Благослови же, Господи, любить.

Лондон. 1862 год.

      Лондонский воздух викторианской эпохи был тяжёлым, пропитанным угольным дымом и сыростью. В Сент-Джеймсском парке пахло мокрой травой и тиной.       Азирафаэль стоял у кромки пруда. С лёгким хлопком он материализовал в руке пригоршню зелёного горошка – прямо из глубин своего безупречного шёлкового цилиндра. Ангел аккуратно бросал зёрна в воду, наблюдая, как утки шумно и смешно дерутся за еду. Это простое земное занятие помогало ему успокоить нервы. Точнее, отвлечься от фигуры, замершей по правую руку от него.       Кроули стоял слишком близко. Ближе, чем позволяли приличия 1862 года, и определённо ближе, чем было безопасно для ангела и демона. Он хмурился, уставившись на воду, и его длинные пальцы нервно постукивали по набалдашнику трости. — Я тут подумал... — глухо начал демон, не поворачивая головы. Голос его звучал натянуто, как струна. — Вдруг что-то пойдет не так? У нас ведь... много общего, ангел.       Азирафаэль замер, держа горошину между пальцами. Сердце у него предательски ёкнуло. Слово «общего» под надзором Небес звучало почти как государственная измена. Он поспешил выставить ментальный щит, прячась за холодную догму. — Ну, я бы так не сказал, — мягко, но отстранённо отозвался ангел, бросая горошину утке. — Положим, мы оба начали свой путь в качестве ангелов. Но ведь ты... пал.       Кроули резко передёрнул плечами. Ему явно было физически тяжело возвращаться к этому воспоминанию. Линия его рта превратилась в тонкую полосу. — Я не то чтобы пал... — Кроули процедил это сквозь зубы, упрямо поправляя воротник строгого сюртука. — Скорее... скатился по наклонной. Проявил излишнее любопытство, вот и всё. — И тем не менее, — отрезал Азирафаэль, хотя внутри у него всё тайно сжалось от жалости к этой вечной, затаённой боли демона. — У меня есть просьба, – вдруг очень тихо произнёс Кроули. Его мнимый цинизм на мгновение испарился, обнажив глухую, пронзительную беззащитность. Он по-прежнему не сводил глаз с мутной воды.       Азирафаэль почувствовал, как к горлу подступает комок. Напряжение между ними стало почти осязаемым. В ход пошли привычные шифровки. Попытка напомнить о границах. — У нас есть договорённость, Кроули, — наставительно произнёс ангел, насыпая новую порцию гороха. — Соглашение. Не мешать друг другу. И... оказывать посильную помощь, если это абсолютно необходимо. Но не более того. — Это как раз на случай... если запахнет жареным, — Кроули попытался ухмыльнуться, но вышло криво. — О, признаться, я весьма недурно отношусь к жареному, — Азирафаэль нахмурился, почти обиженно надув губы. Так он отчаянно пытался перевести разговор в шутку, сбежать от опасной серьёзности момента. — Если всё полетит к чертям, мне нужна страховка, — оборвал его Кроули.       Он стремительно залез в карман своего пиджака. Извлёк оттуда туго сложенный клочок бумаги и, едва заметно подрагивая пальцами, протянул его Азирафаэлю. — Какая? — Ангел уставился на клочок с опаской. — Я написал здесь. У стен есть уши, — в тысячный раз напомнил демон, параноидально оглядываясь по сторонам. — И у деревьев тоже. Даже у уток. В них же есть слуховые отверстия? Чем-то они должны слышать сородичей. Читай.       Азирафаэль взял бумажку, развернул её – и у него перехватило дыхание. На белом листе размашистым чёрным почерком Кроули было выведено два слова:

«Святая вода».

