становится ровным, глубоким и спокойным. Осознание того, что Азирафаэль только что сделал ради него, затопило демона такой неподъёмной, чистой нежностью, от которой в груди защемило.       Для существ, которые шесть тысячелетий каждую секунду были начеку, это добровольное отключение контроля и эта тихая, трезвая болтовня перед сном были высшим, самым ультимативным проявлением их чувств. Кроули мягко улыбнулся в полумраке лавки. Он прикрыл глаза, позволяя сну увлечь его за собой, следом за ангелом.       В наступившей тишине Сохо, под тихий стук напольных часов, они спали вместе на полу – два внеземных создания, чьи многовековые страдания наконец-то растворились в едва ощутимом, но неразрывном касании кончиков пальцев.

***

      Когда Азирафаэль открыл глаза, за плотными шторами книжной лавки стоял уже вечер следующего дня. Городской гул за окнами сделался тягучим, ленивым – Лондон проживал вторую половину суток, а они двое, сами того не ведая, проспали больше двадцати четырёх часов.       Их ангельское и демоническое сознания, перегруженные космическими эмоциями и шеститысячелетней усталостью от вечного надзора, просто выключились, провалившись в бездонное небытие.       Азирафаэль возвращался из этого забытья медленно, бережно. Ощущение было совершенно новым, неизведанным. Эфирные радары по-прежнему молчали. В затылке не было привычной свинцовой тяжести от ожидания трибунала. Его разум впервые за всю земную историю был абсолютно чист и спокоен. Ангел не стал шевелиться. Он лежал на боку, устроив голову на мягких перьевых подушках, и первым же делом опустил взгляд вниз, на шотландскую клетку пледа.       Их руки по-прежнему лежали на ковре, разделённые всего парой сантиметров. Кончики их пальцев едва-едва касались друг друга – точно так же, как и накануне. За все долгие, тягучие часы этого глубокого сна их пальцы так и не переплелись, а ладони не сомкнулись. Стоило кому-то из них во сне бессознательно двинуться чуть ближе на общей шерстяной ткани, многовековой, выжженный на подкорке инстинкт самосохранения мгновенно заставлял тело отпрянуть обратно, на безопасное расстояние.       Азирафаэль поднял взгляд выше. Кроули лежал напротив него, свернувшись своей привычной змеиной линией, уткнувшись носом в изгиб собственного локтя. Без тёмных очков, с растрёпанными рыжими волосами, демон выглядел пронзительно уязвимым. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками были плотно закрыты. Азирафаэль мягко, едва заметно улыбнулся, чувствуя, как его сущность затапливает тёплая нежность. Ему больше не нужно было отводить взгляд. Больше не нужно было врать одними губами в пустоту.       В эту секунду оккультная система Кроули, мгновенно срезонировав с проснувшимся сознанием ангела, выдала тонкую вибрацию. Демон на метафизическом уровне почувствовал, что Азирафаэль больше не спит. Чёрные ресницы дрогнули, и Кроули открыл глаза следом.       В змеиных зрачках на долю секунды мелькнула привычная, застарелая паника – паранойя существа, которое всю вечность ждало удара под дых. Он судорожно дёрнулся, ломая линию силуэта, и его взгляд лихорадочно метнулся к окнам, к шторам, к потолку... а затем опустился на Азирафаэля. На тёплого, спокойного ангела, который смотрел на него с абсолютным, безмятежным обожанием. Паника Кроули мгновенно растаяла, уступая место сонной, утомлённой мягкости. — Ну и... каково это, ангел? — Демон хрипло прочистил горло, не делая попытки отстраниться или убрать руку. В его голосе прорезалось привычное ворчливое лукавство. — Каково чувствовать себя обычным смертным куском плоти, у которого на целые сутки полностью отключились мозги?       