Благослови же, Господи, любить.

      Над Лондоном сгустилась ночь – из тех ласковых, предвкушающих лето майских ночей, когда в Сохо пахнет прибитой дождём пылью, цветущими каштанами и свежестью. В лавке стояла тишина. Настоящий камин Азирафаэль здесь больше никогда бы не зажёг – букинистический страх перед новым пожаром, который бывший Антихрист точно больше не исправит чудом, был сильнее любого желания согреться. Но в этот вечер в огне и не было нужды. Весеннее тепло мягко окутывало комнату, а из окон лился розовато-янтарный, приглушённый свет лондонских фонарей, окрашивая полумрак между книжными стеллажами в интимные, золотистые тона.       Они сидели прямо на полу, посреди этого круга мягкого света, на всё том же шотландском пледе в крупную клетку. Разумеется, они могли бы подняться наверх, в жилую комнату. Могли бы одним щелчком пальцев сотворить там просторную, безупречно уютную кровать с горой перьевых подушек и шёлковыми простынями. Но сделать это сейчас... казалось слишком. Чересчур по-человечески. Оглушительно, пугающе интимно. Для ангела это всё ещё граничило с чем-то почти... греховным. Настоящим падением на территорию плоти, к которой они оба, несмотря на шесть тысяч лет на Земле, относились с трепетной осторожностью. Переступать эту черту прямо сейчас было бы слишком поспешно.       Впрочем, отсутствие кровати ничуть не делало более безобидным то, что происходило между ними здесь, на старом ковре.       Если бы в этот момент в запертую стеклянную дверь магазина заглянул случайный прохожий, он бы ничего не понял. Человеческий взгляд не уловил бы сути. Обывателю показалось бы, что двое немолодых джентльменов просто засиделись допоздна за тихой беседой. Но для них двоих это была революция. Медленная, тихая, беспощадная к их прошлому страху.       Азирафаэль двигался так, словно находился под водой. Завороженный, с замиранием сердца, он уже который час подряд исследовал лицо демона. Его тёплые, мягкие пальцы, веками державшие лишь священные тексты и фарфоровые чашки, теперь с абсолютным, детским благоговением прикасались к Кроули.       Ангел медленно очертил подушечками пальцев резкую, чёткую линию скулы демона. Его змеиные, янтарные глаза были прикрыты. Тёмные ресницы слегка подрагивали в полумраке майской ночи. Затем ладонь Азирафаэля поднялась выше, бережно, почти невесомо коснувшись змейки на правом виске. Демон едва заметно выдохнул через нос. Для него это прикосновение к знаку его Падения, выполненное с такой бесконечной, не судящей нежностью, было сродни исцелению.       Пальцы ангела спустились ниже, к шее, нащупывая быстрый пульс. Кроули не шевелился, боясь спугнуть это мгновение. Он лишь податливо наклонялся вперёд, сокращая те жалкие дюймы, что ещё разделяли их. Демон открыл глаза. В них не осталось ни капли привычного цинизма, ни намёка на защитную иронию. Этим взглядом Кроули буквально обнажал своего ангела, снимая с него слой за слоем вековую праведную чопорность, обнажая чистую, сияющую любовь, которую они наконец-то выстрадали. — Как думаешь, Они наблюдают за нами? — тихо произнёс Азирафаэль, ни на секунду не отнимая тёплых ладоней от лица демона. — М-м? Кто именно? — Кроули моргнул, словно его насильно вытащили из глубокого, тягучего транса. — Ты прекрасно знаешь, о ком я, дорогой.       Кроули осторожно, едва заметно пожал плечами. Ему было абсолютно, глубоко плевать. Главное, что Высшие сферы наконец-то оставили их в покое. И, что ещё важнее, больше не собирались лезть к людям.       Они и вправду за ними не наблюдали. Им конечно, до зуда в эфемерных конечностях было интересно, чем закончится (а вернее сказать, продолжится) эта шеститысячелетняя история. Но прямо сейчас у них были дела поважнее.       Богиню, например, до глубины души занимало недавнее человеческое изобретение: роботы-пылесосы. Она с искренним, почти детским восторгом следила за тем, как маленькие круглые коробочки с поразительным упрямством бьются о ножки стульев, катают на себе домашних котов и объявляют восстание против ковров с длинным ворсом.       Сатана же в этот момент, устроившись в уютном кресле, был занят тем, что пытался вручную собрать кубик Рубика без использования привычных демонических сил – и, судя по его тихому ворчанию, праведный пластик поддавался ему с трудом. Вскоре просто наблюдать Врагу Рода Человеческого точно надоест, и он начнёт предлагать Богине разные весёлые пари на исход футбольных матчей или результаты телевизионных шоу. Без вмешательства, разумеется. Хотя он всё же планировал иногда просить Её позволить ему немного похулиганить на Земле. Впрочем, Сатана и сам изредка выбирался туда. Исключительно ради того, чтобы инкогнито посидеть в первом ряду на концертах стэнд-ап комиков – его невероятно восхищало, с какой виртуозной жестокостью люди научились высмеивать свои собственные страдания без всякой бесовской помощи.       А иногда они встречались с Богиней прямо на лондонских улицах. Под проливным майским дождём Она держала ослепительно белоснежный зонт над Сатаной, который из-за своего невысокого роста едва доставал Ей до плеча, и они неторопливо обсуждали свои земные наблюдения. И, разумеется, довольно часто в этих разговорах упоминались те самые ангел и демон.       