Santa Compana

      Сначала это был месяц, потом полтора, и Los Errados перестал казаться чужим и мрачным. Минхо не полюбил это место, но равнодушным оставаться тоже не мог. В крупных городах пациенты меняются почти ежедневно, имена сливаются с диагнозами и назначениями, поэтому врачи редко чувствуют что-то кроме долга и необходимости. Здесь же людей было слишком мало, чтобы не запоминать лица и не переживать за них. Эти брошенные богом и судьбой горожане, настрадавшиеся больше многих, просто не могли остаться чужими.       Поэтому Минхо отдавал себя работе без остатка и давно перестал считать дни. Поток запахов спирта, крови, мокрых простыней, лекарств и чужого кашля не оставлял выбора. Болезнь снова вспыхнула, пока только на окраинах города, но уже безжалостно подкашивала целые семьи. Домой Минхо возвращался редко и лишь тогда, когда от последнего пациента было ближе идти к кладбищу, чем обратно в госпиталь.       Пришлось пойти на крайние меры и настоять на комендантском часе, но, к удивлению, люди приняли это почти без споров. Либо привыкли к жесткому и непреклонному доктору, либо просто устали сопротивляться.       На него больше не смотрели с откровенным недоверием, не захлопывали двери перед носом, а наоборот открывали еще до того, как он поднимался на крыльцо. С Минхо здоровались на улицах, спрашивали о больных и смотрели в глаза с почти угасшей надеждой, будто ждали, что он все-таки скажет что-то хорошее.       Но сам он уже с трудом верил в это «хорошее».       Единственное, что приносило хоть какое-то облегчение — поставки лекарств через местную аптеку удалось наладить. Медикаментов теперь хватало, но расходовались они слишком быстро, а Los Errados беднел с каждым месяцем.       Несмотря на весь труд и самоотдачу, своим Минхо так и не стал. Не то чтобы пытался — его место все равно было в госпитале, а не на редких сборищах местных жителей. Но он видел, как на него смотрят: с уважением, иногда со страхом из-за статуса, иногда с плохо скрытой неприязнью, будто его происхождение тоже было виновато в болезни. Разговоры затихали, стоило ему подойти ближе.       Многие, конечно, благодарили его, приносили еду, улыбались при встрече.       И, возможно, именно поэтому он работал почти до изнеможения.       Четверых пациентов он уже потерял.       — Минхо, только не смей убиваться. Это было неизбежно и ты это знаешь, — тихо сказал Феликс, присаживаясь рядом после похорон.       Сам Минхо туда пойти не смог.       — Они были совсем плохи. Одной ногой в могиле. Я говорил родным, что они не протянут и двух недель, а ты держал их месяц, — продолжил лекарь, не дождавшись ответа. — Это больше, чем смог бы сделать кто-либо другой. Ты не сдавался. И сейчас не смей. Смерть не победить, если она уже кого-то выбрала.       Тогда Минхо медленно поднял голову и посмотрел в его честные, широко раскрытые глаза. Феликс тоже принял это слишком близко. Смерти, пришедшие одна за другой с разницей меньше часа, потрясли и его, просто за годы жизни в вымирающем городе он научился прятать чувства глубже. А Минхо…       Он винил себя.       — Смерть не выбирает, Феликс, — шепотом ответил Ли, и голос ощутимо надломился. — Если бы я лучше понимал болезнь, смог бы найти решение. Я переоценил себя… — рука, сжимающая перо, вдруг задрожала. В тишине сухо хрустнуло. — Они надеются на меня. А что я могу? Не могу же пообещать, что все выживут.       — А ты разве бог, чтобы давать такие обещания? — неожиданно жестко спросил Феликс, выдернув сломанное перо из его пальцев. — Я проходил через это, когда все только началось. Знал этих людей с детства и смотрел, как они умирают. Но потом понял, что кроме отца и меня им надеяться не на кого. Если не мы - погибнут все. Не смей ломаться.       Он вдруг схватил Минхо за руку и с силой сжал пальцы так, что тот от неожиданности задержал дыхание.       — Ты не это перо. Тебя невозможно согнуть до хруста и выбросить только потому, что кто-то слишком сильно сдавил. Я тебя знаю, Минхо. Ты не сдаешься.       Феликс говорил быстро, почти задыхаясь, заламывал брови и выглядел не сердитым, а отчаянным. Минхо почувствовал, как сердце полоснуло чем-то острым, и сам сильнее сжал его ладонь, пытаясь успокоить.       Черт возьми, он не собирался все бросать. Он просто устал.       — Ты все не так понял, — тихо произнес старший, когда Феликс наконец сделал паузу, чтобы вдохнуть. — Я не сломаюсь, слышишь? Virgen Santa, я просто не ожидал, что чужая смерть так на мне скажется. Она подорвала дух, но не сломила его.       Кажется, эти слова все-таки немного успокоили лекаря. Медленно выдохнув, он зачесал назад пшеничные волосы, недавно подстриженные кем-то из местных, и впервые за последние дни позволил себе короткую усталую улыбку.       — Я знал, что в тебе не ошибся.       И то же самое повторилось еще несколько раз, пока семеро больных тифом постепенно не пошли на поправку благодаря их общим усилиям. Для борьбы с лихорадкой Минхо прибегал ко всем методам, которые когда-либо знал: хинин, холодные компрессы, настой ромашки с винным камнем, очистительные клизмы. Отказался только от кровопускания, как бы лекарь на нем ни настаивал. Пришлось объяснять, что во Франции этот метод уже давно считают сомнительным, бесполезным и зачастую вредным, хотя в Испании медики все еще продолжали избавляться от «грязной» крови именно так.       Феликс выглядел по-настоящему счастливым и едва ли не насильно заставил Минхо выпить с ним дешевого вина прямо в кабинете. Но сам Минхо радости почти не чувствовал, потому что семеро — слишком мало. И потому что всех этих людей удалось вытащить только благодаря тому, что болезнь заметили раньше.       Медицина проигрывала чаще, чем побеждала. Это выматывало сильнее бессонницы. Особенно когда поверх болезни приходилось бороться еще и с местными суевериями.       Однажды врач едва не сорвался на пьяного мужчину и его забитую жену за то, что те позвали помощь, когда их ребенок уже пятые сутки метался в лихорадке. Папаша отказывался позволить положить сына в повозку и отвезти в госпиталь, упрямо твердя, что тиф — наказание за грехи и решать, кто будет жить, должен только бог.       Феликс буквально вытолкал Минхо на улицу, пока тот не успел сказать что-то действительно грубое и получить палкой по спине, которую мужик все это время держал под рукой.       — Он может тебя покалечить, — прошипел лекарь ему в лицо, вытаскивая на холодный вечерний воздух.       Благо дожди стали лить реже. Теперь донимали только мелкая морось да мошкара, крутившаяся у сточных канав.       — А что прикажешь делать? — огрызнулся Минхо. — Ждать, пока мальчишка помрет потому что никому здесь не нужен? Им плевать на него, но бог создал его явно не для того, чтобы сейчас забрать.       Феликс опустил голову, уставившись на носки своих ботинок, шмыгнул носом и задумчиво прикусил губу. Он знал, что старший так просто не отступится, но здешние люди не боялись законов. Полицию расформировали еще в начале войны, а гражданской гвардии не было дела до подобных случаев. А если учитывать, что Минхо здесь чужой, да еще и богатый сеньор, виноватым в итоге сделали бы именно его.       — Постой, — он дернулся вперед и схватил врача за рукав, когда тот уже собрался вернуться в дом. — Сейчас зайду и скажу, что мы поедем за лекарствами. Его жена нас впустила, а значит, мальчик ей небезразличен. Попрошу аккуратно, чтобы дала знать, когда ее муж уснет. Вернемся ночью и заберем ребенка.       Предложение сначала показалось Минхо смешным, потом откровенно глупым из-за всей этой возни и медлительности, но в конце концов он все же согласился. Если мальчишка окажется в безопасности, он готов хоть выкрасть его под покровом ночи, даже если к обязанностям врача подобное никогда не относилось.       Gracias a Dios, тогда у них все получилось.       И все же среди бесконечного хаоса постепенно начали появляться люди, рядом с которыми становилось чуть легче.       Помимо Феликса и Чонина, Минхо видел Чанбина, иногда заходившего к нему домой. Тот неизменно приносил что-нибудь из еды. Ли пытался отказываться, хотя и сам понимал, что начинает заметно худеть из-за нервов, недосыпа и вечной нехватки времени даже на короткий обед, но Чанбин был непреклонен. После того как Минхо все же зашел осмотреть его мать, женщина почему-то решила, что теперь обязана делиться с ним пирогом, тарелкой жаркого или густым супом по-соседски.       Еще одним таким человеком неожиданно оказался аптекарь Сынмин, о котором раньше упоминал Феликс. Они наведывались к нему несколько раз вместе, а потом Минхо начал заходить и сам, обнаружив в этом резком, холодном мужчине что-то странно свойское.