Азирафаэль слегка приподнялся на локте, поправляя смятый воротник кремового пиджака. Он немного надул губы, на его лице отразилось искреннее, чисто ангельское замешательство. — Признаться, дорогой мой, я до сих пор нахожусь в крайнем смятении, — чинно, но тихо отозвался Азирафаэль. — Раньше сон казался мне абсолютно нелепым, даже вредным занятием. Столько драгоценных часов проводить в полном бездействии! Это же совершенно непрактично. Вместо того чтобы прятаться в эту бессмысленную ментальную пустоту, я всегда занимал себя полезными делами. Перебирал первые издания, систематизировал каталоги, писал отчёты для Рая... Ну или, как ты помнишь, разучивал те злосчастные шаги гавота на Портленд-Плейс. Словом, делал всё, лишь бы не оставаться наедине с тишиной. За ночь можно успеть прочесть целых три проповеди семнадцатого века, Кроули! — О, зашибись, три проповеди, — демон закатил глаза, изломанно подпирая голову ладонью. О том, как ангел в девятнадцавом веке спасался от одиночества тем дурацким французским танцем, Кроули, разумеется, прекрасно знал. — Какая невосполнимая потеря для мироздания. Ангел, ты ничего не понимаешь в качественном уходе от реальности. Сон – это лучшее, что придумало человечество. Кнопка «пауза» для вселенной.       Кроули на секунду замолчал, внимательно вглядываясь в светлые, непривычно ясные глаза Азирафаэля. Напускная ирония сползла с его лица, уступая место осторожному любопытству. — Тебе... снилось что-нибудь?       Азирафаэль вдруг снова растерялся. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал озадаченным. Он опустил голову, глядя на их пальцы, которые по-прежнему едва касались друг друга на шотландской шерсти. — Вот это, пожалуй, кажется мне страннее всего, — шёпотом признался ангел. — Да. Я... я совершенно чётко помню, что видел что-то. Там были какие-то образы, звуки, цвета... Какое-то огромное, тягучее полотно. Но прямо сейчас, Кроули... я не помню абсолютно ничего. Пусто. Я не могу рассказать тебе ни единой детали, хотя точно знаю, что секунду назад это было в моей голове. Моя память... она ведь никогда меня не подводила. Я наизусть, до мельчайшей запятой, помню опечатки в Библии Злых Мечей тысяча шестьсот тридцать первого года! А сейчас я словно смотрю на старинный фолиант, из которого за секунду начисто испарились все чернила. Это... это пугает меня.       Кроули понимающе, горько усмехнулся. Он не стал смеяться над ангельским испугом, а лишь мягко, едва заметно шевельнул пальцами, подтверждая их хрупкий тактильный контакт на пледе. — Это нормально, ангел. Чистая человеческая биология, — хрипло объяснил демон, и его голос зазвучал успокаивающе, как мерный шум дождя. — У людей это называется кратковременной памятью сновидений. Понимаешь, когда мозг перегружен – а твоя ангельская система вчера чуть не сгорела к чертям от экзистенциального кризиса, – человеческое тело включает предохранители. Сон перемалывает все твои дневные страхи, обиды, всю эту шеститысячелетнюю паранойю, превращает в кашу, а когда ты просыпаешься... мозг просто вымывает этот мусор, чтобы ты не сошёл с ума.       Кроули сделал короткую паузу, ловя ясный, удивлённый взгляд Азирафаэля. — Ты забыл эти образы, потому что они тебе больше не нужны, — тихо добавил демон, и его вертикальные зрачки сузились. — Твой Рай, твои отчёты, твой вечный страх перед их ними – всё это окончательно стёрлось, пока ты спал. Человеческое тело просто очистило место для чего-то нового. Так что расслабься. Ты не теряешь память. Ты просто учишься оставлять прошлое в темноте.       Эти слова подействовали на Азирафаэля как самое мощное ангельское благословение. Внутренний пожар противоречий внутри его кашемировой жилетки утих, оставив после себя удивительную, чистую ясность. Наверху никого не было. Как и Внизу. Ему действительно... ничего за это не будет.       Ангел сделал глубокий, медленный вдох и затаил дыхание. Набираясь смелости, он осторожно двинул ладонь по шотландскому пледу, преодолевая те несчастные два сантиметра, что разделяли их вечность. Его пальцы мягко развернулись, готовые наконец переплестись с тонкими, длинными пальцами Кроули, но за долю секунды до того, как их кожа соприкоснулась полностью, демон плавно отдёрнул руку. Его не охватила паника. В его золотых глазах не было страха, а змеиные зрачки не сузились в испуге. Это был всё ещё тот самый, отточенный тысячелетиями, рефлекс – механическое, автоматическое бегство от слишком сильного тактильного сближения. Он попросту не умел находиться в такой незащищённой, кристальной трезвости слишком долго, не выстраивая между собой и ангелом пространственный шифр.       