Santa Compana

      Вагон медленно покачивался на стыках рельс, временами ощутимо трясясь и заставляя дребезжать рамы, но в этом смешанном гуле было что-то почти убаюкивающее. Глухое гудение паровоза, натужно тянувшего состав и выпускавшего из-под колес клубы плотного белого пара, заглушало скрежет металла и громкие разговоры полупьяных попутчиков, подсевших еще на позапрошлой станции. Когда привычные пейзажи Мадрида и его окрестностей с выжженными солнцем равнинами наконец начали меняться, Минхо отложил книгу и просто смотрел в окно, наблюдая за новыми, чужими землями.       Потрескавшаяся почва с редкими оливковыми деревьями выглядела больной, как омертвевшая кожа человека, которому осталось совсем недолго. Так же он думал и о стране, погрязшей в гражданской войне, не щадившей ни людей, ни природу, ни закон, ни веру. Но чем дальше рельсы тянулись на северо-запад, в сторону Галисии, тем чище становился воздух, просачивавшийся сквозь щели вагона. Влага оседала в легких с каждым вдохом. Желтизна за окном постепенно сменялась густой зеленью, а вскоре взору открылись холмы, невысокие горы и ущелья, по которым тянулись бурные, переполненные дождями реки.       После нескольких часов на жестком сидении поясницу тянуло тупой болью, шея затекла, а пальцы едва заметно подрагивали от усталости. Поэтому стоило поезду задребезжать, сбавляя ход на подъезде к Сантьяго-де-Компостела, как Минхо облегченно выдохнул и на мгновение прикрыл глаза.       Из багажа при нем был только кожаный саквояж, подаренный отцом еще на поступление в Париж на медицинский факультет, и писчий набор — большего не требовалось, учитывая причины его визита.       Он вышел из вагона, ступив на мокрый камень платформы — дождь здесь прошел совсем недавно — и глубоко вдохнул влажный землистый запах, перебитый дымом и горелой выпечкой. Впереди тянулись невысокие каменные дома с черепичными крышами, на которых темнела разросшаяся растительность, и толпы людей, двигавшихся неторопливо, будто свирепствующая по стране болезнь их не беспокоила.       Зацикливаться на чужой беспечности у Минхо времени не было. У выхода с перрона его уже ждал низенький пожилой мужчина в тяжелой грубой куртке и протертых штанах — кучер, нанятый заранее для дальней дороги. Тот лишь коротко кивнул на приветствие, забрал саквояж и провел Минхо к старой обшарпанной повозке, запряженной парой худощавых лошадей.       Едва они отъехали от города, как солнце окончательно скрылось за плотными серыми облаками. Разбитая дорога уходила в лес на многие мили вперед, а у повозки не было даже подобия крыши, чтобы укрыться от нависающих веток, сырости или мошкары. Колеса вязли в грязи, повозку постоянно вело в стороны, и Минхо приходилось хвататься то за край сидения, то за борт, чтобы не вылететь на очередной колее. После теплого вагона холод ощущался особенно жестоко: влажный ветер забирался под ворот пальто, оседал на коже липкой прохладой, а закоченевшие пальцы с трудом сгибались.       Лес вокруг выглядел зловещим. Деревья стояли так плотно, что дальше нескольких шагов не угадывалось ничего, кроме обманчивых теней. Только туман медленно стекал с гор и тянулся между стволами, словно живой, опасный организм.       — Не сочтите за грубость, сеньор, но что вам понадобилось в этой глуши? — вдруг подал голос кучер, покосившись на дорогие ботинки и саквояж Минхо. — В Сантьяго всяко лучше. Город красивый, шумный. Для господ развлечений хватает, музыка до утра играет. А здесь… — он скривился и с противным, хриплым звуком сплюнул в грязь. — Здесь смотреть не на что. Люди бедствуют, с войны бегут кто куда. Болезни тащат, грабят. Не ровен час и тифом заразитесь. Лучше бы не ехали.       Отвернувшись от леса, Минхо прищурился и поймал изучающий взгляд кучера, который тот тут же отвел, не решаясь смотреть прямо. Это заставило его беззвучно фыркнуть. Он давно привык к подобным взглядам, зная, как выглядит в чужих глазах: слишком статный, слишком чужой, слишком заметный даже в Испании, где прожил большую часть жизни. Но так прямо с ним заговорили впервые с тех пор, как он вернулся полгода назад.       — Это и правда было грубо, дон, — спокойно ответил он, даже не пытаясь сделать голос жестче, как того требовали негласные правила общения с человеком ниже по статусу. — Но я не в обиде. Почему вы решили, что я приехал как гость?       Мужчина хрипло кашлянул в кулак и слегка увел поводья в сторону, заставляя лошадей свернуть на почти заросшую тропу, выше к холму.       — Так вы… — кучер обернулся и невольно задержал взгляд на его глазах, на их вытянутом, непривычном разрезе. — Иностранец, сеньор. Но ваш испанский очень хорош, — он неловко усмехнулся, обнажив желтые зубы. — Простите старика за вольность. Я иногда сначала говорю, а потом думаю.       — Я вырос в Испании. А сюда приехал не ради прогулок. Я новый врач при местном госпитале.       Судя по расширившимся глазам и очередному прямому взгляду, эта новость не просто удивила кучера, а по-настоящему ошарашила и озадачила одновременно.       — Сеньор медико, значит, — пробормотал он, потирая затылок. — Поздновато вы. Лечить тут уже почти некого. Тиф половину выкосил, а тем, кто остался, и обычного лекаря хватило бы. Не понимаю только, зачем такому человеку себя в этой дыре губить.       Минхо ничего не ответил. Лишь перевел взгляд обратно на дорогу, где среди тумана уже начали проступать темные очертания далеких домов.       Он и сам до конца не понимал. И не привык болтать с незнакомцами о всякой чепухе. А с теми, кто так небрежно относится к человеческим жизням и считает, что бедняки не достойны медицины — подавно.       Благо, мужчина больше не навязывал разговоров и тоже замолчал. Только изредка окликал лошадей или тихо бормотал что-то себе под нос, продолжая следить за тропой. Лес вскоре вернулся — такой же плотный и мрачный. Туман становился все гуще. Казалось, что стоит протянуть руку, как ладонь тут же намокнет, но проверять Минхо не хотел.       Когда в низине наконец показался небольшой городок, он сильнее сжал замерзшие пальцы на коленях. Дома из серого, поросшего мхом камня стояли слишком тесно друг к другу, карабкались по возвышенности и издалека сливались в сплошное темное пятно без света и жизни. Примерно такой картины он ждал, но увидеть все собственными глазами оказалось странно до мурашек вдоль позвоночника. О чем-то подобном он лишь пару раз слышал от университетских друзей, любивших зачитываться мистическими романами.       Лошади внезапно заржали одновременно.       Вздрогнув, Минхо быстро моргнул и краем глаза заметил, как кучер крестится, глядя куда-то в сторону. Проследив за его взглядом, он вместо церкви увидел заброшенную полуразвалившуюся часовню у самого леса. Крыша провалилась внутрь, сгнившие окна чернели пустыми проемами, крыльцо почти исчезло, но дверь оставалась распахнутой, будто кто-то заходил туда совсем недавно.       Минхо сглотнул и отвернулся, выпрямляя спину, чтобы не выдать этого жуткого чувства.       — Проклятое место, — прошептал кучер, качая головой и выводя лошадей на раскатанную телегами дорогу, ведущую к низкому каменному мосту у въезда в город. — Бог его оставил.       — О чем вы? — неожиданно для самого себя спросил Минхо, чувствуя, как неприятный холод медленно проходит вдоль спины.       — А вы не слыхали? Я думал, знаете, куда едете, — ответил тот, заставляя повозку замедлиться. — Церковь местная закрыта уже третий год. Как люди от тифа начали помирать, падре отказался отпевать больных. Испугался, наверное. Его потом увезли под стражей, а церковь так и закрыли, пока нового священника не пришлют.       На мгновение он замолчал, крепче сжав поводья морщинистыми пальцами.       — Только не до Галисии сейчас ни столице, ни церкви, — глухо выдохнул кучер. — Страшное время, сеньор. Господь отворачивается, а на его место приходят бесы и мертвые. Не ходите поздно по лесу. И к кладбищу тоже не ходите.       Опустившаяся за время дороги темнота скрыла то, как сморщилось лицо Минхо. Он всегда умел держать себя в руках, контролировал даже взгляд, но неприязнь к суевериям скрывать получалось хуже. Его отец, известный на всю Испанию врач, посвятил жизнь науке, и сам Минхо еще задолго до университета понял, насколько далеки друг от друга вера и медицина. Его не воспитывали набожно, требовали лишь соблюдать религиозные приличия и не осуждать чужую веру, и этого он придерживался.       Самому было не до бога — тяжело верить в спасителя, когда вытаскивать людей с того света приходилось собственными руками.       Особенно невинных перед господом детей.       Но что-то в словах кучера все равно не давало покоя. Часто у людей не оставалось ничего, кроме веры, и именно она удерживала их на ногах. У этих людей уже отняли слишком многое: хорошего врача, достаток, мужчин, ушедших воевать на стороне карлистов или консерваторов. Теперь у них забрали еще и церковь.       Из груди вырвался медленный, тяжелый вдох.       Непросто будет спасать тех, кто, кажется, уже перестал ждать спасения.       Но именно за этим он сюда и приехал.       — Здесь мы с вами и попрощаемся, сеньор медико, — прохрипел кучер, останавливая повозку возле первого же дома, где начинался город.       Впереди тянулись пустые каменные улицы, мокрые балконы и почти непроглядная темнота, через которую незнакомому человеку пришлось бы пробираться почти на ощупь.       — Нет, подождите, — повысил голос Минхо, провожая взглядом мужчину, уже спускавшегося на землю с его саквояжем. — Вы должны доставить меня к госпиталю. Как я сам найду дорогу?       — Извольте браниться на меня сколько угодно, — хмыкнул тот, одной рукой держа саквояж, а другой медленно поглаживая бок уставшей лошади. — Но дальше я не поеду. Болезни страшусь.       — Все страшатся, — огрызнулся Минхо, все же спускаясь следом. Желания тратить силы на спор не осталось. Он и без того припозднился, а работу придется начинать уже завтра, если не этой ночью. — Как мне понять, куда идти? — спросил он уже без попытки смягчить тон и почти выхватил саквояж из слабой хватки мужчины.       С неба упало несколько прохладных капель. В воздухе запахло мокрой почвой и дымом, а по телу пробежал озноб, несмотря на плотно запахнутое пальто.       — Глядите, — кучер указал рукой вперед. — Идите по этой улице не сворачивая. Там круглая площадь будет, от нее сразу направо и до упора. Госпиталь предпоследний. Скорее всего, только там сейчас свечи и горят, по окнам узнаете. Добро пожаловать в Los Errados.       Больше не сказав ни слова, он забрался обратно на повозку и развернул лошадей к обратной дороге.       Минхо еще с минуту стоял неподвижно, слушая шелест листвы со стороны леса и удаляющийся скрип колес. Дождь приближался быстро, ветер становился холоднее, а над крышами уже сгущалась почти ночная темнота.       Набрав в легкие тяжелый влажный воздух, он крепче перехватил саквояж и быстрым шагом направился вглубь города.       — Здравствуй, Los Errados, — тихо прошептал Минхо, проходя мимо первых домов с покосившимися крышами.       Видимость была отвратительной — туман затягивал улицы сплошной пеленой, стирал очертания домов и мостовой, а дождь уже успел намочить волосы, из-за чего пряди липли к шее и щекам, заставляя ежиться и раздраженно смахивать их мокрым рукавом. Да уж, это не Париж и даже не Мадрид, где можно было надеяться хотя бы на трактир с теплым очагом и сухой крышей над головой.       Под ногами хлюпала жидкая грязь, пачкая недавно купленные брюки, но сейчас его это заботило меньше всего. Главное, чтобы вода не добралась до саквояжа и не испортила записи с инструментами. Единственным источником света оставались тусклые масляные огни в редких окнах, но ставни почти везде были наглухо закрыты, не давая промозглой сырости красть тепло.       Улочка казалась безлюдной, практически мертвой, словно он забрел в брошенный народом город, хотя прекрасно знал, что это не так.       По сторонам он старался лишний раз не смотреть. Из-за ливня и без того приходилось щуриться, чтобы различать дорогу под ногами. Он не жалел, что приехал, но почему-то именно сейчас с неожиданной теплотой вспомнились сухие солнечные дни в Париже и университетские коридоры с запахом книг, чернил и дорогих духов.       Сейчас он вполне мог жить так же. Преподавать в испанском университете, куда отец устроил его сразу после возвращения.       — Время сейчас непростое, Минхо. Сначала поживи для себя, обзаведись женой, семьей, а потом займешь мое место, — так он говорил каждый раз, когда сын заводил разговор о госпитале.       Он имел право лечить, а не стоять в душном кабинете перед студентами, пересказывая знания, которые сам получил совсем недавно. Без настоящего опыта он чувствовал себя там лишним, словно занял место человека, которым еще не стал. Хотя свысока на него никто не смотрел, невзирая на двадцатичетырехлетний возраст. Учиться он поступил сразу после гимназии, а на факультете был одним из лучших студентов благодаря знаниям, которые отец давал ему с детства, и урокам французского с английским от приглашенных преподавателей. Отец никогда не жалел денег, если дело касалось будущего наследника.       И Минхо всей душой хотел стать достойным этого будущего. Вот только не просто наследником. Врачом.       Когда-то он пытался переубедить отца, напоминая, что тот сам посвятил жизнь спасению людей и именно благодаря этому добился уважения, связей и имени. Но отец лишь обернул эти слова против него самого. Всю свою жизнь он отдал медицине, но так и не обзавелся семьей.       Для сына же хотел другого счастья.       Даже не подозревая, насколько оно для него недостижимо.