⸸━━✞━━⸸

      В аптеку он пришел ближе к полудню. После нескольких недель дождей над городом наконец показалось настоящее теплое солнце. Оно прогрело землю и воздух настолько, что Минхо спокойно вышел из дома без пальто, в одной рубашке и жилете, но, переступив порог небольшого здания в конце главной улицы, тут же зябко поежился от сырой прохлады, стоявшей в каменных стенах.       Солнце почти не добиралось сюда из-за соседних домов. Камень не нагревался, и внутри всегда было холодно.       Помещение тонуло в полумраке. Масляные лампы едва освещали полки, позволяя различить банки, коробочки и бутылки с выцветшими надписями. Запах стоял соответствующий — сухая горечь трав, спирт, старое дерево и сырая землистая влага из-под пола. Возле узкого окна сушились несколько странных, почти черных растений, названий которых Минхо прежде нигде не встречал.       Сынмин однажды сказал, что ему и этого достаточно, потому что большинство жителей города либо слишком бедны, либо слишком глупы, чтобы заходить сюда чаще необходимого. Толпы он явно не любил и, кажется, был этому только рад.       Вообще Минхо быстро заметил, что этот мужчина — на год младше него и одетый, как достопочтенный сеньор средних лет — в принципе не любил чужое присутствие. Аптеку он тайно использовал как лабораторию, самостоятельно изготавливая лекарства и испытывая их на крысах, которых ему за пару монет таскали беспризорники. Это выглядело опасно и немного жутко, но Ли не возражал. У Сынмина хватало ума не продавать свои смеси людям, а значит, поводов для настоящей паники пока не возникало.       Закрыв за собой дверь, Минхо прислушался к тишине и подошел к прилавку, лениво оглядывая уже знакомые полки. Потом громко прокашлялся, оперся локтями о стойку и начал медленно постукивать пальцами по дереву, пока Сынмин наконец не вышел из соседней кладовки.       Несмотря на часы, проведенные за работой, выглядел тот безупречно аккуратно: идеально чистая хлопковая рубашка, строгие брюки, ни единого пятна на манжетах. Выражение лица у него почти всегда оставалось одинаковым — серьезным, чуть хмурым и временами угрожающим. Даже когда он говорил что-то почти дружелюбное. Например: «Доктор, твои синяки под глазами больше не выглядят как у мертвеца. Расцветаешь.»       — Otra vez tú, — бросил Сынмин, останавливаясь напротив с таким видом, будто его только что оторвали от спасения мира.       — Otra vez yo, — безэмоционально отозвался Минхо.       — Я же передал вам опий и морфий позавчера. Что-то еще?       Сынмин нахмурился и открыл журнал, проверяя записи покупок, которые в последнее время почти полностью состояли из имен Минхо и Феликса с короткой припиской «госпиталь».       — Да, негусто, — выдохнул он, оттягивая наглухо застегнутый воротник. — Но большего дать не могу. Кучер из Сантьяго прибудет только на следующей неделе, а сам я это не варю, чтобы выдавать каждый день.       Минхо хмыкнул, едва заметно дернув уголком губ.       Именно поэтому его так цепляли редкие разговоры с Сынмином, заставляя задерживаться и обсуждать экспериментальные лекарства, о которых пока только шептались серьезные ученые. Они оба в первую очередь думали о работе, автоматически предполагали худшее и привычно отодвигали жизнь на потом.       Сынмин как-то вскользь упомянул, что потерял мать из-за неизвестной болезни, для которой так и не нашли лечения. Сначала он собирался стать врачом, но быстро в них разочаровался. Не потому, что врачи бесполезны — просто слишком многого еще не знают.       Два года он учился Boticario у известного аптекаря в Барселоне, потом еще несколько лет в Сантьяго, чтобы стать Farmacéutico, а совсем недавно вернулся и сразу открыл собственное дело.       Это болезненное стремление к науке подкупало. С Сынмином можно было обсуждать куда больше, чем с Феликсом, чьи знания в основном не выходили за пределы опыта прошлого врача.       — Почему ты никогда не думаешь, что я просто зашел в гости? Может, мне не хватает компании, — фыркнул Минхо, без приглашения огибая стойку и толкая дверь в соседнюю комнату.       Небольшое помещение с камином аптекарь использовал для редкого отдыха. Там стояли круглый деревянный стол и пара потертых кресел.       — Пригласил бы сам хоть раз. Сидишь тут безвылазно, как крот под землей, и даже не знаешь, что на улице вышло солнце. Я уже перестал узнавать Los Errados.       За спиной послышался раздраженный выдох и размеренные шаги.       — Тебе разве не нужно быть в госпитале и спасать больных от тифа?       Аптекарь переступил его вытянутые ноги с откровенным пренебрежением на лице, но в соседнее кресло все же опустился, поставив локти на подлокотники и сцепив руки в замок. Взгляд из-под челки оставался дерзким и усталым, но никогда не был равнодушным.       Сынмин с первой встречи отбросил все формальности и сразу начал разговаривать с Минхо на равных, совершенно не боясь показывать характер. Первое время Ли только терялся, не зная, что отвечать на эти колкости, но быстро подхватил его манеру и временами огрызался в ответ, если оставались силы.       Пару раз он подсовывал Минхо бутылку вина «для личных нужд», чтобы тот окончательно себя не угробил. Вино было не особенно изысканным и уж точно не дорогим — из домашней винодельни сеньора Фасио, с которым аптекарь пил по праздникам. Но помогало прекрасно. Впрочем, врач прибегал к этому редко, слишком боясь потерять ясность головы.       — Я дежурил там трое суток, но сегодня утром Феликс буквально вытолкал меня с боем. Честно говоря, не ожидал, что он настолько сильный, — усмехнулся Ли, откидываясь на спинку кресла и вспоминая утреннюю сцену, когда сам от усталости почти не соображал, но все равно пытался спорить. — Пришлось пообещать, что не появлюсь там до завтра, иначе он грозился натравить на меня Чонина. Этот дикарь, если захочет, сведет человека в могилу и без всякого тифа.       — Выглядишь так, будто только что из нее и вылез.       Уголки губ вдруг дрогнули вверх.       — Спасибо. Именно это я и ожидал услышать после ночи с мужиком, больным фрамбезией, которому прижигал гуммозные узлы, — он поморщился, вспомнив запах паленой кожи и мертвых тканей, гниющих годами. — Теперь я начинаю понимать, почему Чонин верит во всякую нечисть. Когда я увидел этого бедолагу, то решил, что за мной пришел мертвец с того света.       — Фрамбезия? — Сынмин задумчиво постучал пальцем по губам, закидывая ногу на ногу. — Ртутную мазь втирал?       Минхо кивнул.       — Тогда ты сделал все, что мог, — тот небрежно пожал плечами. — Но понимаю тебя. Такое уродство и меня бы заставило вспомнить пару молитв.       — Esto es anti-honrado.       — Зато душу бы отвел.       Между ними повисла удобная тишина. Именно удобная, потому что слова действительно были не нужны. Два человека, с головой ушедшие в медицину, рядом друг с другом не чувствовали себя одинокими даже в молчании.       — А как у тебя здесь с работой? Создал уже эликсир жизни? — наконец спросил Минхо, кончиком пальца собирая пыль с поверхности ближайшей тумбы.       Вот в чем они с Сынмином не сходились, так это в любви к порядку. Тому было абсолютно плевать на подобные вещи.       — Сообщу тебе первому, — хмыкнул аптекарь, лениво потирая шею.       Было видно, что он тоже устал и совсем не против этой вынужденной передышки, которую старший устроил им обоим.       Минхо редко приходил сюда без срочного дела. Но тревожные мысли не отпускали, вынуждали искать хоть кого-то рядом.       Разговор продолжился сам собой. Без лишних эмоций они обсуждали симптомы, скорость развития болезни у последних пациентов и способы облегчить лихорадку. Спорили о природе болезни до самого вечера.       Минхо был уверен, что зараза распространяется через грязную воду и нечистоты куда быстрее, чем они предполагали. Сынмин же упрямо твердил, что дело еще и в тесноте домов.       — Тогда почему не болеют все? — спросил он, расставляя по столу пузырьки с мутными растворами. — Гигиена здесь у всех почти дерьмовая, но не каждый же заражается.       — Потому что организмы у людей разные и сопротивляются по-разному.       — Для человека с твоим образованием это слишком размытое объяснение.       — А у тебя есть лучше?       — Пока нет. Но как найду - сообщу.       — Ты всегда так говоришь и до сих пор ничего не нашел, — Ли хмыкнул. — Быстрее я поверю в духов.       — Тогда возвращайся к вашему диковатому Чонину и слушай, как он рассказывает, что все болезни от призраков и грехов.       Через несколько дней Минхо снова пришел к нему, уже поздно вечером, когда солнце давно провалилось за горы и исчезло. Он спешил почти бегом, хватая ртом холодный воздух и коротко кивая редким прохожим, боясь не застать аптекаря на месте. Ли вообще не был уверен, но все равно рискнул и направился сюда сразу после того, как Феликс заступил на ночное дежурство.       К счастью, Сынмин оказался на месте и, кажется, даже не удивился внезапному визиту. Только молча пригласил в свою «гостиную», поставил на стол две чашки чая и сел напротив.       — Ты зачастил, — без упрека заметил он, делая короткий глоток и тут же отправляя в рот ложку меда. Смешивать мед с чаем Сынмин считал варварством.       — Семья Хуарес заразилась вся. Все пятеро. Пока только температура, но я почти уверен, что это тиф, — Минхо сразу перешел к делу, даже не притронувшись к чашке, от которой поднимался теплый мятный пар.       — Вот как? — Сынмин приподнял брови и медленно слизнул с губ густую медовую пленку. — Жаль их, но мы не особенно близки. Тебе нужны лекарства? Спирт почти закончился, но к среде обещаю достать еще.       Минхо коротко кивнул, мысленно отмечая, что это тоже пригодится. Помолчав еще несколько секунд, он все же взял чашку за тонкую фарфоровую ручку и осторожно втянул горячий напиток.       — Нам нужно думать, как обезопасить не только себя, но и весь город.       — Нам? — тот фыркнул. — Ты здесь мадридский врач, а я всего лишь аптекарь.       — No eres tan sencillo, и ты это прекрасно знаешь.       Минхо думал об этом всю ночь, но одних знаний недостаточно. Нужны ресурсы. А Сынмин — самый простой способ их получить.       Можно было попробовать обратиться к Хенджину или даже наведаться в их поместье за поддержкой, но они не настолько близки. Да и Феликс наверняка струсил бы раньше, чем разговор дошел до дела.       — Что ты собираешься делать? — этого снисходительного выдоха оказалось достаточно.       Минхо быстро разложил перед ним весь свой план: большой заказ спирта и бесплатная раздача его растворов по домам за городской счет; продолжение комендантского часа и строгая изоляция заболевших; серная кислота и уксус для обработки помещений; хлорная известь для побелки стен и очистки колодцев. С первым и последним пунктом помочь мог только Сынмин и только он способен был достать все это достаточно быстро.       На удивление, аптекарь согласился.       Эпидемия усложняла жизнь всем, и никто не хотел, чтобы это продолжалось дальше, но люди были слишком упрямы и напуганы, чтобы самостоятельно понять, как себя защитить. Минхо же был готов ругаться с каждым встречным, лишь бы добиться своего.       Еще Сынмин предложил использовать плотные тканевые повязки, закрывающие рот и нос во время работы с тяжелыми больными. И хотя выглядело это странно, врач идею поддержал. Он знал, что чумные доктора работали в чем-то похожем, пусть и куда более тяжелом, а если сложить ткань в несколько слоев и пропитать разбавленным спиртом, она хотя бы частично сможет очищать воздух.       — Нас будут считать сумасшедшими, — усмехнулся он, разглядывая ткань, которую Сынмин принес из подсобки. Она подходила лучше остальных: хорошо впитывала и при этом не мешала дышать.       — Нас и так считают сумасшедшими, — хмыкнул тот, снова опускаясь в кресло. — Только тебя считают высокомерным снобом, возомнившим себя спасителем, а меня шарлатаном и приспешником дьявола.       Минхо вскинул голову и не сдержал хриплый смешок. Вполне в духе местных списывать на дьявола все, чего они не понимают и боятся.       — En serio?       — К моему глубочайшему сожалению, доктор, — с деланной скорбью на лице выдохнул Сынмин. — Вы вылечите мою одержимость?       — Пока из тебя всех бесов выгонишь, город успеет сгнить от тифа. Спроси после эпидемии.       — Справедливо.       Рядом с Сынмином Минхо чувствовал, что ему не нужно держать спину идеально ровно каждую секунду.       С Феликсом так не получалось. Для него Минхо был старшим, примером, человеком, на которого всегда можно опереться. Там почти не оставалось места слабости, которую Ли позволил себе показать лишь однажды. И после этого лекарь еще несколько дней каждый час спрашивал о его самочувствии.       Сынмину же было почти все равно на чужие страдания. И в этом, как ни странно, заключалось его главное достоинство.

⸸━━✞━━⸸

      На следующий день Минхо пришел в госпиталь выспавшимся, несмотря на то, что до глубокой ночи просидел у Сынмина, просчитывая количество всего необходимого. Планирование заняло куда больше времени, чем он ожидал, но почему-то почти сошло за отдых.       В кабинете его встретил бледный Феликс, который, судя по всему, всю ночь просидел над книгами. К своему обучению он подошел серьезно, считая это огромным шансом, раз Минхо согласился его учить.       Чонин тоже был здесь и, кажется, опять никуда не уходил.       Иногда он засиживался в госпитале допоздна, но наотрез отказывался возвращаться в приют, даже если Феликс обещал проводить его лично. Тогда мальчишка начинал дрожать, как тонкая трава на ветру, и забирался на лавку в кабинете, хотя ему уже давно предложили бывшую кровать Минхо.       — Привет, чико. Ты ел? — Ли слабо улыбнулся и потрепал его по растрепанным волосам, вызвав привычный раздраженный выдох.       — Конечно ел. Еще бы я не позавтракал, — фыркнул Чонин, усаживаясь прямо на пол среди пустых листов, перепачканных кляксами. Он старательно выводил буквы и практиковался здесь, потому что в приюте ему не доставалось чернил. — Ты выглядишь лучше. Хорошо спал?       — Хорошо поработал, — отмахнулся Минхо и подошел к Феликсу, захлопнув книгу прямо перед его носом. — Иди домой. Потом дочитаешь. У нас все спокойно?       Тот медленно моргнул, с трудом разлепляя воспаленные глаза, и заторможенно уставился на врача, будто только сейчас его заметил. Несколько секунд он просто сидел неподвижно, потом все же кивнул и начал натягивать пальто.       — У Энрикеса сильный жар, но хинин помог. Сейчас спит, — голос у него был сухим и осипшим, словно он наглотался песка. — В остальном тихо. Но улучшений тоже нет.       Минхо тяжело выдохнул.       — Все будет нормально. Я встретился с Сынмином. Помнишь, рассказывал тебе о мерах профилактики? — дождавшись сонного кивка, пока младший безуспешно пытался попасть руками в рукава, он продолжил: — Он согласен со мной и достанет все необходимое. Главное теперь достучаться до людей.       — Это будет сложнее, чем вытащить человека с того света, — Феликс широко зевнул, прикрывая рот ладонью. — Madre de Dios… как же я устал. Хорошего дня, Минхо. Чонин, не выводи его из себя. Он только перестал срываться на собственное отражение в зеркале.       — Опять меня виноватым сделали? — буркнул мальчишка, старательно выводя первую букву своего имени с высунутым кончиком языка. — Я вообще-то о вас больше всех забочусь.       Старшие одновременно фыркнули, но спорить не стали.       Потому что это правда.       Этот тринадцатилетний мальчишка слишком много брал на себя и работал за троих, лишь бы люди, которые его кормили, уставали чуть меньше. Минхо обязательно придумает, как его отблагодарить, когда станет полегче. Может, накупит сладостей на весь приют.       Той же ночью они сидели вдвоем на кухне и ждали, пока закипит вода. Чонин снова не вернулся в приют — вечером возился с полами на втором этаже и не заметил, как стемнело.       Завернувшись в шерстяной плед почти до носа, он сидел с ногами на стуле и молча наблюдал, как старший ходит от шкафа к шкафу, стараясь не морщиться от тянущей боли в суставах.       — Минхо? — вдруг тихо позвал Чонин, набрасывая край пледа себе на голову.       — М-м, — не оборачиваясь промычал тот, принюхиваясь к мешочкам с травами, чтобы случайно не заварить какую-нибудь мерзкую горечь.       — Ты когда домой идешь… не через кладбище же?       Вопрос прозвучал так тихо, что Минхо едва его расслышал.       Закрыв дверцу шкафа, он обернулся и начал насыпать травы в кружки.       — Иногда и там иду. Через тропинку короче, а bruja меня пока не утащила, — криво усмехнулся он, стирая со лба выступивший пот рукавом.       Он слишком долго простоял возле кипятка и теперь чувствовал, как жар расходится по телу, а рубашка неприятно липнет к спине. Под отросшими волосами тоже стало влажно, и Минхо со вздохом подумал, что утром первым делом придется греть воду и нормально мыться. Волосы уже спускались ниже ушей и быстро начинали пахнуть сыростью, если о них забыть.       — Не ходи.       — Чонин, не начинай снова, — Ли закатил глаза и сунул ему в руки горячую кружку. — Ты слишком много себе выдумываешь. Если продолжишь, я вообще запрещу тебе здесь сидеть. Смерть слишком часто мелькает у тебя перед глазами, вот тебе и мерещится всякое.       Покачав головой, мальчишка поставил кружку обратно на стол и надулся, глядя исподлобья так, будто перед ним сидел худший человек на свете.       — Día de Todos los Santos через пару месяцев, — прошептал он, сильнее кутаясь в плед, словно тот мог защитить. — Я видел Santa Compaña. Там были los muertos… но я не смотрел им в лица.       От тихого детского голоса, произносящего такие вещи, Минхо неприятно передернуло.       Он резко сел и, стараясь сохранить хотя бы видимость строгости, попытался поймать взгляд Чонина. Но тот уже уткнулся лбом в колени и тихо дышал себе в ткань пледа, не поднимая головы.       Повисшая тишина начинала раздражать почти до нервного тика.       Ли медленно сжал пальцы на ручке кружки и выдохнул.       — Какую процессию?       Чонин медленно покачал головой.       — Никакую.       Больше он не сказал ни слова, а Минхо не стал спрашивать.