Кроули текуче, единым змеиным движением взлетел с пола, ломая линию своего длинного силуэта в сером полумраке комнаты. Он слегка отряхнул узкие чёрные брюки от невидимой пыли и привычно поправил свой серебряный шарф-галстук, замирая. Его длинные пальцы коснулись ткани, и демон внезапно застыл, всматриваясь в этот узкий лоскут шёлка намного дольше, чем... Чем вообще когда-либо в своей земной жизни.       Этот галстук был их самым первым, самым сокровенным общим воспоминанием, которое он веками носил буквально у самого сердца. Под носом у Люцифера, Вельзевула и всех шпионов Преисподней Кроули открыто щеголял в главном символе своей запретной любви. Это была та самая повязка. Кусок сияющей ангельской ткани, которую генерал Азирафаэль – грозный, но милосердный – бережно наложил на его глубокую, сочащуюся кровью рану во время Великой битвы на Небесах, ещё до Начала Времён. Сквозь века она потемнела, обуглилась, сменила цвет с небесно-белого на холодное серебро, но не потеряла своей фантомной, исцеляющей теплоты.       Азирафаэль так и остался лежать на подушках, переводя взгляд со своей раскрытой, пустой ладони на удаляющуюся фигуру Кроули. В груди у него на секунду шевельнулась лёгкая, чисто человеческая обида, но ангел тут же подавил её. Он слишком хорошо понимал истинную природу этого механического побега. Кроули убрал руку не потому, что не хотел близости, а потому, что его сущность слишком долго училась выживать под надзором. Светлые глаза ангела сфокусировались на тонкой серебряной полосе на шее демона. Память Азирафаэля – та самая, которая помнила Библию 1631 года, – мгновенно подкинула ему картины далёкого прошлого: грохот небесных орудий, дым, запах палёных крыльев и лицо испуганного, раненого демона, которому он, наплевав на приказы командования, бинтовал ногу.       Ангел сглотнул подступивший к горлу комок. Вся его мимолётная обида растворилась без остатка, уступая место оглушительному благоговению. Кроули мог сколько угодно отдёргивать руки на автопилоте, но он хранил его милосердие всю свою бессмертную жизнь. — Кроули? — тихо, с мягкой, умоляющей британской интонацией позвал его Азирафаэль, когда увидел, как демон неподвижно разглядывает свой галстук.       Единственную, самую неизменную вещь в своём гардеробе.       Кроули медленно выпрямил руку, и серебряная ткань галстука послушно упала обратно, оставшись свободной петлёй висеть на его шее. Демон тихо, судорожно сглотнул, словно физически вымывая последние остатки фантомных вековых страхов.       Он развернулся и сделал два мягких, текучих шага назад, возвращаясь к границам пледа на полу. Кроули опустил взгляд на Азирафаэля и молча, без единого слова, протянул ему свою длинную, узкую ладонь, помогая ангелу подняться.       Им ведь всегда невероятно сильно нравилось держаться за руки. Даже когда в автобусе в Тадфилде, а после – в Сент-Джеймсском парке они менялись телами, чтобы обмануть свои ведомства, – делать этого, строго говоря, было совершенно необязательно. Оккультные и эфирные законы позволяли совершить обмен на расстоянии, по одному лишь мысленному щелчку. Но они выбрали сесть на сиденья рядом, соприкоснуться плечами и крепко, но бережно сжать ладони друг друга.       Азирафаэль посмотрел на протянутую руку Кроули. Его орехово-голубые глаза блеснули от подступивших, но так и не пролившихся слёз облегчения. Ангел медленно приподнялся на подушках и уверенно протянул руку в ответ.       Когда их ладони сомкнулись, Кроули наконец упрямо, крепко сжал пальцы ангела и медленно, один за другим, переплёлся с ними полностью. Ладонь к ладони. Кожа к коже. Без алкогольного тумана, без оправданий и без страха.       Кроули осторожно, но ощутимо потянул ангела на себя, увлекая его вверх и помогая встать на ноги. Они оказались слишком, непозволительно близко друг к другу посреди старого ковра. Кашемировая жилетка Азирафаэля почти касалась чёрного демонического пиджака. Они стояли лицом к лицу, намертво соединённые руками, и дышали одним воздухом.       