⸸━━✞━━⸸

      До госпиталя Минхо все-таки добрался, но значительно позже, чем рассчитывал. На время он даже не смотрел, боясь выронить карманные часы и навсегда лишиться отцовского подарка где-нибудь в грязи под ногами. От скопившейся влаги пальто потяжелело и неприятно давило на плечи, а саквояж то и дело выскальзывал из онемевших пальцев, вынуждая прижимать его к груди и буквально тащить перед собой.       Вероятно, где-то в темноте он пропустил нужный поворот, но понял это слишком поздно. Когда ноги уже начинали подкашиваться от усталости, а мысль просто сесть на мокрый камень и передохнуть перестала казаться безумной, Минхо все же решился постучать в один из домов и спросить дорогу. Никто так и не вышел. Лишь грубый мужской голос по ту сторону двери обругал его, приняв, видимо, за пьяницу, а потом нехотя объяснил короткий путь, велев трезветь дома, а не шататься по улицам в такую непогоду.       Отвечать он не стал. В его положении это было бы слишком бессмысленно.       Двухэтажное здание, стоявшее на холме, показалось из-за тесных каменных домов и манило к себе теплым светом нескольких окон.       Поднявшись на покосившееся крыльцо, заросшее темной растительностью, Минхо дважды стукнул тяжелым кованым кольцом по деревянной двери. От удара та сама со скрипом приоткрылась, оказавшись незапертой.       Выдохнув сквозь зубы, он толкнул ее плечом и шагнул внутрь, в узкий темный коридор, пахнущий сыростью и старым деревом. Следующая дверь тоже была открыта. Оттуда пробивался слабый свет масляной лампы, оставленной на низкой лавке.       На всякий случай Минхо пригнулся и вытянул руку вперед, боясь в темноте удариться о что-нибудь, чего не видно, а затем осторожно переступил порог, заходя в сухую теплую прихожую. Из полумрака удалось выхватить лишь выцветший, истертый временем коврик, грубую деревянную лестницу и коридор, уходящий вправо.       Куда двигаться дальше, он не знал. Поэтому только пару раз глухо стукнул костяшками по косяку и опустил саквояж на пол, с которого без остановки капала вода, собираясь лужицей у ботинок.       Почти сразу наверху раздался тихий скрип половиц — кто-то медленно спускался по лестнице, негромко бормоча себе под нос что-то на галисийском. Минхо поднял взгляд к лестничному пролету, ожидая наконец увидеть местного лекаря, который, по слухам, уже восемь месяцев в одиночку вытаскивал город из эпидемии после смерти прежнего врача.       Но вместо пожилого мужчины с седыми волосами перед ним оказался парень.       Лица Минхо еще толком не видел, но по походке, росту и худощавой фигуре сразу понял, что тот был, может, всего на пару лет младше него самого.       Парень был одет в простую льняную сорочку и мешковатые шерстяные штаны, будто его дернули прямо из постели. Спустившись ниже, он провел рукой по растрепанным волосам мягкого пшеничного оттенка и наконец поднял глаза на прибывшего.       Тот невольно замер, приоткрыв рот.       — Доброй ночи, сеньор, — устало произнес незнакомец, кажется, не заметив чужого ступора. — Мое имя Феликс. Я лекарь. Чем могу вам помочь?       Почему именно это удивило Минхо сильнее всего, он и сам не понял. Возможно, дело было в похожем разрезе глаз, светлой коже, усыпанной то ли грязью, то ли мелкими веснушками, или в слишком красивом для этой глуши лице. Даже взгляд прояснился.       — Простите, — тихо выдохнул он, одергивая себя и заставляя смотреть собеседнику в глаза, а не разглядывать его. — Приветствую вас, сеньор. Я Минхо. Прибыл из Мадрида. Новый врач для Los Errados.       Феликс моргнул несколько раз, будто окончательно просыпаясь, затем шумно выдохнул через нос, и усталость на мгновение сменилась чем-то очень похожим на облегчение.       Он подхватил лампу с лавки и поднял выше, внимательнее освещая промокшего насквозь Минхо. Теплый желтый свет зацепился за мокрые пряди, прилипшие ко лбу, дрожащие от холода пальцы и потемневшую от дождя ткань.       — Dios mío… — пробормотал он с явным изумлением. Голос оказался неожиданно низким, слегка грубоватым, но сам испанский звучал мягко и чисто. — Мы ждали нового врача, но… не настолько молодого.       