⸸━━✞━━⸸

      В понедельник без оповещения заявился Хенджин. Как и в прошлый раз, он привез провизию, лекарства и своих шумных рабочих, а Феликс снова не спустился вниз. Минхо встречал Хвана один.       Тот выглядел все так же безупречно, только под глазами залегли едва заметные тени, а улыбка казалась слишком натянутой.       — Феликс снова занят? — спросил Хенджин, едва Минхо успел поздороваться.       — Да. Будешь подниматься? — Ли кивнул в сторону лестницы и тихо вздохнул, стараясь не выдать лицом сочувствия. Не к Хенджину. Феликса было жаль куда сильнее.       Во взгляде Хвана мелькнуло что-то короткое, горькое и почти обиженное, но он быстро сморгнул это и молча отошел к рабочим.       В этот раз разгрузили телегу куда быстрее, словно рабочие заранее понимали, что их господин хочет поскорее убраться отсюда. Минхо молча наблюдал, хмурясь и пытаясь понять, чего именно так испугался сеньор Хван: болезни или того, что начинало дрожать внутри всякий раз, стоило ему увидеть местного лекаря.       Но ответа ему никто не даст. Да и забот хватало без чужих чувств.       Перед уходом Хенджин протянул ему маленький сверток, перевязанный темной лентой.       — Передай ему, — уточнять, кому именно, не пришлось.       — И все?       — Разве этого мало?       — Ничего не скажешь? — тихо выдохнул Минхо, подходя ближе, чтобы их не услышали чужие уши.       Он отчаянно не хотел в это вмешиваться, но Феликс был слишком добрым, юным и испуганным собственной набожностью, чтобы справиться с этим в одиночку. Минхо не собирался лезть, пока его не попросят, но и окончательно отойти в сторону не мог. Мир не рухнет, если он хотя бы передаст пару слов, которые помогут что-то прояснить.       Но Хенджин только отмахнулся и выдавил короткий смешок, в который сам не поверил.       — Буду ждать, когда он соизволит сказать мне хоть что-нибудь.       — Так можно прождать вечность.       — И я не против.       Когда Хенджин ушел, врач еще несколько секунд смотрел на сверток в своих руках, а затем все же поднялся наверх.       Феликс сидел у окна с раскрытой книгой, но явно не читал. Его взгляд то и дело возвращался к мутному стеклу, за которым рабочие уже забирались в повозку. Стоило двери хлопнуть, как он вздрогнул и сразу посмотрел на темную ленту в руках Минхо.       — Хенджин просил передать, — старший протянул ему сверток и тут же отвернулся, усаживаясь за стол, намеренно оставляя лекаря наедине с… что бы это ни было.       В тишине слышался только шелест бумаги. Минхо машинально напряг плечи, ожидая хоть какого-то звука, но за спиной долго оставалось тихо. Так долго, что предплечье, повисшее на краю стола, начало дрожать. А потом он вдруг услышал приглушенный всхлип.       Не выдержав, Ли обернулся.       Феликс давил пальцами на глаза, словно пытался остановить подступающие слезы, а в другой руке сжимал серебряный крестик на тонкой цепочке — старый, потертый временем. Наверное, семейная вещь.       Такой подарок говорил куда больше любых признаний, которых Минхо успел случайно наслушаться во Франции. Сердце болезненно кольнуло. Он хорошо понимал, что сейчас чувствует Феликс, и именно поэтому не решался подойти ближе. Тот еще не готов. Да и сам Минхо тоже.       Лекарь поднял на него влажный, расплывшийся взгляд. Шмыгнув носом, он вытер лицо рукавом и тихо прошептал:       — Я не понимаю, что со мной происходит, — голос звучал сдавленно, будто ком в горле мешал нормально дышать. — Иногда мне кажется, что я сбился с пути.       Минхо шумно вдохнул через нос и сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Он молчал, подбирал слова, прежде чем все-таки ответить:       — Путь не может быть неправильным, Феликс. Это твоя жизнь, и только ты решаешь, правильная она или нет, — он сглотнул, не отводя взгляда. — Твои чувства, твоя боль, твои желания - все это часть тебя.       Перед глазами вдруг всплыло улыбающееся лицо Лукаса, однажды заставшего его поздно вечером в читальном зале. Тогда он сказал почти то же самое, но не потому, что Минхо начал разговор, а потому что каким-то образом почувствовал, где именно болит и какие слова нужно произнести, чтобы они легли на душу лекарством.       — Самое страшное, что человек может сделать - это предать самого себя, — продолжил Ли. — Ты можешь пойти против людей, церкви, всего мира. Но никогда против себя. Слышишь? Это и есть честность. Будь честен с собой и научись любить себя таким, какой ты есть. Даже если сначала это пугает.       Несколько бесконечных минут Феликс ничего не говорил, неотрывно глядя на него и машинально прижимая крест к груди, но впервые думая совсем не о боге. Он пытался понять слова старшего. Пытался понять, откуда тот вообще знает, что именно сказать.       Неужели Минхо действительно видел все то отвратительное и постыдное, что иногда мелькало у него в голове? Или просто чувствовал?       — Но… это ведь неправильно, да? — наконец прошептал он, подтягивая колени ближе к груди, словно хотел стать меньше или исчезнуть совсем. — Dios mío… Я всю жизнь пытался быть хорошим человеком. Правильным. А теперь смотрю на него и думаю о вещах, о которых даже думать нельзя.       — Это говоришь ты, — тихо спросил Минхо после короткой паузы. — Или те, кто пытается решить за тебя, как тебе жить, кого любить и что чувствовать?       Ответа не последовало.       Да он уже его и не ждал.

⸸━━✞━━⸸

      Тихие роптания о том, что болезнь — это божье наказание Испании за войну и грехи, Минхо уже не мог выносить молча. С помощью старосты удалось собрать небольшую городскую дружину и занять людей дезинфекцией домов и колодцев, но придуманные ими с Сынмином защитные повязки народ по-прежнему отвергал. Даже поговаривали, что мадридский доктор окончательно сошел с ума.       Это было почти невыносимо.       Перерыв очередной ряд старых ящиков, где под многолетней пылью лежали дохлые мухи, мышиный помет и сгнившие обрывки бумаг, Минхо вытащил несколько пожелтевших папок. Кое-где чернила выцвели до серых разводов, а некоторые листы рассыпались прямо в пальцах.       Но нужного он так и не нашел.       Большая часть записей относилась к событиям двадцати-, а то и пятидесятилетней давности: списки больных, расходы на лекарства, народные рецепты, виды лихорадки… Но ничего о начале нынешней эпидемии и первых случаях.       Он отложил то, что еще могло пригодиться, испорченное выбросил и, согнув руку в локте, несколько раз чихнул, пытаясь сморгнуть выступившие на глазах слезы.       Из чулана Минхо выбрался грязный, пропахший пылью, плесенью, застоявшимся воздухом и чем-то мертвым. Кажется, это погибали его надежды.       — У нас сохранились старые записи или документы с начала эпидемии? — спросил он, заходя в свою бывшую комнату.       Здесь почти ничего не изменилось после его переезда. Только стало прохладнее — камин разжигали редко. Книги теперь не заваливали стол, а без них комната казалась непривычно пустой.       Феликс лежал поверх покрывала, закинув руки за голову и скрестив ноги, но не спал. В палатах было спокойно, никто не метался в горячке, и после обеда Минхо ушел копаться в документах, а младший наконец позволил себе ненадолго вытянуться, чтобы облегчить боли в спине.       Услышав вопрос, он лениво повернул голову и тут же удивленно вскинул брови.       Волосы Минхо были растрепаны, между прядями застряла паутина, на вороте рубашки темнели грязные следы, а колени брюк покрывал толстый слой пыли. Таким Феликс его еще не видел.       — Valgame Dios… Что с тобой случилось? — выпалил он, приподнимаясь на локтях и проходясь по нему изумленным взглядом с ног до головы. — Ты упал в подвал? Ползал за котом по чердаку? Или…       — Закончил изображать прорицателя? — хмыкнул Минхо, подходя к зеркалу.       Увиденное заставило его поморщиться.       — Я просто пытаюсь понять, нужно ли тебя осматривать на раны и ушибы, — цокнул Феликс, все-таки садясь и прислоняясь спиной к прохладной стене.       Некоторое время он молча наблюдал, как Минхо, шепча себе под нос совсем не светские ругательства, пытался оттереть лицо влажной тряпкой. Получалось плохо — грязь только размазывалась по коже, а та уже начинала зудеть.       — Я копался в документах, — фыркнул старший, бросая тряпку в ведро. — Так ты ответишь? Мне нужны записи смертей, первые случаи болезни, вообще все, что связано с тифом в самом начале.       — Зачем?       — Хочу изучить смертность. На каких стадиях люди умирали, как долго болезнь не замечали, сколько выживало. Еще ни одна зараза не убивала всех подряд, — Минхо подошел к окну и отодвинул штору пальцем. Снаружи солнце то вспыхивало, то снова пряталось за быстрыми белыми облаками. — Мне кажется, эпидемия начинает затихать. Через пару месяцев останутся только единичные случаи, и тогда мы сможем их быстро подавлять.       Феликс медленно потер переносицу и прикусил щеку, пытаясь задавить в себе слишком поспешную надежду. Еще рано радоваться, но хотелось до боли.       — Ты правда думаешь, что скоро все закончится? — голос у него заметно сел. — Vaya… Я даже поверить боюсь.       — Я тоже.       — Подожди, — лекарь вдруг поднялся с кровати, случайно сбив аккуратно сложенный Чонином плед, подошел к тазу и проверил воду рукой. — В госпитале почти ничего не осталось, — пробормотал он, намочив тряпку, и подошел к Минхо, жестом прося его сесть на стул. — После смерти отца здесь был хаос, — влажная ткань скользнула по шее, убирая размазанные грязные следы, пока там все не засохло и не вызвало сыпь. — Я боялся, что записи вообще исчезнут. От отчаявшихся людей можно ожидать чего угодно.       Минхо едва заметно нахмурился, вздрогнув от прохладных касаний.       — В каком смысле?       — Некоторые хотели спалить госпиталь вместе с заразой.       Это прозвучало так легко, будто являлось чем-то логичным и вполне оправданным. Минхо машинально напряг плечи и чуть повернул голову, встретившись с коротким сосредоточенным взглядом. Феликс осторожно стирал пыль с его шеи и ключиц, щурясь из-за упавших на глаза светлых прядей.       — Они правда могли такое сделать? — во рту внезапно стало сухо. — Даже когда здесь лежали их родственники?       — Люди были слишком напуганы, чтобы мыслить здраво, — тихо ответил тот. — Но обошлось. Gracias a Dios. Хотя слухи ходили всякие. Кто-то говорил, что врачи специально заражают бедняков и иностранцев, чтобы выкосить часть населения.       Минхо раздраженно цокнул языком.       — Гениально.       — Dios mío, только не начинай, — устало выдохнул Феликс и наконец отступил на шаг, оценивая результат. Чище Минхо стал совсем немного, но хотя бы перестал выглядеть так, будто только что выбрался из могилы. — Кое-что может быть в библиотеке. Там хранится городской архив. Рождения, смерти, торговые договоры - вообще все. Медицинские записи тоже туда относят, если считают важными. Я сам доставил все документы отца, которые нашел в кабинете после его смерти.       — Библиотека? Здесь? — Ли несколько раз моргнул, чувствуя неожиданное, почти детское любопытство.       Он любил библиотеки. Тишину читальных залов, запах бумаги, ощущение чужих мыслей, переживших десятки лет. Во Франции он мог просидеть среди книг до самой ночи, забывая о времени и еде, пока за окнами темнело. В университете хранилось неприлично много трудов известных ученых, ради которых вполне можно было пожертвовать отдыхом.       Феликс хмыкнул, возвращаясь на кровать.       — Не смотри так удивленно. Los Errados все-таки не пещера посреди леса. До эпидемии у нас было почти все. Кроме университета.       Ли фыркнул и дернул плечом, стряхивая с жилета нити паутины. Открыв шкаф, он испытал большое облегчение от того, что заранее оставил здесь пару сменных комплектов одежды на случай крови, рвоты или любой другой дряни, которой в госпитале всегда было в избытке.       — И кто сейчас этим занимается? — буркнул он, стягивая рубашку через голову. Прохладный воздух из приоткрытого окна тут же прилип к разгоряченной коже, покрывая плечи и грудь мелкими мурашками. — Из-за тифа закрыты школа, скотобойня, кузница, гостиница… Библиотека разве работает в такое время?       Он застегнул простую выцветшую рубашку до самого горла. Запасного жилета не нашлось, поэтому набросил на плечи пиджак и принялся расчесывать волосы, глядя в зеркало.       Либо он уже привык жить в этом бесконечном вихре болезни и усталости, либо измученное состояние перестало так бросаться в глаза. По крайней мере, сегодня он выглядел скорее утомленным, чем больным.       — Библиотекой у нас всегда занималась одна семья, — ответил Феликс, доставая часы из кармана. — Полтора года назад родители умерли от тифа, но их сын остался. Сейчас он там и живет, и работает. Его зовут Джисон.       Лекарь медленно выдохнул, собираясь с силами перед новым обходом. От постоянного спирта кожа на руках высохла так сильно, что по вечерам ладони начинало жечь. Помогал только крем, который привозил Хенджин.       — Он знает, где лежит каждая книга и каждая бумага за последние лет двадцать. Если нужные записи сохранились, он их найдет. Но…       — Что? — Минхо обернулся, попутно сгребая грязную одежду в угол. Позже придется заняться стиркой.       Феликс опустил брови.       — Он не особо ладит с людьми. Не в плохом смысле, — он неопределенно махнул рукой, будто так могло стать чуть понятнее. — Просто… избегает их. Я никогда не видел его с кем-то близким, кроме его покойного отца. Да и сам толком с ним не общался.       Минхо задумчиво скользнул по нему взглядом.       Не ладит с людьми…       Это описание подошло бы и самому Минхо. Не такая проблема.       Он же шел туда не за дружбой — только забрать нужное, и все.       — Ладно. Потом объяснишь, куда идти.       Феликс кивнул и вышел из комнаты, сразу направившись вниз, к палатам.