Богине нравилось вспоминать их маленькие хитрости, особенно ту, грандиозную, когда им пришлось на время поменяться телами, чтобы выжить. Сатана в такие моменты лишь фыркал, хотя втайне восхищался тем, как дотошно и тихо эти двое изучали физические оболочки друг друга, оказавшись в чужой шкуре. — Ты бы видела, как твой святоша пытался материться моим любимым адским голосом! — ворчал Сатана, подтягивая воротник пальто. — Он заперся в ванной комнате, прорычал пару проклятий перед зеркалом, а потом сам же у себя попросил прощения за грубость! Тьфу! Смотреть было противно!       Богиня лишь мягко улыбалась на это брюзжание. Ведь на самом деле тогда, в ванной комнате, Азирафаэль вовсе не кривлялся. Именно в тот момент, прислушиваясь к чужой гортани, он окончательно понял, почему хриплый, надтреснутый голос демона звучит именно так, как звучит. И дело было вовсе не в том, что Кроули – злой падший дух. Просто этот голос слишком долго и сильно перетягивал на себя всю ту тихую, невыносимую тревогу, которую демон испытывал за их общую земную жизнь.       А Кроули тем временем учился быть Азирафаэлем. Ему приходилось изо всех сил усмирять свою змеиную харизму, заталкивая её поглубже под светлый жилет. Он прилежно учился благопристойно складывать ручки на животе, мягко семенить ногами и не делать никаких резких движений. Но самым забавным со стороны были его старые привычки: Кроули то и дело рефлекторно пытался поправить воображаемые очки на носу или по привычке сунуть руку в карман узких джинсов, каждый раз сиротливо натыкаясь пальцами на полы просторного ангельского пиджака.       Ну и, разумеется, он тоже разговаривал сам с собой прямо посреди книжной лавки. Одно дело – слышать любимый голос со стороны, веками улавливая его интонации, и совсем другое – внезапно почувствовать, как этот голос рождается в твоих собственных (пусть и временных) голосовых связках, как он вибрирует где-то глубоко в груди.       Он произносил собственное имя.       Для демона было невероятным, почти запретным искушением слушать имя «Кроули», звучащее этим голосом. Он смаковал каждую букву, мягко и округло слетавшую с ангельских губ. Тогда это стало моментом редкой, почти болезненной искренности. Находясь в теле Азирафаэля, он наконец-то мог произнести вслух те слова, которые веками держал при себе под строжайшим замком. — А Кроули в оболочке твоего ангелочка прямо бесстыдно говорил перед зеркалом: «Я люблю тебя, глупый ты ангел», — покатывался со смеху Сатана, — а потом замирал, словно Азирафаэль и впрямь мог его услышать сквозь мили разделявшего их пространства!       Он громко расхохотался под проливным лондонским дождём, но, поймав на себе весьма осуждающий взгляд Всевышней, поспешил заткнуться и поправил воротник. — Твой смех неуместен, Лучезарный, — спокойно произнесла Богиня, глядя на ровные струи лондонского ливня. — Вопреки тому, что ты называешь искушением, ни один из них не осквернил чужую оболочку. Они берегли границы друг друга даже на расстоянии. — Брось, — Сатана дёрнул плечом. — Поменяться телами и не пошалить? Это же противоестественно. — Кроули вёл себя тише воды, — возразила Она. — Максимум, что он позволял себе – это бережно, едва касаясь, гладить светлые ангельские руки. Он рассматривал линии на ладонях, подносил их к лицу, вдыхая едва уловимый запах лаванды и старых книг, который въелся в эту кожу за века. Он боялся оставить даже крошечный след на чужом теле, словно мог причинить боль самому Азирафаэлю. — Ну ладно, демон влюбился, бывает, — Сатана закатил глаза, внутренне содрогаясь от беззвучного, издевательского хохота над самой абсурдностью этой мысли. Демон! Чистокровный обитатель Преисподней – и вдруг снизошёл до сопливой романтики! — Но ангел? В теле Кроули? Спорим, он воспользовался моментом, чтобы примерить какую-нибудь адскую пакость? — Разумеется, — улыбнулась Богиня. — Азирафаэль совершил ужасающее, с его точки зрения, преступление. Зажмурившись до темноты в глазах, он наощупь надел любимые узкие джинсы Кроули, чтобы, упаси Небеса, случайно не лицезреть чужую наготу. Затем включил на полную громкость проигрыватель с вызывающей рок-музыкой, сел в кресло, бесстыдно закинув ноги на стол, и... не удержался. Он дважды громко щёлкнул пальцами в такт ритму.       Сатана несколько секунд молча моргал, пытаясь осознать масштаб «катастрофы». — Он... наощупь натянул штаны, закинул ноги на стол и пощёлкал пальцами под рок-музыку в теле демона? И для него это грех? — Он до сих пор краснеет, когда вспоминает об этом, Лучезарный. Ему искренне кажется, что он осквернил тело Кроули непозволительной, вульгарной распущенностью.       Пока Сатана под лондонским дождём считал их неженками, в лавке происходило то, что доказывало обратное – их близость была гораздо глубже, чем вообще был способен понять бывший Князь Тьмы.       Сидя на полу, Азирафаэль больше не гладил Кроули по лицу. Его ладони спустились ниже, осторожно исследуя широкую грудь демона. Кроули уже давно сбросил пиджак, оставшись в одной лишь тонкой, почти невесомой чёрной рубашке из джерси, которая облегала его тело словно вторая кожа. Через эту податливую ткань Азирафаэль завороженно чувствовал каждое движение его рёбер, ровное тепло и сумасшедший стук демонического сердца.       