Последние слова он произнес осторожнее и невольно скользнул взглядом по чужой фигуре. Уголки его губ заметно дрогнули вниз, выдавая плохо скрытое сомнение или вовсе разочарование.       Минхо устало усмехнулся и повел плечом, пытаясь отлепить мокрую рубашку от спины, но ткань засела намертво, став второй кожей.       — Я тоже не ожидал встретить столь молодого лекаря. Простите, если оскорбил вас своими преждевременными выводами, — двусмысленно заметил он, тонко намекая на чужой взгляд. — И не только… — Минхо коротко махнул рукой перед собственным лицом, указывая на глаза.       Феликс нахмурился, явно не сразу понимая, к чему тот клонит. Несколько секунд между ними стояла только тишина и шум дождя за окнами, а потом на его лице мелькнуло понимание.       — Ох. Perdone, — он чуть качнул головой, придерживая лампу одной рукой. — Здесь это не редкость. Многие корейские католики бежали из страны во время гонений. Некоторых вывозили миссионеры, кто-то потом перебрался через Францию. Часть семей осела в Галисии. В Los Errados их, наверное, больше всего во всей округе. Я сам здесь родился. И родители тоже.       Минхо медленно кивнул, ощущая неожиданное облегчение. По крайней мере, здесь на него не будут смотреть так же, как смотрели студенты в первые месяцы его преподавания.       — Тогда мне повезло чуть больше, чем я думал.       — Возможно, — согласился Феликс, вздохнув с тихим, печальным звуком. — Хотя не уверен, что Los Errados вообще можно назвать везением. Вы скоро сами все поймете… и, возможно, сбежите. Ничего страшного. Почти все в итоге уходят.       — В такую погоду я бы не стал бежать даже под страхом смерти, — пробормотал Минхо, двумя пальцами оттягивая мокрый ворот пальто, натиравший шею. Ног в промокших ботинках он почти не чувствовал и уже мечтал снять наконец с себя тяжелую одежду и хоть немного согреться.       Феликс резко перевел взгляд на его пальто и поднял лампу выше, отчего тени под его глазами стали казаться еще глубже.       — Santo Dios, да вы же насквозь мокрый, — выдохнул он и тут же засуетился, отходя в сторону. Тонкие теплые пальцы легли Минхо между лопаток, подталкивая к лестнице. — Поднимайтесь наверх. Быстрее, пока не свалились с лихорадкой в первый же день. У нас здесь и без того хватает больных.       Минхо ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.       Дерево тихо поскрипывало под ногами. Свет масляной лампы скользил по деревянным стенам, побеленным краской, местами уже потрескавшейся и облупившейся от времени. На втором этаже оказалось теплее, чем внизу, и пахло лекарствами, воском и чем-то старым, прелым.       Минхо вдохнул глубже, улавливая слабый шлейф болезни и смерти.       Он еще не успел привыкнуть к нему по-настоящему. Во Франции лишь подрабатывал при университетском госпитале, где палаты вычищали до блеска, но даже там всегда оставался этот тяжелый металлический запах крови и человеческого отчаяния.       Для врача каждый потерянный пациент был доказательством того, что он не справился. Отец всегда говорил не принимать смерть слишком близко к сердцу, учиться договариваться с ней, как с нежеланным спутником. Но Минхо хотел ее победить. Даже понимая, насколько это по-мальчишески наивно.       — Мы не знали, что вы прибудете так скоро, — говорил Феликс, поднимаясь впереди по лестнице. — Письмо пришло недавно, поэтому дом для вас еще не подготовили. Но утром я распоряжусь. Пока поживете здесь.       Он толкнул одну из дверей. Та со скрипом распахнулась, впуская их в небольшую темную комнату с камином, где еще тлели темно-красные угли. Здесь смертью не пахло — только книгами, выстиранным бельем и свежей влагой из приоткрытого окна.       Внутри стояли узкая кровать, деревянный стол у стены, криво прибитая полка и шкаф, который грозился свалиться на хозяина в любую секунду.       — Простите, что так скромно, — почти виновато произнес Феликс, ставя лампу на стол. — Здесь раньше оставался мой отец, когда задерживался допоздна. Он тоже был врачом… умер несколько месяцев назад от остановки сердца. Но здесь чисто.       — Этого более чем достаточно, — заверил Минхо и поставил саквояж возле двери, чтобы вода с него не растекалась по полу. — Я уже благодарен, что вы меня приняли. Для меня Los Errados совершенно незнаком, так что от помощи не откажусь. Хотелось бы как можно скорее ознакомиться с историями болезней и записями пациентов.       