⸸━━✞━━⸸

      К вечеру Минхо все-таки отправился в библиотеку, договорившись с Феликсом поменяться дежурствами. В госпитале стало спокойнее: тяжелых приступов почти не случалось, а новых больных теперь привозили при первых же симптомах, поэтому бессонные ночи возле кроватей постепенно переставали быть необходимостью.       Тем более Чонин пришел на ночь и притащил откуда-то два кочана капусты, категорически отказываясь объяснять, где их украл. Сказал, что на дороге нашел. По крайней мере, Феликс сможет приготовить ужин.       Солнце к тому времени почти скрылось за горами, и узкие улицы снова медленно тонули в сыром сером полумраке. Туман никуда не исчезал — днем прятался в самой темной глубине леса, а к вечеру снова выползал в город, стелясь по земле густыми белыми клубами.       Поежившись, Минхо плотнее запахнул шерстяную куртку и двинулся к главной площади, ориентируясь на далекий свет фонаря. Освещения в Los Errados почти не было — всего несколько фонарей на весь город, и те едва справлялись со своей работой. Но он уже привык пробираться между тесных домов почти вслепую, различая дорогу скорее по памяти.       Библиотека стояла чуть в стороне от центра, на углу узкой улицы. Минхо сразу понял, что пришел верно, потому что Феликс описал ее в точности: старое двухэтажное здание с облупившейся краской, огромными ставнями и высокими окнами, часть которых была заколочена изнутри. Дождь и время давно испортили фасад, но само строение все еще казалось крепким и внушительным, хотя больше отпугивало народ от себя, чем приглашало зайти и расслабиться с книгой.       Возле двери висел потемневший чугунный молоток. Он уже хотел постучать, но для начала дернул ручку — и та неожиданно поддалась.       Странно. Для читального зала было уже поздно, а любой нормальный человек в таком городе давно бы запирался с наступлением темноты.       Внутри пахло старой бумагой, сухим деревом и свечным воском, который, казалось, плавили здесь десятки раз подряд. Воздух был заметно теплее, чем снаружи, но не уютным, а застоявшимся, как в церкви, где давно не проводили службы.       Половицы под ногами пронзительно скрипнули, разнося звук далеко вперед. Помещение оказалось куда больше, чем Минхо ожидал. Ему пришлось пройти пустой холл и свернуть направо по указателю, прежде чем наконец попасть в главный зал.       Высокие стеллажи уходили почти под потолок. Книги теснились от самого пола, старые, в потрепанных переплетах, с потемневшими корешками и выцветшими буквами. Одного взгляда хватило, чтобы Минхо понял — сюда он еще вернется. Хотя бы ради медицинских трудов, которые могли пылиться здесь десятилетиями. Если, конечно, Сынмин уже не вынес все ценное первым.       Он мысленно усмехнулся и огляделся в поисках хоть кого-нибудь живого, потому что вслепую найти что-то здесь просто нереально. Но как назло вокруг стояла глухая тишина. Минхо уже начал думать, что библиотека действительно пуста, когда вдруг заметил человека у дальнего окна, почти слившегося с вечерним сумраком.       Тот сидел боком, склонившись над раскрытой книгой, и что-то быстро записывал длинным черным пером. Услышав шаги, парень вздрогнул и резко поднял голову, уставившись на незнакомца растерянным взглядом.       Первым делом Минхо отметил болезненную бледность лица. Загорелая шея резко контрастировала с почти бескровной кожей. Под глазами лежали темные тени, пальцы были перепачканы чернилами, а на рукаве темной рубашки расползлось свежее пятно — видимо, он только что машинально вытер руку о ткань.       И выглядел он намного моложе, чем ожидал Минхо. Едва ли старше двадцати.       Но глаза почему-то были такими уставшими, измученными. Большие, почти черные и влажные, с тяжелыми ресницами, слипавшимися каждый раз, когда он моргал.       Хотя сам при этом сидел совершенно неподвижно.       — Perdone, — первым заговорил Минхо, нарушая затянувшуюся тишину и неожиданно остро ощущая неловкость от того, что так бесцеремонно разглядывает незнакомца. — Buenas tardes. Меня зовут Минхо, я врач в госпитале. Мне сказали, здесь можно найти старые городские записи.       Парень молча закрыл книгу. Плечи чуть опустились, но взгляд остался таким же внимательным. Прищурившись, он сглотнул, продолжая смотреть прямо в глаза, что вызывало почти физический дискомфорт.       Через несколько секунд Минхо даже пришло в голову, что библиотекарь просто немой.       Но тот вдруг прочистил горло и заговорил:       — Какие именно записи? — голос оказался тихим, слегка хриплым от долгого молчания и неожиданно низким. Забирался под кожу и вибрировал изнутри.       — Смерти, — с небольшой заминкой ответил Минхо, моргнув еще несколько раз. Похоже, он устал куда больше, чем предполагал. — Первые случаи тифа. Мне нужны любые документы за последние три года.       При слове «тиф» парень заметно сжал челюсть.       Он пробежался взглядом по чужой фигуре и отвернулся к книжным полкам, но Ли этому спокойствию не поверил. Видел, как тонкие пальцы сжались поверх стола, а на шее под кожей напряглась тонкая синяя вена.       Медленно выдохнув, библиотекарь поднялся.       Он оказался всего на несколько сантиметров ниже Минхо. Длинные темные волосы, влажные от сырости, вились мелкими кудрями и свободно падали на плечи, даже не собранные лентой.       В глаза больше бросалась его худоба. Конечно, не такая болезненная, как у Чонина, но все равно тревожная. Темная рубашка свободно висела на плечах, делая его почти крохотным на фоне громоздких книжных стеллажей. Только мягкость лица — припухлые щеки, полные губы и влажный блеск глаз — давали понять, что он живой.       — Идите за мной, — без представления глухо бросил парень и бесшумно двинулся вперед, резко сворачивая между высокими стеллажами.       Его походка была ровной, уверенной, потому что он знал здесь каждую половицу и мог пройти по библиотеке даже с закрытыми глазами.       В отличие от Минхо, который уже начал раздражаться.       — Подождите, — окликнул он и поспешил следом, но успел заметить только исчезающую за поворотом темную спину. Выдохнув, Ли ускорил шаг. — Джисон, да?       Парень остановился так резко, что врач едва в него не врезался, замерев буквально в паре сантиметров.       Тот развернулся, увидел, как близко они стоят, и широко распахнул свои бобовые глаза, отступив на шаг, из-за чего едва не налетел на стеллаж за спиной.       Минхо непонимающе дернул губой. Он что, боится его? Или боится заразы, которую тот мог принести из госпиталя?       — У вас все хорошо? — тихо спросил врач, стараясь смягчить голос.       — Откуда вы знаете мое имя? — сглотнув, Джисон одной рукой оперся на книжную полку и тяжело задышал, будто ему и правда стало плохо. Даже глаза зажмурил и прикусил губу.       Ли осторожно шагнул вперед на случай, если придется ловить падающее тело. Сердце отчего-то забилось быстрее, хотя к внезапным обморокам он давно привык и обычно реагировал куда спокойнее.       — Я работаю в госпитале вместе с Феликсом. Он лекарь, — ответил Минхо. — Он и сказал, как вас зовут. Если хотите… — немного помедлил. — Можете звать меня просто Минхо. Здесь, как я понял, не особо держатся за формальности. И… вы выглядите молодо, — он чуть прищурился, ловя взгляд Джисона. — Мне двадцать четыре. Вы младше?       Выслушав, парень вдруг усмехнулся, глубоко вдохнул и выпрямился, поправляя выбившуюся из брюк рубашку.       Выглядел он вроде собранно, но без жилета и пиджака слишком просто. Минхо никак не мог понять, кто перед ним. По манерам не похож на обычного деревенского парня, по одежде — наоборот. Немногословный, уставший, слегка болезненный, но при этом непонятно: то ли заносчивый, то ли просто настороженный.       — Tiene razón, сеньор доктор. Младше.       — Просто Минхо, прошу вас.       — С чего бы? — Джисон убрал упавшие на щеки пряди. — Вам нужны были записи? Они дальше.       И, не дожидаясь ответа, пошел вперед, даже не оглянувшись. Минхо медленно моргнул, на пару секунд застыв посреди прохода.       Что это вообще было?       Свернув еще несколько раз между стеллажами, Джисон толкнул дверь с полностью осыпавшейся краской и старой деревянной табличкой, где едва читалось вырезанное слово «Архив».       Минхо было шагнул за ним, но сразу остановился, вдохнув такой густой слой пыли, что та комком упала прямо в легкие. Перед глазами была сплошная темнота. Он замер, не решаясь двигаться дальше, и только прислушивался к шагам Джисона где-то в глубине помещения. Тот спокойно ходил среди темноты, ни разу ни во что не врезавшись и ничего не задев.       Через минуту послышался тихий скрип, затем чиркнула спичка. Теплый огонь коротко осветил лицо библиотекаря, выхватив из темноты уставшие глаза и влажный блеск на ресницах. Он медленно поднес спичку к керосиновой лампе, зажег фитиль, задул огонь и опустил стекло обратно.       Свет разлился по архиву тусклым дрожащим желтым пятном.       Помещение оказалось узким и длинным, совсем без окон. Вдоль стен тянулись деревянные шкафы с перекошенными ящиками, полки прогибались под тяжестью папок и коробок, перевязанных лохматыми веревками. Дерево местами почернело от влаги, а запах старой бумаги смешивался с плесенью, оседая этой гнилой мешаниной на языке.       Джисон поставил лампу на край стола и сразу направился к дальним полкам в темном углу, начав перебирать коробки, почти не глядя на подписи.       Не решаясь его отвлекать, Ли подошел к массивному столу посреди архива и провел по нему ладонью. Под пальцами остался толстый серый след, и Минхо брезгливо поморщился.       Что-то пробормотав, Джисон вернулся со стопкой бумаг и двумя тяжелыми коробками, с глухим хлопком поставив все это на стол. В воздух тут же взлетело густое облако пыли. Минхо резко зажмурился и отвернулся, заходясь сухим кашлем в согнутую руку.       — Эти записи вел староста и прошлый врач, — тихо пояснил младший, отряхивая ладони. — Здесь смерти за прошлые годы и документы из госпиталя. Больше ничего не знаю. Я здесь только писарь. Записываю рождения и смерти для хранения, остальное то, что принесли.       Подняв голову, он заметил, как покраснело лицо Минхо, а на висках выступили вены, будто от удушья. Приоткрыв рот, Джисон, кажется, сообразил, в чем дело. Не говоря ни слова, он снова затолкал часть документов обратно в коробки, сложил их друг на друга и направился к двери.       — Идемте, доктор.       Прокашлявшись, Минхо сплюнул прямо на пол и поморщился от першения, после чего все-таки вышел следом, зажимая нос и рот рукой.       В читальном зале библиотекаря уже видно не было. Ли с раздражением вернулся к столу в читальном зале, заметил его там с тряпкой в руках.       Джисон быстро и сосредоточенно обтирал коробки, стирая с них пыль, которая могла снова подняться в воздух.       Этот жест неожиданно всколыхнул, а затем перевернул что-то внутри. Значит, не такой уж он равнодушный и колючий, каким пытается выглядеть.       Минхо молча сел рядом и осторожно раскрыл пожелтевшие страницы первой попавшейся папки.       Здесь было все: списки умерших с датами, пометки о первых симптомах, короткие записи прошлого врача о жаре, сыпи и помутнении сознания, имена семей, где болезнь выкашивала сразу по несколько человек. В одной из записей он выцепил взглядом строчку: «У детей жар развивается быстрее. Смерть иногда наступает на третий день». В другой: «Сыпь появилась только за сутки до смерти».       Этого уже хватало, чтобы проследить развитие болезни с первых задокументированных случаев, сравнить симптомы и понять, менялось ли течение эпидемии со временем. Между полезными сведениями попадались и совершенно бесполезные бумаги: торговые записи, жалобы жителей, счета, письма старосте и чьи-то старые расписки.       