Кроули перевёл взгляд на их переплетённые пальцы, затем посмотрел Азирафаэлю прямо в глаза и, не разжимая замка их рук, свободной левой рукой сделал лёгкий, небрежный щелчок пальцами.       Тяжёлые бархатные портьеры каштанового цвета на широком фасадном окне лавки сами собой, бесшумно и плавно разъехались. И в эту секунду помещение наконец-то затопило жидкое, багрово-золотое пламя. Мир за стеклом Сохо полыхал невероятным, глубоким, долгожданным закатом. Окна магазина горели, как витражи древнего собора, и этот тёплый вечерний свет омыл их лица, заискрился на хрустальных графинах и мягко лёг на серебряную ткань галстука Кроули – бинта, который когда-то положил начало их вечности. — Пойдём, — Кроули мягко, но упрямо потянул ангела за собой и направился к выходу из лавки.       Азирафаэль понятия не имел, куда именно тянул его демон, в какую часть Лондона или вселенной они направлялись, но доверие к Кроули всегда, во все века земной истории, было сильнее чего бы то ни было на свете.       Они оказались на улице. Прохладный вечерний воздух приятно шевелил светлые кудри ангела и растрёпанные рыжие волосы демона, остужая разгорячённую кожу после душной тишины магазина. Лондон за пределами Сохо жил своей обычной, суетливой жизнью смертных, но здесь, на их тихой улочке, время словно замедлило свой ход.       Кроули остановился и уже намного более уверенно, бережно перехватив пальцы Азирафаэля, взял обе его ладони в свои две руки. Он держал его крепко, до судорожного тепла, словно пытался через этот замкнутый тактильный круг передать ангелу всё то, о чём они молчали веками. — Потанцуй со мной, — совершенно внезапно, тихим, надломленным шёпотом впервые за шесть тысяч лет попросил его Кроули.       Азирафаэль ошеломлённо замер, глядя на их соединенные руки, и его сердце пропустило удар. — Я... я не думаю, что ты умеешь танцевать гавот, мой дорогой, — едва слышно, со слабой, щемящей улыбкой произнёс ангел. — Мне плевать на гавот, ангел, — хрипло хмыкнул Кроули, делая шаг почти вплотную. — Потопчемся как-нибудь. Главное – не порознь. Слышишь? Больше никогда не порознь.       Демон медленно, преодолевая вековую змеиную статику, начал двигаться. Это не был строгий викторианский вальс и уж тем более не тот злосчастный, одинокий гавот из девятнадцатого века. Это был настоящий медленный танец. Произвольный, интуитивный, сотканный из покачиваний и коротких шагов прямо здесь, на брусчатке перед входом в магазин.       Им не нужна была земная музыка. Вокруг не играл клавесин, не пели скрипки, и Сохо молчал, укутанный прохладной вечерней синевой. Хотя они определенно оба слышали одну и ту же мелодию – тягучую, подёрнутую дымкой светлой грусти и мерцающих, словно сквозь старый кассетный фильтр, акустических гитар. Этот мотив лился откуда-то сверху, далеко над их головами, совершенно вне человеческого сознания.       Песня тихо баюкала их воспоминания о долгих ночах, проведённых в абсолютном одиночестве, о робких бабочках в груди от случайных касаний и о тех редких моментах, когда они позволяли себе быть близко, зная, что это временно, и скоро опять придется возвращаться «домой», под надзор Небес и Ада. Но теперь мелодия звучала иначе. Она больше не была грустной. Она смывала прошлое.       И только спустя несколько долгих, тягучих минут, когда ритм этой внутренней музыки окончательно убаюкал остатки их вековой паранойи, Кроули наконец решился медленно, почти невесомо разомкнуть одну из их рук. Его ладонь скользнула выше, преодолевая последние сантиметры пространства, и уверенно, надёжно легла Азирафаэлю на талию, притягивая его ближе к своему длинному корпусу. Азирафаэль доверчиво вздохнул, полностью отдаваясь этому тактильному катарсису.       Они кружились в лучах уходящего дня, соединённые общим космическим ритмом, и Азирафаэль наконец-то почувствовал, как фантомная пустота внутри него заполняется до краёв. — Представляю, как глупо мы выглядим со стороны, — тихо хмыкнул Кроули, не прекращая размеренно двигаться вместе с ангелом.       