      Мир вокруг ангела будто остановился. Колени его подогнулись от ужаса, который он даже не попытался скрыть. Присутствие Небес, Ада, шпионов – всё забылось. Остался только этот страшный приговор. — Это абсолютно исключено! — выдохнул Азирафаэль, и его голос сорвался на свистящий шёпот. — Что не так-то? — Кроули упрямо задрал подбородок, но за тёмными стёклами очков его глаза лихорадочно расширились. — Это погубит тебя! — Ангел почти силой пихнул записку обратно в грудь демона, его руки тряслись. — Ты понимаешь, о чём просишь? Я стану прямым соучастником твоего самоубийства, Кроули! Я не сделаю этого! — Да нет же, ангел, ты не понял, — Кроули заговорил быстрее, его змеиная пластика стала дёрганой. Он отчаянно пытался замаскировать свой экзистенциальный страх перед одиночеством. — Это просто... ультимативное средство защиты. Страховка на самый крайний случай. — Я не идиот, Кроули! — вскипел Азирафаэль, и в его глазах блеснули слёзы гнева и страха за жизнь демона. Он сделал шаг назад, отгораживаясь от него этой яростью. — Ты хоть на секунду представляешь, что будет, если Наверху узнают, с кем я тут... братаюсь?!       Последнее слово со свистом разрезало воздух. И оно ударило Кроули прямо под дых.       «Братаюсь». Сухое, военное, канцелярское слово. Слово, которое стёрло все шесть тысяч лет их тайной, хрупкой связи. Ангел назвал их глубокие чувства просто вынужденным общением с врагом. — Братаешься? — переспросил Кроули. Его голос стал пугающе тихим. В этом слове было столько боли, что Азирафаэль внутренне содрогнулся, но упрямство и страх перед трибуналом Небес заставили его стоять на своем. — Называй это как угодно, — ангел поджал губы, отводя взгляд. — Я не вижу ни малейшего смысла это обсуждать. Это непозволительно.       Кроули горько, изломанно усмехнулся. Израненое эго демона заставило его включить защиту – ответный цинизм и ложь. — Знаешь что... Мне есть с кем побрататься, ангел, — болезненно проворчал он, крепче сжимая трость. — Вот и прекрасно! — Азирафаэль демонстративно, с подчёркнутым викторианским достоинством развернулся к Кроули спиной, хотя внутри у него всё буквально разрывалось от боли. — Ты мне не нужен! — выплюнул Кроули в спину в бежевом сюртуке. Он лгал. Лгал так сильно, что эта ложь жгла ему горло. Он нуждался в этом ангеле больше, чем его телесная оболочка нуждалась в самом воздухе. — И это чувство абсолютно взаимно. Очевидно! — Азирафаэль резко выхватил злосчастную бумажку из рук Кроули, скомкал её и с силой швырнул в пруд.       Едва коснувшись водной глади, бумага с шипением вспыхнула изнутри святым огнём и мгновенно испепелилась, оставив лишь горстку чёрного пепла, растворившегося в воде. — Очевидно... — тихо, словно самому себе, передразнил его демон.       Азирафаэль ушёл, даже не обернувшись, растворившись среди аккуратных парковых аллей в своем неизменном светлом сюртуке. Кроули остался стоять у кромки пруда в полном одиночестве.       Какая-то утка шумно хлопнула крыльями, взбаламутив серую воду, туда, где только что вспыхнул и исчез пепел. Кроули медленно перевёл взгляд с реки на свою ладонь. Пальцы, в которых он только что держал клочок бумаги – свою единственную призрачную страховку от вечных мук, – всё ещё мелко дрожали.       Его бросили здесь. Снова.       Демон резко развернулся, едва не поскользнувшись на влажной от тумана траве, и зашагал прочь из парка. Его змеиная походка сейчас больше напоминала марш раненого зверя. Он шёл, с силой вонзая наконечник трости в податливую землю аллеи, словно пытался пробить саму планету. Полы его чёрного сюртука метались из стороны в сторону.       Выйдя за кованые ворота Сент-Джеймсского парка, Кроули окунулся в удушливый, плотный лондонский смог. В городе грохотали тяжёлые омнибусы, извозчики нещадно стегали загнанных лошадей. Копыта стучали по грязной, мокрой брусчатке, покрытой слоем конского навоза и копоти. Мимо Кроули, тяжело хрипя, протащила гружёную повозку замученная кобыла. Её бока ходили ходуном, а из-под затянутых мыльной пеной удил капала слюна. Кучер в засаленном котелке с размаху опустил хлыст на её худую спину.       