Погрузившись в документы, Ли даже почти забыл про Джисона. Тот куда-то ненадолго ушел и вернулся через несколько минут с шерстяной накидкой на плечах. Он не заглядывал в бумаги и вообще старался не шуметь, только сел на прежнее место, взял ту же книгу, но так и не открыл ее, бесцельно водя пальцем по потертому корешку.       Словно просто ждал.       Минут через десять Минхо наконец отложил нужные документы в отдельную аккуратную стопку и выпрямился, чувствуя, как ноет поясница от долгого сидения в согнутом положении.       Заметив краем глаза, что врач закончил, Джисон повернулся.       — Вы врач из Мадрида, — вдруг произнес он, крепче сжимая книгу пальцами.       — Уже весь город знает, — хмыкнул Минхо, не понимая, к чему было озвучивать это вслух.       Он и не скрывал, хотя почему-то слово «Мадрид» у одних вызывало восхищение, а у других — неприязнь еще до того, как он успевал заговорить. Может быть, Джисон относился ко вторым. Ну что ж, пора бы понять, что не каждый столичный сеньор приезжает в богом забытый город лечить обреченных.       — На рынке случайно услышал, — пробормотал тот и опустил глаза, будто ему было неловко, что он вообще это знает. — Я не обсуждаю незнакомых людей. И… вообще никого не обсуждаю.       Последнее прозвучало почти неслышно, с таким сожалением, что Минхо машинально стиснул зубы. Захотелось спросить, что с ним произошло и почему этот парень запер себя в пустой библиотеке, отгородившись от всего мира.       Поймав себя на том, что слишком долго его разглядывает, Ли отвел взгляд обратно к бумагам.       — Спасибо за помощь, — он взял отобранные документы и сунул их за пазуху, уже понимая, что задержался. Из-за него Феликс снова останется ночевать в госпитале.       — Это моя работа, — отозвался библиотекарь и уже раскрыл книгу, собираясь вернуться к чтению, как вдруг заметил, что врач застегивает куртку. — Подождите, — он неожиданно вскочил с места и чуть приоткрыл рот, обнажив ряд слегка неровных зубов. — Эти записи нельзя выносить из архива.       — Я не собираюсь их красть. Мне нужно на время.       Но Джисон только качнул головой, продолжая стоять напротив.       — Я не обвиняю вас в краже. Просто… это единственные экземпляры. Если они исчезнут, восстановить их не получится, а я за это отвечаю, и… — он едва заметно поморщился. — Вы можете приходить сюда и работать с ними здесь.       Шагнув ближе, младший крепко вцепился пальцами в коробку, словно Минхо в любой момент мог схватить бумаги и сбежать. Свет лампы оставался у него за спиной, поэтому лицо почти утонуло в тени.       Минхо хотел сказать, что прекрасно понимает ценность документов, но почему-то промолчал. Вместо этого просто кивнул и снова сел за стол.       — Хорошо, — он расстегнул куртку, хотя в помещении теплее не стало. Просто одежда вдруг начала давить и мешать дышать. — Но мне нужно разобраться с этим как можно скорее. Не против, если я останусь сейчас?       Джисон кивнул и, больше ничего не сказав, отсел обратно. Пододвинув к себе перо, он возобновил записи. Острый кончик царапал бумагу уже совсем не так аккуратно, как раньше. Буквы выходили резкими, неровными, местами расплывались кляксами.       Если бы не этот звук, библиотека утонула бы в полной тишине.       Прочитав первые несколько листов, врач быстро понял, что записи почти бесполезны без сортировки. Половина страниц была исписана разными людьми, даты путались, а рядом с причинами смерти иногда появлялись совершенно абсурдные пометки вроде «дурная кровь», «кара Господня» или «одержимость».       Он раздраженно потер переносицу.       — Dios mío…       Рядом раздался приглушенный кашель, который он сначала принял за недовольство библиотекаря.       Тот сидел почти вплотную к окну, и сквозняк, пробирающийся через щели в раме, продувал тонкую рубашку вместе с накидкой, но Джисон будто этого не замечал. Делал вид, что читает, хотя взгляд время от времени все равно соскальзывал в сторону Минхо.       Поймав чужие глаза во второй раз, Джисон сразу опустил голову обратно в книгу.       Странный.       Не пугливый. Скорее слишком напряженный и осторожный. Минхо был уверен, что сам не производит впечатления человека, рядом с которым нужно держаться настороже. Если только Джисон чего-то не скрывает. Например… тиф?       Он почти сразу отмахнулся от этой идеи. Нет. Он бы понял.       Минхо снова вернулся к бумагам, но теперь постоянно замечал его краем глаза. Несколько раз ловил себя на том, что поглядывает поверх листов, как тонкие пальцы переворачивают страницы или как Джисон машинально трет испачканное чернилами запястье. Иногда он подносил кулак ко рту, тихо кашляя в рукав.       Так прошло около часа. Время в библиотеке вообще ощущалось как-то иначе.       Когда младший в очередной раз зашелся более тяжелым кашлем, Ли все-таки не выдержал.       — Давно кашляешь? Это точно не от пыли. Я даже отсюда слышу хрипы.       Джисон поднял голову не сразу и почти минуту смотрел так, будто вопрос застал его врасплох.       — Несколько дней, — наконец сказал он, облизывая пересохшие губы.       — Жар был? Лихорадка? Рвота? Сыпь?       — Нет.       — Слабость?       — Здесь холодно, сеньор, — спокойно ответил тот, делая медленный, утомленный вдох. — Люди иногда простужаются. Это не тиф.       Минхо откинулся на спинку стула, продолжая внимательно смотреть.       — Ты контактировал с больными? Не обязательно тифом. Я должен знать обо всех случаях любой болезни.       — Я почти не выхожу отсюда, — отмахнулся Джисон и снова уткнулся в книгу.       — Но сюда ведь приходят люди, — не унимался Минхо, уже начиная раздражаться. — Может, все-таки зайдешь в госпиталь? Я посмотрю кашель и бесплатно дам хороший настой.       Библиотекарь едва заметно поджал губы.       — Нет, — почти выплюнул он, не поднимая взгляда. — Я не хожу в госпиталь и не бываю в зараженных домах. Беспокоиться не о чем, доктор. Лечите тех, кто действительно в этом нуждается.       Замерев после сказанного, Джисон тяжело выдохнул и уставился в угол страницы, будто пытался прожечь бумагу взглядом. Было видно, что он подбирает слова, собираясь добавить что-то еще.       — Discúlpeme, — голос дрогнул и стал чуть мягче, хотя все еще неприятно хрипел. — Я просто сегодня разбирал несколько стеллажей и очень вымотался. Вы попали под горячую руку, сеньор.       Услышав это, Минхо немного расслабился.       Но кашель ему все равно не нравился.       — Тогда, вероятнее всего, действительно простуда. Но тебе стоит хотя бы греть помещение.       Джисон медленно оглядел библиотеку.       — Попробую приказать этим стенам стать теплее.       Ли тихо фыркнул, но почти сразу подавился этим звуком, когда заметил на губах младшего что-то похожее на улыбку. Значит, умеет улыбаться. Просто почему-то не делает этого.       — Пей горячее, — все-таки добавил он, не сумев удержаться. — И перестань сидеть возле окна.       — Постараюсь, — коротко ответил тот.       Выдохнув, врач вернулся к документам. У него почти получилось уйти в них с головой. Он даже попросил у библиотекаря бумагу и перо с чернилами, которые тот принес и молча поставил перед ним. Ли успел исписать несколько страниц тем, что необходимо было запомнить и сравнить с собственными записями, сделанными с приезда.       Джисон снова кашлянул, на этот раз сильнее, и Минхо, бросив все, поднялся со своего места.       — Все же позволь посмотреть. Кашель тоже может быть смертелен, если проглядеть дифтерию или туберкулез.       — Не нужно, — младший машинально сжал колени и сильнее оперся на стол, будто был готов чему-то сопротивляться.       Вблизи от него пахло чернилами и чем-то травяным, но не с горечью, а легкой, приятной сладостью.       Минхо привычным движением поднял руку к чужому лбу, но в ту же секунду Джисон резко отшатнулся. Не агрессивно. Он не пробовал отбиться или оттолкнуть чужую ладонь, скорее инстинктивно попытался спрятаться, словно заранее ожидал чего-то дурного.       Старший замер.       Кожу будто обожгло, хотя лоб у парня оказался даже слишком прохладным. Он сам не понял, что именно почувствовал, но сначала внутри коротко кольнуло, а потом это ощущение разлилось жаром и побежало по венам.       Он так и застыл с поднятой рукой.       Джисон тоже, кажется, это ощутил, потому что напряженно отвел взгляд и тихо произнес:       — Простите.       Внутри задавливала тревога. Что должно было происходить с человеком, чтобы он так шарахался от простого прикосновения? Это страх заразы? Боль? Или что-то, о чем тот даже говорить не станет?       Но Минхо не позволил себе задать ни один из этих вопросов.       — Я врач, — уже мягче сказал он. — И не наврежу.       После короткой паузы тот все-таки робко кивнул и позволил дотронуться до себя.       Со второго прикосновения кожа все так же ощущалась холодной. Не просто прохладной — почти ледяной.       Врач нахмурился.       — У тебя руки холоднее, чем воздух на улице.       — Я говорил, что здесь холодно, — буркнул Джисон, отводя взгляд и задерживая дыхание. Делал так каждый раз, когда врач касался его лба или пальцев своими горячими руками.       — Но не настолько. Это похоже на упадок сил.       На этот раз Джисон посмотрел прямо на него тяжелым, отстраненным взглядом. Так смотрели люди, которые слишком долго от чего-то уставали и в какой-то момент переставали бороться.       — Иногда, — прошептал он. — Иногда очень холодно, но даже камин не спасает. Потому что холодно изнутри.       Минхо медленно убрал руку и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли, что этому человеку совсем не подходит такая пустая, вымершая библиотека. Нужно что-то светлее.       Странная мысль, даже пугающая, но именно она показалась единственной правильной.       Стало немного не по себе.       — Отогревайся хотя бы иногда, — старший кивнул, возвращаясь к столу. — И если кашель усилится, придешь в госпиталь.       — Вы всегда пытаетесь спасать каждого незнакомца, даже если ему это не нужно? — вопрос прозвучал слишком резко.       — Если я считаю, что человека еще можно спасти, я сделаю все.       Джисон сжал губы и с громким хлопком, раскатившимся по залу, захлопнул книгу. Потом выскочил из-за стола и, остановившись в нескольких шагах от Минхо, оглянулся через плечо.       — Чересчур много в этом безбожном городе развелось спасителей от имени Господа.       После этих слов он сорвался с места и ушел куда-то в темноту между стеллажами, прижимая книгу к груди.       Не выдержав, Ли вскочил следом, но не бросился за ним. Только сжал пальцами край стола и крикнул, сам пугаясь собственного голоса:       — Ли Минхо! Я спасаю людей от этого имени, а не от имени бога. И все, чего я хочу - чтобы они жили.       Перо под его рукой едва не треснуло от давления.       А Джисон просто ушел.       Вот так, оставив его одного среди этих драгоценных записей и открытых дверей, будто молча разрешая вынести все при условии, что Минхо потом исчезнет следом.       Но он не ушел.       Просидел там почти до рассвета, выписывая все, что считал нужным, пока голова не стала тяжелой настолько, что он едва не уснул прямо над столом.       Проморгавшись, Ли отодвинул от себя пустую коробку, собрал свои записи и растерянно огляделся, но младший больше не появился. Тогда Минхо тихо вышел из библиотеки, аккуратно прикрыв за собой дверь и оставив все архивные документы на столе. Кроме тех заметок, которые выписал сам.