Его золотые глаза лихорадочно блестели, но демон упрямо игнорировал редких лондонских прохожих, спешащих по своим делам по другой стороне улицы. Вокруг их пары вибрировал тончайший оккультный купол – Кроули совершенно чудесным образом, на чистом автопилоте отводил глаза смертным, заставляя их скользить взглядом мимо двух джентльменов, танцующих без музыки посреди тротуара Сохо. — Ты сам предложил, — мягко парировал Азирафаэль, и в его голосе прорезались знакомые, уютные нотки ласкового торжества. — Твоя идея. — Я просто спасал ситуацию, — Кроули наигранно, чисто по-демонически ворчливо вскинул подбородок, но его голос в противовес, зазвучал удивительно мягко, — Процессоры твои ангельские перезагружал, чтобы ты окончательно не завязался узлом в своих экзистенциальных мыслях про опустошение после Рая. Так что это был... терапевтический манёвр. Исключительно ради твоего же блага.       Не прекращая размеренно покачиваться в такт их общей, неземной мелодии, Азирафаэль сделал крошечный, едва заметный шаг вперёд, окончательно уничтожая разделявшее их пространство. Его левая рука, лежащая на плече Кроули, медленно скользнула к центру, и тёплые пальцы принялись вскользь, словно отвлекаясь на разговор, перебирать плотный чёрный лацкан чужого пиджака.       Кроули резко запнулся на полуслове, его человеческий речевой аппарат на секунду заклинило от этого прямого касания. Он почувствовал, как ангел ластится ближе – плавно, аккуратно перенося вес своего тела, пока его светлые кудри не коснулись острого демонического подбородка. Плечи Азирафаэля под кремовым кашемировым пиджаком полностью расслабились, и он буквально уткнулся носом в изгиб шеи Кроули, прямо туда, где под серебряным шарфом-галстуком лихорадочно бился смоделированный пульс. — Терапевтический, значит? — одними губами, беззвучно выдохнул Азирафаэль в чужую ключицу, упиваясь своей внезапной, безграничной властью над Великим Искусителем. — Ангел... — голос Кроули окончательно сел, превратившись в глухое, вибрирующее змеиное шипение. Его рука на талии Азирафаэля судорожно сжалась, прижимая его к себе почти до боли. — Прекращай. Ты... у меня... у меня сейчас все предохранители расплавятся...       Азирафаэль лишь сильнее прижался к его груди, пряча счастливую улыбку в складках чёрного пиджака. Он мягко перебирал пальцами ткань на его плече, полностью растворяясь в сухом, надёжном тепле чужого тела. Шифры были сожжены. — В таком случае, дорогой мой, — тихо, но абсолютно непреклонно шепнул ангел, заставляя Кроули сделать ещё один плавный, покачивающийся шаг по брусчатке, — я хочу, чтобы ты позволил этому случиться.       Эта прямая, откровенная просьба, сорвавшаяся с губ ангела, послужила самым мощным, оглушительным сигналом. Последней преграды больше не существовало. Кроули рванулся вперёд, ломая всякую дистанцию, и тут же отчаянно прижал Азирафаэля к себе.       Внутри демона всё перевернулось. Какой же его ангел мягкий, какой невозможный, хрупкий и нежный в его руках. У Кроули перехватило дыхание от осознания того, как безумно, невыносимо приятно его обнимать. По-настоящему. Без шифров, без лжи и без метафор. В самый первый раз за всю их бесконечную вечность.       Обнажённые, беззащитные змеиные глаза, которые он совершенно неосознанно, уже во второй раз, не спрятал под тёмными стёклами очков даже здесь, посреди оживлённой лондонской улицы, мгновенно заблестели от подступивших, обжигающих слёз.       Кроули почти невесомо, забвенно погладил плотную ткань светлого пиджака, чувствуя, как под его ладонями тело Азирафаэля сначала по привычке испуганно напрягается, но секунду спустя – полностью, доверчиво расслабляется, окончательно отдавая себя этой долгожданной близости.       Ангел в ответ нежно приобнял демона за шею, зарываясь пальцами в рыжие волосы, и устроил голову у него на плече, бесконечно, оглушительно счастливый. На прохладной, залитой закатом, улице Сохо, в объятиях друг друга, они наконец-то дышали в один такт. Это был поистине самый прекрасный, самый чистый день в их долгой земной жизни.       И это была их окончательная, беспощадная победа над Системой.