Кроули на секунду замер. Внутри него, сквозь собственную жгучую обиду, пробилась глухая, болезненная жалость к этим несчастным существам. «Глупые, покорные твари, – мысленно, с горькой злостью подумал демон. – Тащите чужой груз, получаете удары и всё равно безропотно идёте вперёд. Прямо как я. Прямо как этот чёртов ангел».       На долю секунды Кроули захотелось щёлкнуть пальцами, чтобы хлыст извозчика превратился в ядовитую гадюку, но сил на мелкие пакости просто не было. Адская бездна внутри него требовала слишком много энергии. Он лишь отвёл взгляд и пошёл дальше.       Прохожие в тёмных пальто и цилиндрах испуганно шарахались в стороны от высокого, худого господина в чёрных очках, от которого, казалось, физически исходили волны чистой, концентрированной ярости.       Кроули не замечал никого. Он шёл пешком через весь этот грохочущий, пропахший углём и сыростью Вавилон, сознательно отказываясь от чуда телепортации. Ему нужно было это физическое усилие, нужно было чувствовать, как тяжелеют ноги и как лондонский грязный воздух забивает лёгкие. Это помогало удерживать внутри клокочущую бездну. Каждый шаг отзывался в его сущности глухой болью. Мысли лихорадочно цеплялись за последние минуты их разговора.       «Братаешься... Называй это как угодно...»       Ангел защищался. Кроули ведь знал это. Шесть тысяч лет опыта кричали о том, что Азирафаэль просто перепуган до смерти самой мыслью о том, что Кроули может погибнуть. Но израненное эго демона, его вечное, абсолютное одиночество, которое он так отчаянно надеялся разделить с этим конкретным упёртым ангелом на этой проклятой Земле, сейчас выжигало все разумные доводы.       Когда Кроули наконец дошёл до своего дома и поднялся по мрачной, пахнущей дорогой мастикой лестнице, его зубы были сжаты так крепко, что скулы сводило судорогой. Он повернул ключ в тяжёлом замке.       Лондон погружался в густые, маслянистые сумерки. С улицы доносился ритмичный стук копыт, крики разносчиков вечерних газет и тяжёлый, удушливый запах угля от тысяч фабричных труб. Мир стремительно мчался вперёд, строил паровозы и открывал подземку. Но для Кроули время остановилось в Сент-Джеймсском парке.       Демон вошёл в свои комнаты, не снимая цилиндра. Швырнул на старинный консольный столик трость с серебряным набалдашником – та с сухим, обиженным стуком покатилась по дереву.       Кроули до боли сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. То самое слово – напыщенное, правильное слово до сих пор звенело у него в ушах. Азирафаэль трусливо прятался за свои безупречные ангельские догмы, стоило Кроули лишь на миллиметр приоткрыть ширму и попросить защиту. Защиту не от Ада – от вечности без него. — Братаешься, значит, — процедил Кроули в пустоту полутёмной комнаты. Голос сорвался на змеиное шипение. — Ну конечно. Мы ведь просто... коллеги по несчастью. Пешки. Враги.       Он резко подошёл к высокому, вытянутому окну. Одним яростным, рваным движением демон задёрнул тяжёлые, бархатные портьеры винного цвета, полностью отрезая себя от Лондона, от уличных газовых фонарей и от тепла, которого на этой планете для него больше не осталось. Комната погрузилась в глухую, склеротическую темноту викторианского склепа. Здесь не было ни единой свечи, ни камина – Кроули не хотел видеть этот мир. — Ну и катись оно всё к черту, — шепнул Кроули, утыкаясь лицом в холодную подушку. — Твоя взяла, ангел. Раз я тебе не нужен... разбирайся с этим веком сам.       Он потянулся к своей демонической сущности и с силой нажал на внутренний тормоз. Сон – глубокий, тяжёлый, без сновидений – стал наползать на него, как холодный туман с Темзы. Кроули засыпал с одной-единственной, обжигающей мыслью: проспать этот чёртов девятнадцатый век. Проспать тридцать, сорок, пятьдесят лет – сколько потребуется, чтобы эта глухая боль в груди утитхла. Чтобы, когда он откроет глаза в новом столетии, лицо Азирафаэля больше не стояло перед его мысленным взором.       Кроули засыпал, зная, что лжёт самому себе. Потому что даже через сто лет первым, кого он захочет увидеть, проснувшись, будет всё тот же невыносимый, упрямый ангел.