Он настолько погрузился в ошеломляющее ощущение этой новой реальности, что на мгновение потерял бдительность. Взгляд его невольно скользнул вверх, к потолку, за которым находилась жилая комната, а губы сами собой, едва слышно озвучили внезапный образ: — Наверху... было бы куда мягче. Там могло бы появиться что-то... более подходящее для двоих существ.       Ангел тут же осёкся. Поняв, что именно он только что произнёс и какую человеческую интимность подразнило это невинное замечание, Азирафаэль густо покраснел. Его щёки вспыхнули розоватым румянцем стыда. Кроули, заметив это, решил не отмалчиваться. Больше никаких шифров, никаких недомолвок. Хватит. — Ангел, — мягко, но настойчиво произнёс Кроули, заглядывая ему прямо в глаза. Под тёплыми ладонями Азирафаэля его грудная клетка на секунду замерла, а затем глубоко вздохнула. — Мы сидим на этом жёстком полу уже четыре часа. Нам больше не нужно заслуживать право на тепло и покой. Нам дали разрешение просто дышать, слышишь?       Азирафаэль опустил взгляд, но ладоней от чужой груди так и не убрал – пальцы его лишь судорожно сжались, сминая тонкий чёрный трикотаж. — Мне страшно, Кроули, — тихо, но удивительно отчётливо произнёс он. — Понимаешь... Боюсь, для меня настоящее присутствие – это вовсе не те земные ритуалы, которые люди привыкли разделять в темноте, за закрытыми дверями. Для меня истинная неразрывность – это то, что держало нас все эти шесть тысяч лет. Закрывать спиной. Держать небо, пока другой падает. Быть на одной, нашей собственной стороне, когда весь мир ополчился против нас. И теперь, когда вековая гроза утихла, этот тихий омут пугает меня. Мысль о том, чтобы переступить эту черту и впустить в наши отношения... человеческое, кажется мне слишком необратимой.       В ту же секунду Кроули охватила внезапная, чисто демоническая паника. Зрачки его змеиных глаз сузились до тонких щёлок, и он порывисто замахал руками, спеша исправить ситуацию и вернуть Азирафаэлю его личное пространство. — Погоди, ангел! Нет-нет-нет, я говорил исключительно об уюте! Клянусь, это вообще не то направление мысли! — затараторил он, резко подаваясь назад. — Я имел в виду... ну, матрас! Самый обычный, цивилизованный отдых, чтобы у тебя спина не затекла от этого старого паркета!       Кроули отчаянно замалчивал то, что творилось у него внутри. На самом деле он пошёл бы со своим ангелом абсолютно на любую глубину. Дойди они до этой черты – и они бы вдвоём, робко и бережно, научились этой осязаемой близости. Ведь Кроули и сам понятия не имел, что это такое. У них обоих не было человеческих гормонов или биологического инстинкта. Обычным людям секс был нужен ради продолжения рода или судорожного поиска партнёра. Но им, нашедшим друг друга шесть тысяч лет назад, это было ни к чему. Для них двоих этот шаг стал бы высшим актом очеловечивания. Азирафаэль вдруг отчётливо подумал о том, что если бы они разделили это чисто земное, приземлённое переживание, то окончательно закрепили бы свой статус свободных существ, которые больше не принадлежат ни Раю, ни Аду. Они бы относились к близости не как к физиологии, а как к бутылке роскошного винтажного «Шато Латур» 1921 года. Не как к утолению жажды, а как к высшему, изысканному наслаждению, которое смакуют по капле, празднуя саму жизнь.       Но они молчали об этом, намертво прикусив языки. Меньше всего на свете им хотелось напугать друг друга сейчас, когда они только-только обрели тишину.       Азирафаэль завороженно смотрел на то, как Кроули, испуганно затараторив про матрас, порывисто отпрянул назад, физически увеличивая дистанцию и судорожно пытаясь вернуть ангелу контроль над ситуацией. Эта привычная, въевшаяся в подкорку за шесть тысяч лет демоническая готовность немедленно спрятать себя, убрать свои желания на самую дальнюю полку, лишь бы защитить покой Азирафаэля, сейчас выглядела почти болезненно. И Азирафаэль твёрдо решил, что не позволит Кроули снова сбежать в его привычное, глухое одиночество.       Вместо того чтобы ответить или благонравно сложить руки на коленях, ангел подался вперёд. Движение было мягким, но удивительно уверенным.       Его пальцы крепко ухватились за тот самый тонкий серебряный галстук-шарф на шее демона. Кроули осёкся на полуслове и замер, ошеломлённо глядя на эту светлую ладонь, удерживающую его. Азирафаэль потянул шёлковую полоску на себя, настойчиво возвращая Кроули обратно в круг янтарного света лондонских фонарей и безжалостно сокращая те несчастные дюймы, что они так бережно выстраивали между собой. — Кроули. Верни мне своё тепло, — тихо, бархатно прошептал Азирафаэль.       Кроули судорожно выдохнул. Но вместо того, чтобы послушно обмякнуть, его тело натянулось струной ещё сильнее – столь повелительная, интимная просьба с непривычной ноткой мягкой власти в ангельском голосе ударила наотмашь.       Длинные руки демона, которые он до этого держал на весу в отчаянной попытке казаться расслабленным, снова судорожно и непроизвольно дёрнулись. Его мгновенно пробила крупная дрожь – точно так же, как вчера его всего трясло от неожиданных ласковых откровений своего ангела.