Феликс коротко кивнул и запустил обе ладони в волосы, зачесывая назад спутанные светлые пряди. Только сейчас Минхо заметил, что те доставали почти до плеч.       — Все, что попросите. Только сначала отдохните, — он мягко улыбнулся, а потом сразу поджал губы, подавляя зевок. В тени он был похож на бледного, изнеможденного призрака. — Дорога из Мадрида была тяжелой?       — Дольше, чем я рассчитывал, — ответил Минхо и наконец стянул пальто. Оглядевшись, он не нашел, куда его можно аккуратно повесить, поэтому просто бросил на спинку стула, мысленно пообещав себе завтра разобраться с сушкой. — И мокрее.       — Вы уже сталкивались с тифом? Я имею в виду… с настоящими пациентами?       — Да, во Франции. Я закончил там университет и два года работал при госпитале во время учебы.       — Да вы что? — глаза парня буквально вспыхнули в свете лампы. Он машинально шагнул ближе, глядя на Минхо с искренним, почти детским восхищением. — Франция? Не шутите? Вы, должно быть, очень богаты. И все равно согласились приехать сюда?       Не смущаясь прямого взгляда, Минхо стянул через голову мокрую рубашку и наклонился над саквояжем, с облегчением обнаружив, что вещи внутри остались сухими. Достав мягкую вязаную кофту, он быстро натянул ее через голову, чувствуя, как ткань постепенно согревает кожу, и встряхнул влажные волосы.       — А было много желающих? — фыркнул он, перестав следить за учтивостью тона, хотя приличия все еще требовали держать дистанцию. — В университет, где я преподавал, пришел запрос. Слухи о нехватке врачей в Галисии добрались даже до Мадрида, но отправлять оказалось некого. Все отказывались. В итоге хотели привлечь студентов. Я просто воспользовался возможностью и убедил отца позволить мне поехать.       — А ваш отец… — Феликс внимательно посмотрел на него, будто хотел спросить что-то еще, но заметил, как Минхо едва заметно качнулся от усталости, и шлепнул себя ладонью по лбу. — Простите. Я заболтался, а вы ведь едва на ногах держитесь.       — Все в порядке.       — Нет, не говорите так медику. У вас глаза закрываются прямо во время разговора. Утром обсудим пациентов, работу и все остальное. А сейчас вам лучше поспать хотя бы несколько часов.       Минхо медленно кивнул.       — Благодарю.       Феликс задержался в дверях еще на мгновение, словно хотел что-то добавить, но передумал.       — Доброй ночи, доктор.       — Доброй ночи.       Дверь за ним мягко закрылась, и комната почти сразу погрузилась в тишину, нарушаемую лишь дождем за окном и редким потрескиванием углей в камине.       Постояв еще немного, чтобы унять подступившее от переутомления головокружение, Минхо осторожно сел на кровать и впервые за весь день позволил плечам расслабиться. Спина тут же болезненно заныла. Матрас оказался жестким, но теплым, и продрогшее тело постепенно начинало отходить.       Дождь ритмично стучал по стеклу, обещая холодное утро.       Комната сильно отличалась от всего, к чему Минхо привык в Мадриде или Франции, где жил в квартире друга отца. Здесь все было беднее, теснее, но не хуже. Просто по-другому.       Минхо не жалел. Он медленно провел ладонью по колючему покрывалу и поднял взгляд на темный потолок с выступающими балками.       Он приехал не за спокойной жизнью, а чтобы попытаться дать ее другим. Этому его сначала учил отец, потом профессора, а потом… Лукас. Его cher ami. Дорогой друг.       Лукас учился вместе с ним, поддерживал в самые тяжелые месяцы, спорил, заставлял смотреть на мир шире и верил в Минхо куда сильнее, чем тот верил в себя. Им не стоило становиться настолько близкими. Не стоило привыкать друг к другу, чтобы потом тосковать по одним только письмам и воспоминаниям. Но об этом Минхо тоже не жалел. Во Франции он многое понял о мире, о людях и, наконец, о самом себе.       Los Errados встретил его холодом, сыростью и молодым лекарем с усталыми глазами, который выглядел так, будто уже давно не знал отдыха. И все же где-то глубоко внутри впервые за долгое время появилось ощущение правильности. Словно именно сюда его и вела вся прежняя жизнь.