⸸━━✞━━⸸

      — Минхо! Por Dios, te lo ruego!       Чужой голос настойчиво пробирался сквозь плотную стену сна, смешиваясь с обрывками бессвязного кошмара. Последние дни что-то снилось каждую ночь, но к утру стиралось без следа. Во сне он снова пытался кого-то спасти, бежал по грязным улицам Los Errados и никак не мог добраться.       — Пожалуйста, Минхо! Ha ocurrido algo terrible, — на этот раз его сильно тряхнули за плечо, впившись холодными пальцами в ткань тонкой рубашки. — Святая Дева Мария, просыпайся. Господи боже, спаси. Сеньор доктор!       Вздрогнув, он резко поднял голову и разлепил глаза, пытаясь сфокусироваться на человеке перед собой. Шея тут же отозвалась затекшей болью.       Перед глазами все расплывалось. Несколько секунд Минхо просто пытался понять, где находится. На столе давно догорела свеча, а выписки из архивных журналов стопками лежали перед ним. Чернильница была опрокинута набок, но, к счастью, пуста. Судя по онемевшей руке, он уснул прямо поверх записей и проспал так не меньше нескольких часов.       За окном стояла глубокая ночь.       Напротив тяжело дышал Феликс. Бледный, с расширенными глазами, он все еще продолжал трясти врача за плечо, хотя видел, что тот уже проснулся.       По позвоночнику пробежала колючая цепочка мурашек, окончательно прогоняя остатки сна.       — Феликс, что случилось? — голос прозвучал сипло. В горле пересохло.       — Матео… он… У него припадок!       Минхо тут же поднялся на ноги, не обращая внимания на легкое головокружение и слабость в каждой мышце. Зацепив ногой выступающую доску, он опрокинул стул, и тот с грохотом рухнул на пол.       — Я услышал странные звуки и пошел проверить, а там он, — захлебываясь воздухом, Феликс продолжал уже на бегу, пока они неслись по коридору и спускались по лестнице. — Он бледный, как полотно, бредит, судороги. Этот значит…       Врач уже не слушал и, стиснув зубы, мчался к палате. Он и так знал, к чему вели описанные симптомы, но не понимал, что, бога ради, пошло не так. Если бы только заподозрил, что Матео находится в критическом состоянии, то лично дежурил бы возле его кровати денно и нощно.       Запах пота, горячки и разносортных трав пропитал каждый угол коридора. Уже на подходе к двери Минхо услышал приглушенный крик, переходящий в затихающий стон. Человеку по ту сторону было больно даже дышать, и вымученные звуки рвались наружу против воли.       В палате было прохладно, почти холодно. Феликс распахнул окно перед тем, как броситься за врачом.       Матео метался на кровати, сбив одеяло к ногам. Его лицо блестело от пота, длинные волосы прилипли ко лбу, а оголенная грудь судорожно вздымалась, противясь каждому рваному вдоху.       Масляная лампа на тумбе освещала его достаточно хорошо, чтобы заметить заострившиеся черты лица и посеревшую кожу. Опустив взгляд ниже, Минхо замер, на секунду услышав лишь громкий писк в ушах.       Кровь. Темная, почти черная, как деготь, она стекала по бедрам парня, пропитывая влажные от пота простыни. Железистый запах тяжело осел в комнате, не смешиваясь с кишечным содержимым — тифозный стул почти не имел запаха.       Дверь за спиной хлопнула.       Моргнув, Минхо почти силой заставил тело сдвинуться с места и кинулся к кровати. Наклонившись над больным, который, кажется, уже не узнавал его, он увидел лишь хриплое дыхание и выгибающиеся кисти.       — Матео, слышишь меня? — Ли попытался добиться реакции, но ничего не изменилось. — Hostia… — вырвалось прежде, чем он схватился за чужое запястье.       Пульс был слишком быстрым.       Минхо был готов вырвать себе клок волос. Еще несколько дней назад Матео становилось лучше. Он мог самостоятельно сидеть и улыбался, рассказывая о планах перебраться в столицу, чтобы обеспечить семье лучшую жизнь. Молодой, наивный девятнадцатилетний мужчина, который еще не успел пожить. Его глаза горели несмотря на болезнь, и Минхо глупо позволял себе надеяться.       Теперь эти надежды рассыпались прахом.       Не позволяя себе отвлекаться, он очистил голову от лишних мыслей, задавил эмоции и начал прощупывать живот. Деревянный, как доска.       Врач замер. Он знал, что это конец. Сделать уже ничего нельзя.       — Феликс! — прорычал он, вскидывая голову.       Лекарь стоял возле стены, привалившись к ней плечом, и смотрел на парня пустым, убитым взглядом. Конечно, Феликс тоже все понимал. Видел подобное десятки раз.       — Минхо, он… Мы больше не…       — Я знаю! — перебил Ли. Голос дрожал от нервов и адреналина, разливающегося жаром по крови. Ладони уже были мокрыми от холодного пота больного. — Но я не могу оставить его умирать и ничего не делать! Холодную воду и полотенца!       Младший продолжал неотрывно смотреть на Матео.       — Феликс, я сказал быстро!       Тот вздрогнул, резко перевел взгляд на врача и коротко кивнул, стремительно выбегая из палаты.       Руки тряслись.       Минхо отчаянно мотал головой, шепча под нос молитвы, в которые сам не верил, но отказывался сдаваться. Мозг лихорадочно перебирал все, что он когда-либо знал о тифе, однако в конце каждой мысли стояла смерть.       — Матео, смотри на меня!       Из груди парня вырвался жуткий хрипящий звук.       В ту же секунду в палату кто-то ворвался, шлепая босыми ногами по полу. Чонин упал на колени рядом с Минхо и вцепился в его плечо, расширенными, полными настоящего ужаса глазами, уставившись на кровать.       — Минхо, чем я могу помочь? — его шепот был едва слышным.       Старший на мгновение перестал дышать, осознав присутствие мальчишки рядом с умирающим.       — Вон отсюда! — он даже не повернулся, лишь дернул плечом, сбрасывая детскую руку. — Я велел не подходить к больным. Убирайся!       — Он умирает!       — Чонин!       — А что мне делать?! — выкрикнул тот. — У тебя только я и Феликс! Чем помочь?!       В другой момент Минхо бы накричал, заставил мальчишку уйти и не подвергать себя опасности, но сейчас было не до этого.       Матео вдруг начал задыхаться. Его пальцы судорожно вцепились в рукав врача так сильно, что затрещала ткань.       Минхо наклонился ближе.       — Спокойно, Матео. Не трать силы.       Крови становилось все больше.       Ли со свистом втянул воздух через рот, чувствуя тошноту от запаха и напряжения, сжимающего горло.       — Хорошо, — он выдохнул и повернулся к Чонину. — Беги в кладовку. Возьми там защитные повязки, которые мы сделали с Сынмином, и завяжи себе одну. Закрой нос и рот, — тон был механическим, сухим до профессионализма. — Потом бери хинин, опий и камфару. Неси все.       Тот сразу кивнул и вскочил на ноги, даже не ежась от холода, хотя сам был только в ночной сорочке, подаренной Феликсом.       — Сделаю.       Мальчишка вылетел из палаты, на выходе едва не столкнувшись с подоспевшим лекарем. Тот тащил полное ледяной воды ведро и ворох чистых полотенец, от которых пахло мылом и чистотой.       — Компрессы.       Без лишних слов Минхо принялся помогать ему окунать ткань в воду, выжимать и обкладывать ею худощавое дрожащее тело. Кровь вытирать не стал, лишь чуть приподнял чужие ноги, чтобы подложить одно из полотенец.       Собственный пот катился по вискам. Те пульсировали от стука крови, заглушая почти все звуки, кроме страдальческих хрипов Матео. Они работали слаженно, не отвлекаясь ни на секунду, хотя надежда таяла все быстрее вместе с жизнью в глазах больного.       Чонин вернулся через пару минут с повязкой на лице, оказавшейся слишком большой для ребенка. Непонятно, как он вообще видел, если плотная белая ткань доставала почти до бровей. Он протянул лекарства Минхо и опустился рядом, не решаясь подойти ближе, чтобы не помешать.       Растирания, хинин, камфара, касторка, снова молитвы — и так по кругу.       Борьба за жизнь шла жестокая, отчаянная, но уже бесполезная.       Минхо снова проверил пульс, коснулся напряженного, каменного живота кончиками пальцев и медленно выдохнул, окончательно принимая неизбежное.       Протянув руку, он остановил Феликса, который продолжал менять полотенца. Тот поднял на него вопросительный взгляд, но сразу все понял по глазам. Его плечи опустились, а глаза наполнились влагой, так и оставшейся где-то глубоко внутри.       Единственное, что еще мог сделать Минхо, чтобы хоть как-то помочь Матео — влить опий, облегчая его страдания, и просто остаться рядом.       Он сел на край кровати, положил ладонь на холодный лоб и ждал, до боли прокусывая щеку изнутри.       Парень больше не бился в агонии. Он почти не дышал, все сильнее напоминая мертвеца.       Хвала богу, опий подействовал. Снял с него эту муку и позволил уйти настолько спокойно, насколько это вообще было возможно.       Матео умер через двадцать минут. Почти у него на руках.       Позже Минхо кое-как выволок себя в коридор, накрыв перед этим простыней спокойное тело. Перед глазами все плыло. Сердце продолжало биться как заведенное, отказываясь успокаиваться даже на минуту.       За порогом взгляд сразу наткнулся на Феликса. Тот сидел прямо на полу, привалившись спиной к стене, и пустым взглядом смотрел на дверь палаты.       Ли рухнул рядом, не находя в себе сил двигаться дальше. В носу все еще стоял железный запах крови и лекарств.       Они не говорили. Просто сидели рядом, пытаясь отпустить воспоминания минувшего часа. Слова были лишними. Смерть они оба встречали не впервые, но к такому нельзя привыкнуть. Не тогда, когда ты лично знал человека, слушал его рассказы, планы, давал ему надежду на лучшее и сам же ей поддавался.       Плеча коснулась чья-то холодная рука.       Медленно подняв голову, Минхо увидел перед собой Чонина. Он все еще носил повязку на лице и протягивал стакан с теплой водой, успев самостоятельно нагреть и принести с кухни.       — Gracias, — прохрипел старший и сделал пару глотков, передавая стакан Феликсу.       Дождавшись, когда тот смочит горло и с глухим стуком поставит пустой стакан возле ног, Минхо сжал пальцами его голень, чуть тряхнув, чтобы хоть как-то поддержать.       Феликсу было в разы хуже. Он знал Матео с детства, ходил с ним в одну школу и здесь старался присматривать за ним даже больше, чем за другими. Но жизнь распорядилась иначе.       — Феликс, тебе нужно домой, — тихо сказал врач, не чувствуя ничего, кроме быстро расползающейся внутри пустоты. — Я справлюсь со всем, подготовлю тело к похоронам. Тебе не нужно…       — Нет, — перебил младший, слабо мотая головой. — Я не могу, — он утер нос рукавом и запрокинул голову, позволив лунному свету из окна коснуться побледневшей кожи. Глаза все еще были влажными, но он так и не дал волю слезам. Держался. — Иди лучше ты домой, Минхо. Ты почти не спал и пробыл тут двое суток.       Минхо нахмурился.       — Сейчас не время для споров. Я в порядке, Феликс, — ровно ответил он и даже не солгал. После произошедшего он, наоборот, был готов перевернуть всю библиотеку, привлечь к поиску лекарств Сынмина и найти, черт возьми, способ победить смерть в этих стенах. — Не нужно этих жертв.       Повернувшись к нему, Феликс скользнул покрасневшими глазами по лицу старшего и сжал губы, попытавшись выдавить подобие улыбки.       — Это не жертвы, — он сглотнул. — Так нужно. Я сообщу его родным, а под утро они пригласят семинариста, чтобы прочитал молитвы. Ты же понимаешь, что по закону он не имеет права, но Матео… должен уйти с богом. При тебе семинарист не придет.       Минхо устало потер лицо холодными ладонями и криво усмехнулся.       — Они мне не доверяют? — в голосе мелькнула тщательно скрытая горечь.       — Perdone…       — Не извиняйся. Ты ни в чем не виноват.       Шумно выдохнув, Феликс чуть отодвинулся и положил ладонь ему на спину между лопатками.       — Иди домой и постарайся отдохнуть, — тише шепота. — Пожалуйста. Я не один, со мной Чонин останется.       Будто только сейчас вспомнив про мальчишку, Минхо повернул голову.       Чонин стоял ровно там же, где был несколько минут назад, когда подавал воду. Обхватив себя руками, он пытался хоть немного согреться в холодном коридоре. В его слишком серьезных для ребенка глазах не было ни страха, ни ужаса. Он не плакал и не дрожал, словно случившееся нисколько его не потрясло.       — Чонин, — хрипло позвал Минхо, коснувшись пальцами его голой лодыжки.       Мальчишка почти подпрыгнул от неожиданности, но остался на месте, лишь кивнув и опустив голову.       — Ты в порядке, чико?       — Да, — ответил он, бегло оглядываясь по сторонам. — Я уверен, что его заберут на тот свет и все будет хорошо. Только вот… как скоро за ним придут?       — Не лезь к мертвому, — тут же строго предостерег врач, поднимаясь на ноги. К бредням этого ребенка он уже привык, но Чонин все равно умел нагнать жути. — Слушайся Феликса и не подходи больше к больным. Руки вымой со спиртом.       — Иди домой, доктор, — вздохнул младший. — Ты выглядишь так, будто Santa Compaña должна прийти и за тобой.       На это Минхо уже не нашел, что ответить. Легенду о процессии он знал лишь вскользь и не хотел даже вникать, тем более сейчас.       Вернувшись в кабинет за пальто, он накинул его на плечи. Несмотря на теплые дни, ночи все еще оставались ледяными.       Выйдя на улицу, Минхо полной грудью вдохнул ночной воздух. Возможно, ему и правда нужно домой прямо сейчас, но завтра он вернется и сделает все, чтобы смерти прекратились. Он справится. Его лечение и меры профилактики уже начинали работать. Главное, чтобы осталось время.       Идти было тяжело, хотя лунного света оказалось более чем достаточно, чтобы не свалиться в какой-нибудь овраг. Ноги ощущались деревянными, тело скованным, а голова была забита бесконечным перебиранием лекарств и симптомов. Поэтому он решил сократить дорогу через кладбище, как делал уже много раз, за исключением особенно дождливых дней и ночей — не хотелось увязнуть в грязи и промокнуть по пояс.       Серебристый свет ложился на надгробия, подсвечивая старые и совсем свежие камни с вырезанными именами. Минхо шел быстро, засунув руки в карманы пальто, чтобы согреть все еще подрагивающие пальцы. Он почти ничего не замечал вокруг и смотрел только себе под ноги.       Кладбище осталось позади вместе с темной церковью, нависающей над каштанами и погружающей их в плотную тень.       Когда до дома оставалось пройти один короткий перелесок, за спиной послышался тонкий звон колокольчика. Он лишь на мгновение пронзил ночную тишину и сразу растворился в ней.       Минхо нахмурился, но шага не замедлил. Возможно, звук донесся из города.       Спустя несколько секунд колокольчик прозвенел снова. На этот раз ближе.       Обернувшись, Минхо резко остановился и прищурился, пытаясь понять, есть ли кто-то поблизости. Стоило замереть и задержать дыхание, как к тихому звону постепенно начали примешиваться чужие размеренные шаги. Трава шелестела под ногами. Где-то поблизости хрустнула ветка.       Затем появился шепот.       — Qué diablos es esto? — не выдержав, пробормотал Минхо и сжал руки в кулаки.       Он стоял на протоптанной местными тропе вдали от городских улиц, в окружении леса, но слышал голоса десятков людей. Их бормотание смешивалось в какую-то старинную молитву, однако разобрать слова не получалось.       Сердце вдруг потяжелело и упало в низ живота, сбившись на быстрый, загнанный ритм.       Минхо не понял, почему тело пробила дрожь и почему взгляд заметался по сторонам. Страх пришел раньше любых мыслей. Заскреб ледяными когтями внутри, приказывая бояться.       — No… No lo creo…       Вместо голоса из груди вырвался только тяжелый выдох.       В памяти начали всплывать обрывки разговоров местных. Несколько раз они упоминали тех, кто читает молитвы мертвыми голосами. Даже сейчас это казалось не больше чем надуманной легендой. Кто-то услышал что-то пугающее, а разум додумал остальное.       Сухо сглотнув, Минхо впился ногтями в ладони, ощущая слабую, но вполне реальную боль.       Ноги твердо стояли на земле, а голоса продолжали приближаться.       Он посмотрел в ту сторону, откуда они доносились, и на секунду увидел слабый желтый огонек между толстыми стволами деревьев. Тот исчез так же быстро, как появился.       Туман на заброшенной стороне кладбища стелился густо, оставляя над собой лишь верхушки неподвижных крестов.       Затем из темноты один за другим начали появляться новые огни — десятки маленьких золотистых огоньков.       Первой мыслью Минхо были похороны. Странные для такого часа, но все же похороны.       Он машинально сошел с тропы и остановился возле дерева, спрятавшись за стволом по какой-то инстинктивной причине. Словно так было необходимо даже не ему, а его телу, которое двигалось само по себе.       Через минуту из тумана начали выступать человеческие силуэты. Впереди шел мужчина в каком-то сером одеянии, больше похожем на простые штаны и ночную рубашку. Совершенно босой. Но долго рассматривать его Минхо не мог, потому что сразу за ним из темноты почти выплыли несколько фигур в черных балахонах, босиком идущих в два ряда. Каждый держал в руке горящую свечу, которая не освещала ничего, кроме одежд. Их головы и лица скрывали огромные капюшоны.       Они приближались по той самой тропе, где еще минуту назад стоял Минхо. Он невольно отступил глубже за дерево. Может, это те, кто больше остальных уповает на мистику и проводит по ночам какие-то богахульские обряды? В таком случае случайный свидетель был им совершенно ни к чему, и появляться у них на пути было плохой идеей.       Ребра почти трещали от того, как тяжело вздымалась грудь. Минхо дышал быстро, захлебываясь воздухом, но так тихо, как только мог.       Когда процессия почти поравнялась с ним, он прищурился, пытаясь рассмотреть того, кто шел впереди. Фигуры в длинных темных плащах двигались за ним с пугающей покорностью, словно были связаны между собой невидимой нитью. Никто не поворачивал головы и не произносил ни слова. Лишь тихо звенели колокольчики, которых ни у кого не было в руках, а над головами плыл неразборчивый шепот.       Человек впереди тоже держал свечу в одной руке, а в другой — деревянный крест. Даже до укрытия Ли донесся запах плавленого воска и ладана, моментально вскруживший голову каким-то мутным наваждением. Ведущий был единственным, кто не надел капюшон. Вернее, его у него вовсе не было. Густые черные волосы слегка вились и спадали на лицо, открывая только ровный профиль носа и бледную щеку.       Заунывное пение псалмов звучало все ближе, заставляя стыть кровь. Минхо сам не заметил, как начал отступать назад, пока не оказался возле кладбищенской ограды, вцепившись пальцами в холодное железо. Сердце колотилось где-то в горле, воздуха не хватало. В какой-то момент колени просто подкосились, и он сполз на влажную землю, с головой уйдя в высокую траву.       Процессия тем временем проходила мимо. Шепот становился то громче, то тише, иногда звуча почти над самым ухом, но редкий колокольный звон постепенно удалялся, унося за собой шелест шагов и последние дрожащие огоньки свечей.       Непослушной рукой Минхо вытащил из кармана пальто маленький крест, который всегда носил с собой, но не надевал на шею. Золото оказалось ледяным, однако все равно обожгло ладонь.       Запрокинув голову, он несколько секунд смотрел на чистое звездное небо. Затем с силой зажмурился, а потом широко распахнул глаза.       — Мне это привиделось, — прошептал Минхо, настороженно оглядываясь по сторонам.       Ничего. Только кладбище, темнота и абсолютная тишина безветренной ночи. Лишь теперь он осознал, что сидит возле той самой отворотки дороги, которую вроде бы уже проходил, а теперь снова оказался в начале пути.       Он почти не спал последние недели, работая до изнеможения, а сегодня у него на руках умер пациент. Любой человек после такого мог увидеть то, чего не существует.       Минхо повторял это снова и снова, сжимая крест так сильно, что заболела ладонь, но чем дольше сидел, тем меньше верил собственным объяснениям. Потому что страх внутри ощущался слишком настоящим.       Позже он так и не смог вспомнить, как добрался до дома. Память сохранила лишь обрывки: темную улицу, скрип ступеней на крыльце, собственную руку на дверной ручке. В себя он пришел только тогда, когда тяжелый засов с грохотом встал на место. После этого Минхо еще несколько раз проверил замки, убеждаясь, что дверь закрыта наглухо.       Есть он не стал, пить тоже, даже пальто не снял — просто подошел к окну и замер возле него, не отводя взгляда от кладбища. Ночь выглядела совершенно обычной — спокойной, ничем не отличающейся от других, но он не двигался с места около часа, а может и больше, перестав замечать время.       Глаза высыхали в ожидании хотя бы одного огонька свечи или возвращения тех фигур. Хоть какого-нибудь подтверждения того, что увиденное на кладбище не было плодом измученного бессонницей разума.       Но ничего не происходило. Кладбище оставалось неподвижным и безмолвным.       Просто он сходит с ума.