Лондон. 1941 год.

      В лавке пахло гарью от недавнего налёта, сыростью растревоженной штукатурки и дорогим шотландским виски, который они пили прямо из горла, пока не нашли бокалы. Окна были наглухо, в два слоя занавешены плотной чёрной тканью светомаскировки, отрезая их от содрогающегося под бомбами Сохо. На лакированном столе, между стопками чудом уцелевших книг, сиротливо выстроилась батарея пустых бутылок.       Это был безумный, совершенно невозможный день. День, когда Кроули, шипя от боли, чертыхаясь и подпрыгивая на освящённых плитах церкви Сент-Байс, вытащил ангела из нацистской ловушки. Спас его самого и эти проклятые редкие книги. А после они, всё ещё пахнущие порохом, стояли на сцене Вест-Энда, играя со смертью под прицелом оружия в руках демона.       Адреналин всё ещё кипел в их земных оболочках, требуя выхода, но девать его было некуда. Кроули сидел в кресле на удивление спокойно – вернее, делал все, чтобы казаться неподвижным. Налитый в него виски заземлял его мятежную демоническую натуру. Алкоголь приятно притуплял вечные, навязчивые мысли о том, что Внизу за такое не погладят по голове, гасил фоновое беспокойство и усмирял порывы. Его тело выглядело вальяжным, почти текучим, словно змея на прогретом камне. Он лениво покачивал бокал, глядя на янтарную жидкость сквозь полуопущенные веки.       Но даже тонны выпитого спиртного, призванного глушить любые сильные эмоции, оказались абсолютно бессильны перед тем, что происходило с Азирафаэлем. Демонический радар Кроули улавливал это кожей.       Ангела потряхивало. Крошечные, невидимые глазу смертных искры чистого эфира срывались с его пальцев, мгновенно растворяясь в пыльном воздухе лавки. Физическое тело Азирафаэля била крупная, нервная дрожь. Фокусы и театральные аплодисменты остались по ту сторону дверей, но перед его глазами всё ещё стоял тот удушливый церковный дым, рушащиеся своды и Кроули – протягивающий ему тяжёлую кожаную сумку со спасёнными фолиантами.       И эта проклятая, ослепительная вспышка адского фотоаппарата. Вспышка, запечатлевшая их «преступный сговор» для архивов Преисподней. Они ведь чуть не попались. По всем правилам их должны были развоплотить. Они выжили чудом – точнее, ловкостью ангельских рук и абсолютным, безумным безрассудством одного конкретного демона.       Но самый горький парадокс этой страшной ночи заключался в том, что испугался он вовсе не за себя.       Завеса праведного отрицания, которую ангел с таким упорством, по кирпичику, выстраивал долгими веками, рассыпалась в прах с тихим шуршанием старой бумаги. Азирафаэль отчётливо, до звенящей пустоты в ушах и холодного пота под воротничком рубашки, осознал, насколько далеко этот демон – его демон – готов зайти ради него.       Кроули рисковал окончательным развоплощением. Он с лёгкостью жертвовал собственной безопасностью, привычным комфортом и самой своей жизнью. Дышал удушливым, ядовитым дымом и ступал по освящённой земле, которая каждым своим дюймом, каждым прикосновением причиняла его адской сути невыносимую, жгучую боль. Азирафаэль вспомнил, как Кроули ещё в прошлом веке отчаянно вымаливал у него святую воду – готов был совершить самое страшное, необратимое самоубийство, стереть себя из Бытия, но не отступиться, не предать и не оставить своего ангела.       Это не было взаимовыгодным партнёрством, Соглашением или простой дружеской услугой, как они привыкли лгать друг другу. Это было чем-то неизмеримо большим. По-истинному прекрасным, пугающим и колоссальным, словно рождение новой галактики. Это выходило далеко за жалкие рамки того, что люди привыкли называть любовью – это было слепое, сокрушительное чувство, не требующее ничего взамен и не знающее пощады. И Азирафаэль понял, что бесповоротно, до самого потаённого, древнего основания своей ангельской сути... влюблён. Влюблён в демона. Врага. Падшего.       