⸸━━✞━━⸸

      Проснулся Минхо рано от тупой боли в затекшей шее. Кое-как дотянувшись до часов на столе, он обнаружил, что стрелка уже на пяти утра. Для врача время вполне привычное, но тело все равно ломило так, будто он не отдыхал вовсе. Несколько минут просто лежал, избавляясь от вязкой сонливости, потом сел и устало провел ладонью по лицу.       Желудок болезненно сжался, издав приглушенный рычащий звук и напомнив, что он не ел со вчерашнего полудня. В дороге голод почти не чувствовался, а по приезде сил хватило только уснуть, едва голова коснулась жесткой подушки.       Сменив кофту на простую белую рубашку с широким воротом и приталенный жилет, он натянул брюки, достал из саквояжа легкие ботинки и подошел к окну, с облегчением понимая, что дождь наконец закончился.       Туман по-прежнему стелился между домами густыми волнами, скрывая грязную землю и узкие улицы. Серый камень и отсыревшее дерево сливались в сплошное бесцветное пятно, будто весь город медленно вымирал вместе с солнцем, так и не пробившимся сквозь тучи. И все же Los Errados жил: по улицам двигались редкие фигуры с корзинами и животиной, кто-то развешивал белье в саду, надеясь, что хотя бы ветер вытянет из ткани сырость. Вместо смеха и детских голосов доносились только кашель, скрип телег и грубая ругань.       Он умылся ледяной водой из таза, кое-как привел в порядок свои каштановые, вечно путающиеся волосы и уже заканчивал чистить зубы, когда в коридоре послышались шаги.       Сначала в дверь раздался короткий осторожный стук, потом скрипнули петли, и внутрь вошел Феликс с подносом в руках. При утреннем свете он выглядел еще более уставшим, чем ночью. Светлые волосы были кое-как собраны лентой, под глазами залегли глубокие тени, а рука, державшая кружку, едва заметно дрожала.       — Доброе утро, сеньор… — начал и тут же осекся, неловко замерев на пороге. — Dios santo. Я ведь даже не спросил вашей фамилии. Простите мою грубость.       Он прошел к столу и осторожно поставил поднос с теплым молоком, пышной булочкой, несколькими кусочками кровяной колбасы, сыра и парой вареных картошин. От еды шел уютный запах, заставляющий желудок Минхо сжаться еще сильнее.       — Ли. Можете обращаться ко мне так, — учтиво ответил он.       Феликс вдруг резко обернулся, едва не задев кружку локтем.       — Правда? No me lo creo… Ваши родители, выходит, из корейской знати? Надо же, — парень неожиданно оживился и даже улыбнулся шире, будто услышал что-то действительно хорошее. — Я в детстве любил историю. Господь… а я с вами так невежливо…       — Успокойтесь, сеньор, — поспешил остановить его Минхо, пока тот окончательно не смутился. Подойдя ближе, он сел на край кровати и спокойно посмотрел Феликсу в глаза. — Не стоит относиться ко мне как к знати. Тем более корейской. Эта фамилия, возможно, вообще не моя, просто единственное, что я помню. Отец дал мне свою испанскую, но ее я вам не назову. Боюсь, вы сляжете с помешательством.       Брови Феликса смешно дернулись вниз. По хмурому лицу и прикушенной губе было ясно, что вопросов у него появилось только больше, но он благоразумно сдержался.       Тишину нарушил урчащий желудок Минхо.       Тот сразу прижал ладонь к животу, сдыдливо прикрывая этот позор, но Феликс все равно заметил и, ахнув, подвинул поднос ближе.       — Вот, поешьте. Не богато, но свежее. Из дома принес, — тихо сказал он, а потом смущенно отвел взгляд. — И пожалуйста, не обращайтесь ко мне так формально. Это… неловко. Я просто Феликс. Мне всего двадцать два, и, думаю, вы старше, сеньор Ли.       — Верно, старше, — кивнул Минхо, беря булочку. Теплое мягкое тесто приятно согрело пальцы. — Благодарю за еду и комнату. Честно говоря, я ожидал худшего.       — Прекратите, — Феликс неловко махнул рукой и отошел к окну, давая возможность спокойно поесть. — Это mamá припасла, я только сходил за продуктами. Нам предстоит много тяжелых дней, так что лучше питаться нормально. Вы и сами знаете.       Минхо невольно задержал на нем взгляд.       — Вы здесь не живете?       — Нет. С матерью в нижней части города, ближе к реке, — лекарь махнул рукой куда-то за окно, хотя из-за тумана было невозможно что-то различить. — Но когда больных слишком много, остаюсь здесь.       — Сколько сейчас тифозных? — спросил Ли, откусывая кусочек колбасы.       