***

      Дверь книжной лавки в Сохо закрылась, отсекая Азирафаэля от ревущего, грязного лондонского вечера. Колокольчик над входом звякнул – тихо, сипло, словно ему тоже не хватало воздуха.       Ангел прислонился спиной к дубовой панели двери и закрыл глаза. В лавке пахло тем, чем пахло всегда: сухим пергаментом, пчелиным воском, дорогим чаем и едва уловимым ароматом старой кожи. За шестьдесят два года этот магазин стал его крепостью, его личным раем на этой несовершенной Земле. Но сегодня крепость казалась пустой и холодной. Из глубины комнат веяло звенящим, мёртвым одиночеством.       Азирафаэль медленно прошёл вглубь зала. Он не стал зажигать газовые рожки, оставив лавку тонуть в густых закатных тенях. Его шаги по старым половицам отзывались глухим эхом. Он подошёл к камину. Взмах пальцев – и поленья неохотно занялись бледным, ровным пламенем. Тепло медленно поползло по комнате, но Азирафаэль не чувствовал его. Его по-прежнему била крупная, внутренняя дрожь. Он посмотрел на огонь, и перед глазами мгновенно вспыхнула картина из парка: серая вода пруда и неземное ангельское пламя, в котором за секунду сгорела записка Кроули. Пепел. От неё остался только пепел.       «Я стану соучастником твоего самоубийства...» — его собственный испуганный крик всё ещё стоял в ушах.       Азирафаэль тяжело опустился в своё любимое бархатное кресло. Силы покинули его человеческую оболочку так внезапно, словно из него выдернули стержень. Он посмотрел на пустое кресло напротив. Обычно Кроули сидел там, изломанно перекинув длинные ноги через подлокотник, лениво крутил в пальцах бокал и спорил с ним о глупостях. Ангел закрыл лицо руками. И именно здесь, в этой глухой, безопасной тишине Сохо, его накрыло истинное, беспощадное осознание.       Вся его напускная праведность, вся строгость, все слова о «братании» – всё это было трусливой, жалкой ложью. Он солгал Кроули. Но страшнее всего было то, что он лгал самому себе. Настоящая причина, по которой он так яростно, до крика отказался дать Кроули святую воду, не имела никакого отношения к ангельскому долгу или запретам Начальства. Он просто... не мог позволить Кроули умереть.       Сама мысль о том, что Кроули – эта невыносимая, стремительная, живая сущность со змеиными глазами в чёрных очках – может навсегда прекратить своё существование, превратившись в горстку дымящегося пепла, причиняла Азирафаэлю почти физическую, разрывающую боль. Если бы Кроули погиб, этот мир потерял бы для ангела всякий смысл. Небеса, Божественный замысел, праведные труды – всё это обесценилось бы за долю секунды, оставив лишь пустоту.       От этой мысли Азирафаэлю стало по-настоящему жутко. Он испугался собственной ментальной бездны. По законам Вселенной он, создание Света, должен был желать уничтожения сил Тьмы. Ну, или хотя бы относиться к судьбе демона с христианским смирением. Но он сидел в кресле, и внутри него бушевал пожар противоречий. Долг перед Раем, вековая преданность Божественному плану, страх перед Всевидящим Оком – всё это сейчас с треском ломалось, сталкиваясь с тем непреложным фактом, что падший демон стал для него дороже всего на свете.       Это было запрещено. Это было греховно. Это было... прекрасно и невыносимо одновременно. Ангел панически испугался глубины собственных чувств, которые он так тщательно шифровал даже от самого себя. Азирафаэль едва заметно шевельнул губами, не издав ни единого звука. Он заставил себя замолчать, даже не прошептав то, что рвалось наружу. Небесный трибунал умел улавливать акустические колебания, а малейшая неосторожность могла привести к тому, что их тайну рассекретят.       Ангел лишь беззвучно, одними губами, выдохнул в пустоту комнаты: «Я не могу потерять тебя. Господи, я просто не могу позволить тебе исчезнуть».       Последнее слово так и осталось непроизнесённым, запертым за плотно сжатыми зубами. Ещё один шифр. Ещё одна линия обороны, которую он возвёл вокруг своей израненной души.       