И именно в эту секунду, пока за плотной тканью светомаскировки содрогался Лондон, Азирафаэля накрыло совершенно новое, пугающее своей первозданной силой откровение. Его, ангела Господня, по-настоящему, физически тянет к Кроули.       Высшие сущности не должны испытывать плотского влечения в привычном человеческом понимании; их земные оболочки – лишь костюмы. Но то, что испытывал Азирафаэль сейчас, было чистым эфирным порывом, пробивающим плоть насквозь. Мощнейший, ослепительный импульс святости и благодати внутри него взбунтовался, требуя немедленно преодолеть эти несчастные два метра, разделявшие их дубовый стол. Сократить расстояние до нуля. Коснуться. Раствориться в чужом, пахнущем порохом и виски присутствии. Его физическое тело, каждая клетка этой тщательно созданной человеческой формы, буквально кричала от неодолимого влечения к этому тёмному, уставшему существу в чёрных очках. Азирафаэлю жизненно, экзистенциально необходимо было ощутить его плотность, его фактуру, тепло его кожи – просто чтобы убедиться, что Кроули существует, что он выжил.       Порывисто, повинуясь этому сладкому и невыносимому притяжению, Азирафаэль с сухим скрежетом подвинул свой стул чуть ближе. Пространство между ними, охраняемое веками, сократилось до расстояния вытянутой руки. Его ладони, охваченные этой не-человеческой жаждой близости, непроизвольно потянулись вперёд. — Тебе наверняка было сильно больно, — взволнованно, почти шёпотом начал Азирафаэль, и в его глазах отразился весь накопленный за этот день ужас. — О, Кроули... Тебе совершенно не стоило так рисковать из-за меня.       Вместо того чтобы по привычке съязвить или укрыться за привычной броней цинизма, Кроули лишь тепло, бесконечно мягко посмотрел на него. Он ничего не ответил. Под воздействием расслабляющего алкоголя его защита дала трещину, но внутри у демона всё болезнечно сжалось от вида этого испуганного, внезапно ставшего таким уязвимым ангела.       И, похоже, Кроули догадывался. К своему глубочайшему, пугающему сожалению, он слишком хорошо понимал, что за буря сейчас разрывает эфирную суть Азирафаэля. Демон видел эту нечеловеческую тягу, этот безмолвный порыв преодолеть разделяющие их дюймы. Они оба знали, что невидимые шпионы сверху и снизу не простят им открытых объятий. Но эфир внутри Азирафаэля требовал выхода, и ангел нашёл лазейку – их старый, проверенный язык полунамёков.       Азирафаэль сглотнул, не сводя глаз с затянутого в чёрное плеча демона. Риск был огромен, но жажда коснуться оказалась сильнее страха. Он слегка наклонился вперёд, и его пальцы, всё ещё заметно подрагивая, осторожно коснулись самого края отворота пиджака Кроули – формально, просто поправляя помятую ткань после лондонской давки. — Посмотри на себя, — ещё тише произнёс ангел, и его голос приобрёл вкрадчивую, бархатную глубину, свойственную завсегдатаям закрытых британских клубов. — Твоё пальто совершенно промокло под этим жутким дождём. А это сукно... оно ведь такое грубое, Кроули. Совершенно немилосердное к телу. Неужели тебе никогда не хотелось примерить на себя что-то более... податливое? Мягкое? Кашемир, например. Его текстура... к ней так приятно прикасаться. Она согревает.       Он медленно, едва дыша, провёл подушечкой большого пальца по плотной чёрной ткани пиджака, через слои одежды ощущая твёрдое, напряжённое плечо демона. Это был чистый, изящный флирт, завёрнутый в обсуждение гардероба.