⸸━━✞━━⸸

      Следующие дни Минхо убеждал себя, что увиденное на кладбище было всего лишь следствием усталости. Повторял это так же, как ставил диагнозы пациентам: нервное истощение, реакция на стресс, последствия бессонницы. Объяснение звучало убедительно, и он почти в него верил, но каждый раз, закрывая глаза, снова видел профиль человека с крестом и шепчущую толпу за его спиной.       Забыть не получалось. Он стал рассеянным, путал время приема лекарств, специально оставался на ночь в госпитале, если не успевал уйти до заката. Страха он не чувствовал, но что-то все равно не отпускало.       Могло ли все это быть странной, необъяснимой реальностью?       После трех дней таких мучений Минхо решил осторожно поспрашивать.       Удачный момент подвернулся, когда они с Феликсом разбирали принесенную из аптеки коробку с бинтами и лекарствами.       — Ты слышал когда-нибудь о ночных похоронах? У вас такое бывает? — спросил Минхо, не поднимая глаз.       Мысль казалась ему вполне правдоподобной. Семинарист скрывается не просто так, а значит и другие вещи здесь могли происходить тайно.       Феликс замер и резко посмотрел на него, нахмурив брови.       — Похоронах? Ты видел… похороны ночью? — голос понизился почти до шепота. — Минхо, никто не хоронит ночью. Если ты видел…       — Просто слухи, — перебил старший, выдавив ухмылку. Сознаваться в увиденном ему не хотелось. — Люди иногда говорят странное. И Чонин постоянно что-нибудь рассказывает, вот я и решил узнать. Откуда-то же пошли эти истории.       Феликс медленно выдохнул, но бинты начал складывать уже с нарочитой аккуратностью.       — Здесь много странных слухов, — помедлив, сказал он и неожиданно отодвинул коробки, полностью разворачиваясь к врачу. — Но не все выдумка. Знаю, что ты не веришь. Я и сам бы не поверил, если бы многого не видел. Ты уверен, что просто спрашиваешь?       Минхо кивнул, словно разговор не имел значения.       Феликс не сводил с него подозрительного взгляда.       — Чонин говорил что-то про Santa Compaña, вот я и подумал… Может, кто-то просто увидел похороны и принял их за мертвых? Что это вообще за процессия?       — Я тебе уже сказал. Похороны проходят утром или днем. Со священником, с гробом и люди всегда плачут. Santa Compaña идут без гроба, со свечами и молитвами. А ведет их живой человек. Остальные - мертвые, — Феликс вздрогнул и передернул плечами, будто почувствовал чье-то прикосновение. — Ужасно это. Хвала Господу и Деве Марии, сам я такого не видел. Но были те, кто сталкивался. Потом либо сами умерли, либо кто-то из их близких.       Минхо ничего не ответил.       Феликс описал все так, как рассказывали местные: свечи, молитвы, процессию. Мысль о похоронах отпала. Оставалось либо признать помешательство, либо…       Он вспомнил историю о французском враче, который надышался каким-то препаратом и потом видел демонов прямо в собственном кабинете. Может, оно.       Позже Минхо пытался снова, уже осторожнее, задавая вопросы о кладбище и Santa Compaña, но Феликс отвечал все короче и смотрел все подозрительнее.       — Ты сегодня странно себя ведешь, — ближе к вечеру заметил он, задержав на Минхо взгляд. — Ты точно в порядке?       — Просто устал, — слишком быстро ответил Ли и сменил тему.       После этого он решил отстать. Феликс явно верил во всю эту чушь, но сам ничего не видел.       На следующий день Чонин пришел из приюта после обеда и сразу отправился мыть окна на втором этаже, хотя его никто не просил. Сказал только, что заметил, какие они пыльные.       Минхо присоединился исключительно для того, чтобы подстраховать слишком активного ребенка от падения.       Он долго молчал, прежде чем заговорить, но все же решился. Хуже уже не будет.       — Помнишь, ты упоминал Santa Compaña? Ты ее видел?       Чонин не удивился. Только чуть прищурился, посмотрел через плечо и кивнул.       — Видел.       — Как это было?       — Не очень хорошо, — протянул мальчишка, взъерошивая волосы грязной ладонью. — Они проходят через кладбище. Слышал, раньше это бывало редко, раз в год перед праздником. Но теперь люди умирают десятками, а душам нужно уходить.       Минхо опустил руку с влажной тряпкой.       — Куда идут эти души? Как это вообще возможно? — он чувствовал, как внутри начинает закипать раздражение от мысли, что его просто водят за нос и почти успешно. — После смерти ничего нет. Возможно, душа попадает в рай или ад, но не ходит по земле.       Чонин усмехнулся.       — А ты спроси у них, сеньор доктор, когда они пройдут мимо. Только тебе не ответят, — спрыгнув с подоконника, он сунул руки по локоть в ведро с ледяной водой. — Они идут не к богу и не к дьяволу. Они идут к тем, кто должен умереть. Либо душу забрать, либо предупредить. За Матео тоже приходили, пока Феликс отлучался.       Внутри Минхо все похолодело. Он хотел сказать: «Ты все выдумываешь», но слова застряли в горле.       Потребовалось несколько минут, чтобы снова ухватиться за остатки скептицизма.       — А кто идет впереди?       Чонин незаметно напрягся. Лисьи глаза прищурились, выискивая какой-то подвох. Врач никогда не желал слушать подобные истории, а теперь расспрашивал сам, и это явно настораживало.       — Зачем тебе это?       — Просто хочу понять, чего люди так боятся, — ровно ответил Минхо, заранее подобрав слова. — Они отказываются от профилактики, ссылаясь на суеверия. Их нужно разубедить.       Мальчишка не поверил, лишь прищурился сильнее, превратив глаза в узкие щелочки.       — Впереди идет тот, кто ведет их, — наконец заговорил он после паузы, усаживаясь на подоконник и свесив босые ноги. — Насколько я знаю, это живой человек. Живой среди мертвых. Заметь, это самое неправильное. Когда он перестанет быть им нужен, они заберут его с собой.       На секунду повернувшись к окну, Ли скользнул взглядом по освещенной солнцем улице, где горожане занимались своими привычными делами, и глубоко вдохнул. Если это действительно кто-то из них, он никогда не узнает кто. Самому Минхо не хотелось признавать, что мысль о безымянном проводнике среди мертвых тревожит его сильнее, чем ей позволено. Было бы неплохо понять, от кого держаться подальше.       Вернув взгляд к Чонину, он чуть наклонился вперед и понизил голос, чтобы их случайно не услышал Феликс.       — А этот живой… кто это? Ты знаешь? Как он выглядит?       Чонин на секунду отвел глаза.       — Кто-то отсюда. Из тех, кто днем ходит по улицам, — руки опустились, будто его самого раздражало, что он не знает большего. — Обычный человек. Откуда мне знать? — он невесело фыркнул и пожал плечами. — Наверное, по нему видно, что он умирает.       У Минхо неприятно скрутило живот. Тошнота подкатила к горлу, а вены на висках запульсировали так сильно, что отдавали в глаза.       Помолчав еще немного, Чонин качнул головой и спрыгнул на пол, снова поднимая брошенную тряпку.       — Поэтому лучше не смотреть им в лица, Минхо, — он забрался на стул и, опершись рукой о раму, вытащил из угла паутину. — Либо прячься, либо рисуй на земле круг солью и встань в центр. Не позволяй им пройти сквозь тебя.