Азирафаэль протянул руку к стоящему на столике хрустальному графину, налил в бокал немного хереса и сделал глоток. Алкоголь должен был согреть, но земной напиток показался пресным, как дождевая вода. Без Кроули у этого мира внезапно пропал вкус.       Но одна ночь превратилась в недели. Недели – в месяцы. Месяцы – в долгие, пустые десятилетия.       Шли годы. Время викторианской эпохи, казавшееся Азирафаэлю когда-то незыблемым и чинным, начало стремительно ускоряться. Лондон менялся до неузнаваемости. На улицах Сохо появились первые газовые фонари новой конструкции, а затем и диковинное электричество. Конные омнибусы начали уступать место громоздким машинам.       И всё это время Кроули не появлялся.       Сначала Азирафаэль упрямо ждал, что колокольчик над дверью лавки звякнет, и на пороге возникнет знакомая высокая фигура с неизменной тростью. Каждую пятницу ангел оставлял бутылку хорошего вина откупоренной на столе – на случай, если демон решит зайти без предупреждения. К утру вино выдыхалось, и Азирафаэль со вздохом выливал его. Кроули словно сквозь землю провалился.       Эта неизвестность удушала. Одиночество становилось осязаемым, оловянным грузом. Чтобы окончательно не сойти с ума от этой звенящей тишины в лавке и не задохнуться под гнётом собственных противоречивых чувств к демону, Азирафаэлю отчаянно требовалось на что-то отвлечься. Занять себя чем-то настолько земным, механическим и сложным, чтобы вытеснить из головы этот удушающий страх.       И в конце 1880-х годов он совершил немыслимое для существа его порядка.       Теологи веками спорили, сколько ангелов может танцевать на острие иглы, и ответ всегда был сух: ни одного, ведь ангелы принципиально не танцуют. Это не заложено в их природе. Но Азирафаэль наплевал на природу. Он нашёл закрытый, очень уединенный джентльменский клуб на Портленд-Плейс и тайно научился танцевать гавот.       Это давалось ему с трудом. Поначалу его движения, скованные веками строгого служения Раю, были неуклюжими. Но ангел упорно, неделя за неделей, разучивал шаги, поклоны и сложные переходы под звуки клавесина. Музыка и строгий ритм танца стали его спасительным анестетиком. Когда он кружился по зале клуба среди смертных, его разум наконец-то затихал. На эти короткие три минуты французского танца его личный ад отступал. Он учился контролировать своё тело так, чтобы оно транслировало радость, которой внутри давно не осталось. Он стал чертовски хорош в гавоте, находя в этих запретных шагах единственную отдушину. Но даже клавесин не мог заглушить главного. Каждый раз, когда танец заканчивался и музыка смолкала, Азирафаэль ловил себя на одной и той же горькой мысли: он танцует этот прекрасный, парный танец в абсолютном, непоправимом одиночестве.       Каждый четверг – в тот самый день недели, когда они поссорились – Азирафаэль неизменно приходил к пруду в Сент-Джеймсском парке. Он больше не пользовался чудесами, чтобы материализовать еду для птиц. Он покупал обычный пакет сухого гороха у уличных торговцев, чтобы подольше потянуть время. Ангел стоял у кромки воды, бережно бросая зёрна дерущимся уткам. Его светлый сюртук теперь выглядел старомодно на фоне новых лондонских пиджаков, но Азирафаэлю было всё равно.       Он часами всматривался в лица прохожих. Каждое пальто чёрного цвета, каждый мелькнувший в толпе силуэт заставляли его сердце пропускать удар. Он ждал. Он отчаянно, до боли в глазах искал среди незнакомцев те самые тёмные очки.       Азирафаэль поднял взгляд к бледному небу. Его губы дрогнули, беззвучно, без единого выдоха, складываясь в слова: «Где же ты... Пожалуйста. Просто будь жив. Мне так невыносимо... без тебя».       Он снова повернулся и пошёл к лавке. Шёл двадцать седьмой год его абсолютного, глухого одиночества. Ангел по-прежнему не знал, что Кроули не в Аду. Демон просто спал в своей тёмной квартире за задёрнутыми винными портьерами, пытаясь вычеркнуть этот чёртов век и этого чёртова ангела из своей памяти. И они оба страдали – один в беспамятстве сна, другой в бесконечном, трезвом неведении, спасаясь лишь беззвучными молитвами и шагами одинокого гавота.