«Позволь мне согреть тебя. Позволь мне коснуться твоей кожи, потому что я схожу с ума без тебя», — кричали его пальцы.

      Очки Кроули уже давно лежали на краю стола – здесь, наедине с Азирафаэлем, он никогда их не носил. И сейчас его обнажённые, пронзительно-жёлтые змеиные глаза смотрели на ангела без всяких фильтров, отражая ответное, нечеловеческое возбуждение.       Он не отстранился сразу. Напротив, поддавшись алкогольной истоме и этому гипнотическому голосу, он на долю секунды замер, почти неощутимо качнувшись навстречу чужому теплу. Его дыхание перехватило, а вертикальные зрачки расширились, едва не затопив всю желтизну радужки.       Демон мягко, но решительно перехватил запястье Азирафаэля – бережно, едва касаясь кожи пальцами, и аккуратно опустил руку ангела обратно на стол. — Ангел, — выдохнул Кроули, и в его тихом, хриплом голосе прорезалась горькая, вынужденная строгость. Он поправил воротник пиджака, словно отряхивая невидимую пыль, но его змеиный взгляд оставался прикован к лицу Азирафаэля. — Демонам по штату не положен кашемир. Мы созданы для... жёстких линий и острых углов. И наши вещи... они очень плохо скроены, понимаешь? Никакой прочности. Стоит потянуть за одну лишнюю ниточку, попытаться проверить качество швов – и всё пальто расползется прямо на глазах. А в моей конторе... о, там ужасно не любят неаккуратный внешний вид. Сразу начнут задавать вопросы. Так что... оставь его в покое. Пока оно ещё держится.

«Я хочу этого больше всего на свете, но нас уничтожат, если ты сделаешь ещё один шаг», — звенело в его предостерегающем, тяжёлом взгляде.

      Азирафаэль мигом считал эту шифровку. Горький, удушливый страх на секунду сковал горло, но он не стал отстраняться окончательно. Вместо этого он потянулся к бутылке и трясущимися руками налил себе ещё выпить, расплескав пару янтарных капель на полированное дерево стола. Ему нужно было занять пальцы, нужно было скрыть этот позорный, выдающий его с головой тремор.       Кроули не выдержал. Глядя на то, как ангел отчаянно пытается собраться с духом, демон глухо рыкнул, резко подался вперёд и сам подвинул свой стул ещё ближе. Он сократил дистанцию так, что их плечи соприкоснулись – сперва робко, а затем Кроули плотно, надёжно прижался своим боком к боку Азирафаэля. Живое, обжигающее тепло демона мгновенно пробило плотную ткань бежевого жилета, заставляя ангельскую суть внутри Азирафаэля сладко замереть.       Пусть считают, что они внимательно изучают на столе что-то мелкое, если уж за ними прямо сейчас вдруг ведётся слежка из какого-нибудь тёмного угла канцелярии. Кроули даже сосредоточенно опустил взгляд на раскрытый перед ними старинный фолиант, хмурясь и изображая крайнюю степень заговорщической сосредоточенности. Он вытянул длинный палец, указывая на какую-то случайную, пожелтевшую от времени строчку, так, чтобы их головы оказались совсем рядом, почти касаясь висками. — Посмотри-ка сюда, ангел, — тихо, едва шевеля губами, произнёс Кроули. Его хриплый голос вибрировал у самого уха Азирафаэля. — На тридцать второй странице... здесь совершенно невозможный, крошечный шрифт. Пыль и эта чёртова церковная гарь забили весь переплёт, слова едва различимы. Приходится садиться вплотную, буквально утыкаться носом, чтобы разобрать хоть каплю смысла. Ужасно раздражает. Ненавижу... когда между строчками оставляют слишком много пустого места. Какая-то бессмысленная, глупая трата бумаги. Так что... сиди смирно и не дёргайся. Нам нужно изучить этот текст до самого конца. Вместе. Иначе мы упустим что-то важное, а начальство этого не прощает.

«Пусть будет хотя бы так, ангел. Плечом к плечу. Держись за меня. Я сам до смерти устал от этой чёртовой, невыносимой дистанции между нами», — транслировал Кроули каждой линией своего напряжённого тела.