⸸━━✞━━⸸

      К концу недели дышать стало немного легче — не только потому, что солнце наконец высушило землю и воздух перестал давить на горло горячей влагой, но и потому, что количество больных заметно уменьшилось. Несколько человек покинули госпиталь полностью здоровыми, а те, кто остался, пока держались в «нормальном» состоянии. Конечно, многие целыми семьями сидели по домам на карантине, но по сравнению с прошлым месяцем ситуация очевидно изменилась.       Именно поэтому Минхо позволил себе выдохнуть и после обеда снова наведался в библиотеку. Прошлые записи здорово помогли ему понять болезнь, но соблазн порыться в местных книгах, которые, возможно, хранились здесь еще с XVI века, был слишком велик.       Тем более мозг должен быть чем-то занят, иначе расслабится.       Даже днем в помещении стояла тишина, как в закрытой церкви. Света едва хватало, чтобы различить коридор и двери в читальный зал, лишь слегка приоткрытые, будто их так оставил сквозняк. Непонятно почему, но ставни на окнах плотно закрывались даже средь белого дня.       Ожидаемо, в библиотеке никого не оказалось, кроме Джисона. Тот, как и в прошлый раз, сидел за своим столом у окна, склонившись над раскрытой книгой, и сначала Минхо показалось, что он читает. Лишь подойдя ближе, врач заметил, что взгляд библиотекаря застыл на одной странице.       Половица под ботинком глухо прогнулась, этим единственным сиротным звуком выведя Джисона из оцепенения. Он вздрогнул, резко поднял голову и столкнулся взглядом с Минхо, постепенно распахивая опухшие тяжелые веки.       — Ты выглядишь еще более болезненно, чем неделю назад, — заметил Минхо вместо приветствия, с профессиональной четкостью обводя взглядом чужую фигуру, закутанную в теплую куртку, хотя в читальном зале было не так уж холодно.       — И вам buenas tardes, — голос прозвучал хрипло.       Когда Джисон поднялся из-за стола, стало еще заметнее, насколько плохо он выглядит. Кожа приобрела землистый оттенок, плечи мелко подрагивали от озноба, а под глазами залегли глубокие тени. Шмыгнув влажным носом, он тихо прокашлялся в кулак и облизал сухие губы, медленно закрывая лежащую на столе книгу.       — Вы врач, если мне не изменяет память, — хмыкнул библиотекарь, разворачиваясь и прислоняясь поясницей к краю стола. — Вам по этике положены такие замечания или вы только для меня делаете исключение?       Тон и манера речи Джисона по-прежнему поражали. Несмотря на усталость, отпечатавшуюся на лице, он держал спину ровно и смотрел прямо, будто бросая вызов, как настоящий выходец из аристократии, хотя стоял посреди старой, почти заброшенной библиотеки в бедном городе Галисии. Скорее всего, сказывалась начитанность, чего Минхо не мог не признать.       — Я забочусь и искренне беспокоюсь обо всех своих пациентах, — расслабленно ответил Ли, стягивая куртку и бесцеремонно бросая ее на соседний стул.       Взгляд Джисона тут же скользнул по его выглаженной рубашке цвета слоновой кости и изумрудному жилету, который пересекала плетеная золотая цепь карманных часов. От Минхо не ускользнуло, как на мгновение изменилось чужое лицо и как рвано тот выдохнул, задержав взгляд там, где расстегнутые пуговицы открывали чистую молочную кожу и выступающие ключицы.       Очень интересно.       Минхо часто ловил во Франции на себе восторженные взгляды и девушек, и юношей, но еще ни разу они не отзывались таким приятным теплом в кончиках пальцев.       — Я не ваш пациент.       — Потенциально да, — врач шагнул вперед, щурясь от света из окна. — Изнеможение от работы тоже своего рода болезнь. Есть лекарство: камин, вино и приятная компания.       В этот раз Джисон не спрятал глаза, а наоборот, с усмешкой выгнул бровь, хотя границы по-прежнему держал.       Странный человек. В их прошлую встречу он показался раздражительным, скрытным и почти враждебным. Теперь выглядел просто измученным, но не лишенным чувства юмора и способности поддерживать разговор с легкой остротой, которую не каждый мог себе позволить. Разве что Чанбин, которому было плевать, с кем говорить — с сеньором или со скотом.       — Вы считаете себя приятной компанией, доктор?       Из его уст это не прозвучало как шутка. Скорее задумчиво, будто он пытался понять, кто стоит перед ним, и прощупывал человека словами так же, как Минхо прощупывает пациентов в поисках источника боли.       Минхо пожал плечами, прислонившись бедром к подоконнику рядом с библиотекарем.       — Не уверен. Я довольно скучный человек и с головой погряз в работе, — мягко и неожиданно честно ответил он, думая, что этот странный разговор ни о чем казался ему самым простым за последнюю неделю. — Не так, как ты, конечно.       Он снова посмотрел на Джисона.       — Может, уже прекратишь обращаться ко мне формально? Если честно, в Los Errados это звучит неловко. Меня даже приютский мальчишка по имени зовет.       С каждой секундой его цепляло странное чувство. В Джисоне было что-то знакомое, напоминающее о чем-то тревожном, но, как Минхо ни пытался, ухватить эту мысль не получалось.       Очередной приступ кашля прервал размышления. Врач лишь плотно сжал губы, удерживаясь от очередного предложения помощи. Он слишком хорошо знал людей, которые наотрез отказываются от лечения, и если Джисон из таких, заставить его не получится. Тем более в их прошлую встречу тот был достаточно груб и предвзят. Или напуган.       — Все в порядке, — со свистом выдохнул Джисон и выставил вперед ладонь, хотя Ли даже не шелохнулся.       Опершись рукой о стол, он дождался, пока першение в горле утихнет, и посмотрел на врача еще более усталым взглядом.       — Я… ни к кому раньше не позволял вольностей, даже к родителям. Но если тебе так будет угодно, то хорошо.       Немного помедлив, он прикусил краешек губы и почти прошептал:       — Минхо.       Отчего-то его бледные щеки тронул едва заметный румянец.       Он даже запомнил его имя.       Подавив неловкую и совершенно неуместную улыбку, обескуражившую его самого, Минхо прочистил горло.       — Мне нужны книги по медицине, — сказал он, отводя взгляд. — И еще кое-что о местных легендах. Старые тома по галисийским поверьям. Есть такое?       Младший медленно поднял на него глаза, и в их мутноватой глубине мелькнул интерес, смешанный с удивлением.       — Легенды? — переспросил он, наклонив голову. Хрипотца в голосе стала чуть резче. — Зачем врачу, человеку науки, такие бредни?       Шею вдруг опалило жаром, будто этот парень только что указал Минхо на всю его сумасбродность.       — Я должен знать, во что верят пациенты. Иногда этим можно воспользоваться и направить человека на путь лечения, вплетая в него его же веру, — отмахнулся Минхо, на ходу придумав ответ.       Причем настолько хороший, что он едва не хлопнул себя по лбу. Этим ведь действительно можно пользоваться. Как с Чонином, угрожая ему колдовством bruja, если тот не вымоет руки после уборной.       — Богохульно с твоей стороны, — сухо цокнул Джисон, стягивая с плеч тяжелую куртку и шумно выдыхая от духоты.       Волосы у него стали чуть влажными и теперь тяжелыми локонами обрамляли лицо, выдавая подступающий жар.       — Легенды сочиняли не про бога.       — В этом ты прав, доктор.       Джисон сцепил пальцы в замок и обвел слегка расфокусированным взглядом книжный стеллаж за спиной.       — По медицине и лекарскому делу все здесь, — он махнул рукой на средний ряд. — А вот легенды и сказочные повести отец много лет назад приказал убрать подальше от посторонних глаз. В самый дальний чулан, — челюсти напряглись, а слова зазвучали жестче. — Он считал, что это греховная ересь и дьявольское наваждение, которое развращает.       — Значит, ты не согласен с его убеждениями? — осторожно спросил Ли, заметив, как пальцы младшего стиснули край штанины до побелевших костяшек.       Судя по тому, как библиотекарь почти выплюнул мнение своего покойного отца, тот был зол либо на него самого, либо на все, что ему пытались навязать. Впрочем, ответа Минхо не ждал. Местные не слишком охотно признавались в подобных вещах, особенно когда дело касалось Господа или закона.       Вместо ответа Джисон отошел к стойке, снял с полки тяжелый медный подсвечник и зажег свечу от тлеющего фитиля масляной лампы. Когда он повернулся обратно, желтый огонек скользнул по его лицу, высветив впалые скулы и странный блеск в черных глазах.       У Минхо остановилось сердце. Кровь мгновенно отхлынула от лица.       Он прирос ногами к полу и впился взглядом в стоящего напротив парня, не в силах отвести глаз. Будто у того внезапно из головы выросли рога. Уж лучше бы это были они. Даже их было проще принять, чем только что осознанный факт: сейчас он смотрел в единственное лицо, которое разглядел в ту ночь на кладбище.       Лицо ведущего, державшего свечу и крест и прокладывающего путь всей процессии.       Пульс ударил в уши вместе с эхом слов Чонина:       «Кто-то отсюда. Из тех, кто днем ходит по улицам. Обычный человек. Наверное, по нему видно, что он умирает.»       Но Джисон почти не появлялся на улицах. Сидел в библиотеке, замуровавшись за книгами и стенами, а по ночам… ходил по лесу под шепот молитв?       Пальцы до боли сжались на краю подоконника за спиной, впиваясь в дерево. Сам он этого не замечал.       Джисон тем временем на него не смотрел. Поставив подсвечник на свободный стул, он закатал рукава рубашки, обнажив медового оттенка кожу предплечий. Худощавыми его руки не были — видимо, сказывалась работа, за которую он хватался почти с одержимостью, лишь бы не оставаться наедине с собой.       — Ты призрака увидел? — обернувшись, без насмешки спросил он. В голосе звучало сухое безразличие, совершенно не вязавшееся с внимательным взглядом. — Мне все еще непривычно говорить так, но если ты не обижаешься… Не читай истории про духов и нечисть, если боишься тени от свечи.       Он, конечно, не мог знать, насколько близко попал.       — Я задумался, — поспешно ответил Минхо, несколько раз моргнув, будто это могло прогнать воспоминание. — Все в порядке.       Тот чуть сдвинул брови, но ничего не сказал. Только хмыкнул и ушел к стеллажам, растворяясь среди полок и темноты. Эхо его шагов еще несколько секунд отдавалось стуком в ушах.       Минхо выдохнул и медленно разжал пальцы, почувствовав, как в них возвращается кровь.       Это мог быть кто угодно. Похожая внешность, похожие волосы… Он не был в состоянии что-либо разглядеть из-за дерева, а уж тем более запомнить. Не был.       Но все это ложь самому себе. Память возвращала одно и то же лицо. Оно отпечаталось слишком отчетливо и уже не раз приходило во сне, заставляя просыпаться среди ночи в холодном поту. А странное чувство узнавания уже несколько дней скребло под ребрами.       Нет. Это был он.       Джисон.       — Вот.       Вернувшись, библиотекарь положил на стол тяжелый том, обтянутый пыльной черной кожей. Корешок был прошит грубыми нитями, а надпись на обложке давно стерлась.       Проведя пальцем по толстому слою пыли, он недовольно цокнул и тут же стер ее подолом рубашки, даже не взглянув на оставшееся пятно. После чего тяжело опустился на стул, заставив тот жалобно скрипнуть.       — Отец запер ее в чулане в шестьдесят втором году. Я нашел книгу, когда разбирал вещи после его смерти, но не решился оставить там же, — он не отводил взгляда от обложки. — Тут собраны галисийские легенды и народные верования в их первозданном изложении.       Джисон поднял голову и наткнулся на слишком настороженный взгляд старшего.       Губы дрогнули. Он явно решал, стоит ли говорить дальше.       — Я прочитал их все, — все-таки признался. — Отец, наверное, плевался пламенем в аду, если видел.       После этих слов Минхо мгновенно забыл все, что хотел сказать, и хотел ли вообще. Мысли о процессии на секунду померкли под тяжестью этой простой фразы, произнесенной без малейшей скорби. Обычно она не покидает человека после смерти родителей.       Если только те не превратили саму его жизнь в мучение.       Нет, Минхо никогда не считал себя тем, кто хорошо разбирается в людях. Чужие личные драмы его редко интересовали, если не касались здоровья. Тяжелая жизнь была почти у всех.       Но по каким-то причинам жители Los Errados сумели разбудить в нем что-то, о чем он раньше и не подозревал.       А Джисон заставлял волноваться все сильнее, несмотря на то что они почти не знали друг друга.       — Почему ты думаешь, что он горит в аду? — тихо спросил Ли, сам не понимая, хочет услышать ответ или предпочел бы его не знать.       Младший отвел взгляд туда, где колыхалось пламя оставленной на столе свечи.       — А где же ему еще быть? — он фыркнул.       В этом не было ничего пугающего. Он не выглядел одержимым или человеком, чье сердце заполнено тьмой. Только болью. Губы кривились в едва заметной усмешке, а глаза гасли, несмотря на огонек свечи, застрявший в глубине зрачков.       Это была та боль, которую невозможно вылечить лекарством.       Язык не повернулся спросить что-то еще.       Тишина мягко опустилась на читальный зал, не давя и не раздражая, а наоборот успокаивая своей правильностью. В ней не было ни осуждения, ни нравоучений, ни жестоких слов — только молчаливое присутствие человека, не знающего причины чужой раны, но искренне не желающего, чтобы она продолжала болеть.       Могло ли то, о чем Джисон молчит, заставить его выйти ночью на кладбище? Мог ли его разум оказаться настолько истерзан, что Святая Процессия выбрала именно его, чтобы свершить последнее дело, а затем избавить от тяжести жизни и забрать с собой?       Минхо нахмурился. Он даже не заметил, в какой момент начал во все это верить.       Поставив локти на стол, Джисон наклонил голову и сжал пальцами виски, вдавливая их в кожу и медленно массируя. Глаза зажмурились, а с губ сорвалось короткое шипение.       — Голова болит? — машинально спросил Минхо.       — Немного, — буркнул тот, заметно преуменьшая. — С утра стучит. Из-за этого глаза болят. Читать не могу.       — Давно это у тебя?       Врач подошел ближе, но рядом садиться не стал. Только подтянул свободный стул и поставил напротив.       Несмотря на разговор, по коже все еще ползли мурашки от осознания, что перед ним сидит человек, до смерти напугавший его несколько дней назад. Если это действительно он.       — Нет.       — Точно?       — Может, пару месяцев. Я, кажется, плохо сплю.       — Кажется? — переспросил Минхо, чувствуя, как внутри неприятно холодеет. — Почему не обратишься в госпиталь? Это может быть серьезно.       Джисон поднял на него взгляд, показавшийся еще более усталым, чем прежде.       — Доктор, а вам… Черт.       Выругавшись, он тут же прикрыл рот ладонью и расширил глаза, ожидая реакции на ругательство. Но лицо Минхо осталось совершенно спокойным.       — Не могу привыкнуть, — младший опустил руку. — Тебе разве не все равно? Слышал где-то, что врач приехал избавиться от тифа, получить похвалу в Мадриде и забыть этот гниющий город.       Резкие слова, даже сказанные без злобы, неприятно полоснули по ушам.       Минхо сжал челюсть, чувствуя, как под кожей напряглись желваки, но быстро взял себя в руки, не позволяя раздражению вырваться наружу.       — Послушай, — он подался вперед, опираясь локтями о стол и сокращая расстояние между ними. — Я понимаю, что наша прошлая встреча закончилась не лучшим образом. Если я тебя чем-то задел, скажи прямо. Могу принести извинения.       В лице Джисона что-то изменилось. Совсем немного и почти незаметно, но смотреть он стал как-то иначе.       — Это я должен извиниться. Я был груб без причины, — проговорил он, снова прикусывая губу. — Вернее… моя грубость не имела к тебе отношения. Это все я, — грустно усмехнувшись, он откинулся на спинку стула. — Я ужасен и неизлечимо болен. Но у врачей нет от этого лекарства. У бога тоже.       Он замолчал.       Ли ждал продолжения. Привыкший искать закономерности мозг уже перебирал варианты, готовый собрать симптомы в диагноз, но тот больше ничего не сказал. Только потер переносицу и снова поморщился.       — Голова болит от той же болезни?       — Это душевная болезнь, доктор. Меня проклял дьявол.       — Подобного не существует. Ни один случай одержимости, зарегистрированный церковью, не имеет медицинского подтверждения.       — Голова болит и кружится, потому что я не помню, сплю ли вообще. А болен я лишь тем, что уродился убожеством, неспособным…       Джисон осекся и отвел взгляд к книгам.       — Усталость тоже болезнь, и отнюдь не душевная, — вздохнул Минхо. Ладони жгло от желания открыть лежащую между ними книгу. Ответы должны быть там. Возможно, даже объяснение того, что происходит с Джисоном. — Кто поставил тебе этот диагноз? Прошлый врач?       Младший посмотрел на него так, словно хотел ответить чем-нибудь колким, но передумал. Может, просто не осталось сил.       — Отец, — хмыкнул он. — Потом пастор позапрошлый. Заверил, что излечил меня, но… — посмотрел старшему прямо в глаза. — Это не так. Я просто проклят. Horrendo. И еще более desgraciado.       — Чушь. Клянусь, я принял тебя за аристократа, когда столкнулся впервые. Не будь слишком строг к себе, — возразил Минхо, ощущая почти болезненное желание доказать этому юноше, что он красив. Даже красивее, чем ему хотелось себе признавать, потому что, несмотря на худобу и измученный вид, отвести взгляд никак не получалось. — Если доверяешь моему вкусу, а я, между прочим, бывал во Франции, то прислушайся. Будешь больше есть и лучше спать - станешь самым неотразимым в этой библиотеке.       — Тут кроме меня обычно и нет никого, — отмахнулся Джисон и сразу замолчал, отворачиваясь к окну.       На бледных щеках вновь проступил слабый румянец — от смущения или жара, Минхо не мог сказать наверняка. Он невольно залюбовался ровной линией носа, четким изгибом челюсти, мягкими очертаниями губ, не понимая, что именно им движет.       Какое-то наваждение. Или…       Он резко вдохнул, будто на него вылили ведро ледяной воды. Сердце глухо ударило в грудь. Он забыл. Совсем забыл, кем в итоге оказался Джисон.       Не знает, насколько тот опасен, что им движет и чем это может закончиться, но при этом позволил себе сидеть рядом, почти улыбаться ему и нести всякую чепуху, на которую были способны лишь сеньоры из дешевых романов и его недалекие университетские друзья перед красивыми дамами.       Не успев остановить себя, Ли спросил:       — Ты выходишь ночью? Гулять, проветриться… что угодно.       Тот сразу нахмурился и медленно повернул голову.       — Что?       — Ночью ты… — отступать было уже поздно. — Я на днях шел домой через кладбище, и мне показалось, что видел… тебя.       В глазах младшего мелькнуло искреннее удивление.       — Se ha equivocado, — ответил он без паузы, но смотреть стал заметно внимательнее. — Я не выхожу ночью. Вообще. А с тех пор как похоронил родителей, больше не был на кладбище. Незачем.       Выдержав короткую паузу, он слегка наклонился вперед, всматриваясь в лицо Минхо.       — Ты разве не заговорил с тем, кого встретил? Уж я бы точно запомнил, если бы меня каким-то дьяволом понесло на кладбище ночью.       — Ты прав. No te preocupes. Мне и вправду показалось, — выдохнул Минхо, остро желая приложиться лбом о ближайший твердый переплет.       Он совершенно не хотел прослыть среди местных сумасшедшим. Оставалось надеяться, что Джисон не из болтливых, хотя это Ли уже успел понять. В любом случае сейчас не в себе именно он. Ему нужно было многое обдумать, желательно без этого странного и отчего-то притягательного библиотекаря рядом.       — Прости, — добавил врач, забирая со стола книгу. О том, что собирался взять еще и медицинские пособия, Минхо уже напрочь забыл. — Я не хотел тебя пугать.       Он быстро поднялся, накинул куртку и застегнул ее до самого ворота, почти не глядя на пуговицы.       — Верну через несколько дней.       — Хорошо, — немного заторможенно кивнул библиотекарь, приподнимая брови.       Вообще-то по правилам он должен был записать имя в журнал, внести название книги и попросить расписаться, но сейчас обоим было не до формальностей.       Минхо уже дошел до двери читального зала, когда Джисон неожиданно окликнул его:       — Ты же еще придешь?       Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Осознав сказанное, библиотекарь тут же поджал губы и уставился в стол.       Ли обернулся.       — Да, — похолодевшая рука крепче сжала потертую дверную ручку. — Приду.       А затем вышел, унося с собой колючие мурашки вдоль позвоночника.       Не покидала мысль, что человек, которого он только что оставил в библиотеке, каким-то образом связан со всем, что произошло той ночью на кладбище. И что, будь Минхо в здравом уме, он держался бы подальше и от самого кладбища, и от библиотеки, и от Джисона.       Но стоило вспомнить сломленный голос и боль в чужих глазах, как внутри стягивался тугой узел.       Нет, похоже, он давно уже не в здравом уме, раз всерьез допускает, что мистика вторглась в его выверенный мир и привела с собой библиотекаря, сумевшего задеть в нем что-то живое.

⸸━━✞━━⸸

      Вечером, вернувшись домой, Минхо долго сидел за столом, уставившись в кожаную обложку принесенной из библиотеки книги. «De la Santa Compaña y sus procesiones» — о Святой Процессии и ее шествиях. Он специально открыл нужную главу по содержанию, но успел прочитать лишь эти несколько слов. Дальше захлопнул книгу и отодвинул ее в сторону, будто боялся прикасаться. По спине пробежал неприятный холодок.       Ночью ему снова снилось кладбище, но теперь процессию между могил вела не безликая фигура с расплывчатым профилем, а Джисон. Он смотрел Минхо в глаза и молчал, а в голове Ли звучали отчаянные мольбы о помощи.       Утром, вместо того чтобы направиться прямиком в госпиталь, он свернул к библиотеке, сам не до конца понимая, зачем это делает. Ноги принесли. Толкнув тяжелую дверь, которая снова оказалась не заперта, Минхо застал Джисона за тем же столом, укутанного в толстое шерстяное одеяло поверх ночной рубашки. Сонный, взлохмаченный, с покрасневшими от недосыпа глазами, тот обеими руками держал дымящуюся кружку черного кофе, а на коленях у него лежала раскрытая на середине книга. Минхо замер в дверях, не в силах отвести взгляд от этого почти домашнего зрелища, настолько далекого от образа человека, которого он видел среди могил.       Он так и не смог вспомнить причину своего визита, да и вряд ли сумел бы ее объяснить, поэтому лишь поздоровался с удивленным, застигнутым врасплох библиотекарем и наугад вытащил первую попавшуюся книгу с полки. А потом снова застыл, когда Джисон предложил ему свежесваренный кофе.       И Минхо очень старался не думать о том, насколько глубоко уже увязает в этом темном галисийском болоте.