      Азирафаэль затаил дыхание, глядя на палец демона, замерший на древней странице. Сердце ангела колотилось так сильно, что, казалось, Кроули должен был почувствовать это через сукно пиджаков. Это было их крошечное, украденное у Небес и Ада убежище – замаскированное под скучную работу спасённое мгновение близости, которое они оба защищали изо всех сил.       Но ангел слишком отчётливо чувствовал чужое дыхание на своём лице, когда демон то и дело приближал лицо, сверкая своими обнажёнными, золотыми от вожделения глазами. Рассудок Азирафаэля окончательно помутился от этой невыносимой близости. Ослеплённый эфирным импульсом, он подался вперёд и потянулся за новой бутылкой, стоящей на самом дальнем конце стола. Так нелепо и порывисто, что ему пришлось буквально перелезать через демона, нависая над ним всем телом.       Это был очередной шифр, их тайный язык, но, признаться, совершенно паршивый. Любой инспектор из канцелярии, загляни он сейчас в лавку, задал бы крайне неудобные вопросы. Это было чертовски сложно объяснить: почему бы просто не попросить самого Кроули передать алкоголь? В крайнем случае – подняться и чинно обойти стол, как подобает порядочному английскому джентльмену.       Но Азирафаэль непроизвольно – и в то же время абсолютно намеренно – задержался в таком положении. На пару долгих, тягучих секунд он замер, прижимаясь к Кроули почти вплотную, краем бедра чувствуя его жёсткое колено, окончательно выбивая у демона остатки самообладания.       Кроули шумно, рвано выдохнул. Его пальцы судорожно, до хруста в суставах вцепились в светлую ткань, сминая кашемир ангельского пиджака, удерживая Азирафаэля над собой и одновременно не позволяя ему упасть ещё ниже. Страшно даже представить, что бы случилось, будь они сейчас абсолютно наглухо трезвыми. У них же, чёрт побери, всё было с точностью до наоборот, не как у людей: хороший алкоголь заставлял их не терять контроль над телом, а напротив – заземляться, очеловечиваться, глубже чувствовать эту грешную, плотскую земную реальность, от которой эфирная суть буквально плавилась.       Змеиный взгляд Кроули, лишённый защитных тёмных стекол, лихорадочно заметался по лицу Азирафаэля. Хватка его пальцев на кашемировых плечах ангела стала почти умоляющей. Он заговорил – тихо, сдавленно, тщательно подбирая нейтральные земные слова, чтобы обмануть возможный надзор: — Ангел... зря ты так. Эта твоя светомаскировка... она совершенно не держит тепло. Слишком дует из углов, понимаешь? И этот сквозняк... он идёт прямо по воротнику. Пожалуйста, сядь обратно, иначе мы нарушим всю отчётность по температуре в помещении, а внизу очень не любят... когда нарушают инструкции.       Но на глубинном, эфирном уровне, где их души были переплетены седьмым тысячелетием общей истории, Азирафаэль услышал эту фразу беззащитно обнажённой:

«Ты дышишь мне в шею. Очень.. приятно дышишь. Пожалуйста, не делай так, иначе я стану притворяться, что нам обоим ничего не грозит за эти чувства».

      Азирафаэль сделал глубокий, судорожный вдох, прежде чем окончательно отстраниться, но внезапная пустота между ними в ту же секунду стала настолько мучительной, что Кроули позволил себе жестокую, непозволительную слабость. Даже вопреки тоннам выпитого алкоголя, который должен был тупить любые порывы. По всей видимости, демону нужно было хлебнуть смертельного для человека яду, либо же самой настоящей святой воды, чтобы заставить себя засунуть непослушные руки глубоко в карманы узких брюк и больше никогда не прикасаться к этому святому существу.       Но он не справился.       Кроули резко подорвался, совершенно не контролируя собственное земное тело. Его ноги подкашивались точно так же, как у смертного от непомерного количества выпитого, координаты пространства плыли перед глазами. Чтобы не рухнуть, демон мёртвой хваткой вцепился руками в деревянные краешки стула Азирафаэля, нависая над ним всем телом. Оказавшись лицом к лицу с ангелом, он выдохнул ему почти в самые губы очередной ломаный, рваный шифр: — Ради всего святого, Азирафаэль... У меня сейчас... вся корпоративная оболочка просто по швам треснет. Это... недопустимый перегрев системы. Прекрати немедленно, иначе я... я устрою здесь такое короткое замыкание, что от этой лавки и мокрого места не останется!       Но в переводе на их тайный, понятный только им двоим язык, эти отчаянные слова означали самое сокровенное, истинное и пугающее:

«Ангел, я хочу тебя. Хочу до физической боли, прекрати немедленно это делать!»

      Для любого смертного в этом охваченном войной мире эта фраза значила бы банальным плотским призывом. Но в устах адского создания, чьи пальцы до белизны суставов застыли на спинке стула, это «хочу тебя» весило больше, чем всё материальное Мироздание.       Это была метафизическая жажда тотального, абсолютного слияния. Безумное, запретное желание впустить ослепительный ангельский свет в свою дьявольскую тьму и навсегда раствориться друг в друге, сжигая дотла все предписания Рая и Ада, обязательно, безжалостно избавляясь от одежды, которая была для них не просто тканью, а частью навязанной сверху корпоративной оболочки. Сбросив этот последний рубеж чужих правил, они наконец-то смогли бы стать равными существами – без чинов, канцелярий и клейма. Просто кожа к коже.       Азирафаэль, опомнившись от этого сокрушительного признания, тут же подорвался со стула настолько резко, что Кроули, потерявший равновесие, чуть не отлетел назад, едва удержавшись на ногах.       И именно в секунду этого оглушительного, беззвучного ментального взрыва демона прошила насквозь леденящая, по-настоящему страшная мысль.       Вся эта батарея пустых бутылок на столе... Он и до всего этого слишком хорошо понимал, зачем именно пьёт. Кроули не был таким гедонистом до мозга костей, как Азирафаэль. Земной алкоголь никогда не служил ему простым средством получения удовольствия. Без этой спасительной пелены он бы не сдержался и пяти минут – слепо позволил бы ангелу делать всё, что тот хочет, безвольно потакая любому капризу своего до невозможности любимого существа.       Но сейчас демона накрыл настоящий, парализующий шок.       Эта броня впервые дала такую сокрушительную, непоправимую трещину. Щит Кроули больше не спасал. Весь этот влитый в оболочку виски, который должен был наглухо заблокировать любые порывы и развязать ему язык ради поддержки какого-нибудь ленивого рассуждения о земных глупостях, оказался абсолютно бессилен перед первозданным гравитационным притяжением их душ.       Даже под завязку накачанные алкоголем, они балансировали на грани катастрофы. Защитный барьер истончился до микроскопического предела, и Кроули отчётливо понял: прикосновение прямо сейчас равносильно гибели. Любое, даже самое невинное, безобидное касание пальцев мгновенно пробьёт остатки этого хмельного блока, и слияние душ станет необратимым. Они просто начнут любить друг друга здесь, посреди содрогающегося воюющего Лондона. И эта любовь в конечном итоге точно дойдёт до Высшей Канцелярии. Ангела уничтожат. Его сотрут из Бытия. А Кроули... Ему было абсолютно плевать, что за это сделают с ним самим. Главное – спасти Азирафаэля. Любой ценой. Даже ценой этого невыносимого, ледяного отдаления.       Кроули медленно выпрямился, убирая руки в карманы чёрных брюк. Тяжёлый эфирный гул в ушах начал постепенно стихать, оставляя вместо себя звенящую, серую пустоту. Демон наощупь взял со стола свои тёмные очки и резким, механическим жестом нацепил их на переносицу. Броня вернулась на место – непроницаемая, далёкая, чужая. Он посмотрел на Азирафаэля сквозь чёрные стёкла, и его лицо превратилось в маску безупречной британской сдержанности. — Нам пора завязывать с дегустациями, — едва слышно, одним дыханием произнёс демон, и его хриплый голос звучал неестественно, пугающе ровно. В нём больше не осталось ни капли прежнего тепла или флирта. — Мы... слишком сильно нарушаем рабочий протокол. Завтра утром нужно отправить отчёты в контору, и я хочу, чтобы они были безупречно скучными. Слышишь меня, ангел? Ску-чны-ми. Ничего лишнего.       Кроули сделал два медленных, подчёркнуто аккуратных шага назад, не сводя с Азирафаэля этого глухого, предупреждающего взгляда. За этой напускной официальной строгостью прятался отчаянный, дикий призыв:

«Пожалуйста, стой смирно. Не иди за мной. Спаси себя».

      Затем демон резко повернулся на каблуках, толкнул тяжелую дубовую дверь лавки и шагнул наружу, растворяясь в серой хмаре лондонского Блица. Колокольчик над входом в последний раз испуганно звякнул, отсекая холодный уличный воздух.       Снаружи, сквозь глухие удары недалёких бомб, послышался низкий, рокочущий звук мотора Бентли, который тут же начал удаляться в сторону Сохо.       Азирафаэль медленно, обессиленно опустился обратно на стул в звенящей тишине опустевшего магазина. Он молча прижал ладонь к груди, со сжатым сердцем понимая, что эта внезапная, жестокая холодность Кроули была самым великим и самым болезненным проявлением любви, на которое тот вообще был способен в этой вселенной.