Соленый мясной вкус раскрылся на языке так, что он не выдержал и едва слышно промычал от удовольствия. В приличном обществе за подобное его бы моментально выставили из-за стола, но здесь Минхо впервые за долгое время ощущал свободу от бесконечных правил, которые не давали дышать.       Для «своего» приличного общества он чужой. А для этого «простого» — подавно.       — В госпитале пятеро, но тиф только у троих, — ответил Феликс, снова глядя куда-то в окно. — Старик Бенито вчера слег с диареей. Жена выгнала его из дома, чтобы детей не заразил. У них и так трое умерли за прошлый год, — он ненадолго замолчал, устало потерев переносицу. — Еще Томас из приюта лежит с корью. Остальные предпочитают сидеть по домам и ждать, пока либо поправятся, либо умрут. Многие говорят, что разницы нет, где умирать. Но дома хотя бы рядом семья и бог.       Последнее слово он произнес тихо, почти тоскливо, невольно задержав взгляд на церкви за соседним холмом. Ладонь машинально скользнула к груди, пальцы сжали крест под тканью, а губы беззвучно шевельнулись в короткой молитве.       Минхо не стал мешать. Сам он давно уже не умел искать в вере утешение. Люди умирали независимо от того, сколько свечей за них ставили. Но Феликс, судя по всему, держался именно за это. Иначе давно бы сломался.       — Сколько длится эпидемия? В письме говорилось о полутора годах, — спросил Ли, когда тот наконец расслабил плечи и сел на хлипкий подоконник, пряча руки в рукавах короткой шерстяной куртки.       Феликс криво усмехнулся.       — Почти три. Сначала было несколько случаев, потом почти год хоронили каждый день, — голос заметно сел. — Сейчас стало спокойнее, но если людей не лечить, все вспыхнет снова. Я стараюсь как могу, только сил уже почти не остается.       — Господи… Вы все это время справлялись один?       Феликс пожал плечами так, будто ответ был очевиден.       — Кто-то же должен был.       Минхо кивнул и разломил булку, положив внутрь сыр.       — У вас есть инструменты? Спирт? Опий? Хватает лекарств?       — Инструменты есть. Опий и морфий без врача больше не выдают. Травы здесь сами собирают, иглы приходится точить вручную, а лекарства… — лекарь на секунду замялся, внимательно посмотрев на Минхо, словно решая, насколько ему можно доверять. — Кое-что удается достать через местного аптекаря тайком. Иногда помогают люди.       — А хинин?       — Закончился три недели назад.       Минхо прикрыл глаза.       — Понятно.       Некоторое время они молчали. Минхо ел завтрак, уже понимая, что это, вероятно, будет его единственная нормальная еда до самой ночи, а Феликс сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на город пустым усталым взглядом.       Когда-то эти улицы были для него домом, безопасностью и счастьем. Теперь здесь хозяйничали болезнь и смерть. Даже бог давно отвернулся от Los Errados.       Остался только Феликс. И теперь — Минхо.

⸸━━✞━━⸸

      Весь день прошел в изнуряющей работе. Можно было не загонять себя так сразу, но Минхо придерживался правил, которым его учили в университете и госпиталях. К вечеру он уже с трудом помнил, ел ли что-то кроме утренней булки с колбасой, хотя вроде бы Феликс несколько раз незаметно подсовывал ему то кружку молока, то кусок хлеба.       Минхо осматривал пациентов в палатах на первом этаже, с одобрением отмечая работу молодого лекаря. Даже в этом бедном месте и без какой либо помощи Феликс умудрялся держать больных в относительном порядке. Но тифозные были совсем плохи: багровые одутловатые лица, сыпь, жар под сорок, сухие коричневые языки. Минхо менял компрессы, записывал симптомы в журнал и уже понимал, какие ничтожные у них шансы.       Потом разбирал лекарства, проверял инструменты и составлял списки того, что необходимо достать любой ценой. Феликс почти не отходил от него, показывая, где что лежит, рассказывая о больных и иногда просто молча подавая нужные вещи. С ним работа была легче.       К вечеру голова начинала болеть от запаха крови, спина ныла, а веки наливались тяжелым свинцом.       Через несколько дней Минхо уже казалось, что он живет здесь не первую неделю. Дни смешались в один бесконечный серый поток.       Он просыпался еще затемно, иногда прямо за столом с пером в руке, наскоро приводил себя в порядок и снова принимался за работу. Между осмотрами пытался хоть как-то организовать этот хаос: требовал кипятить воду, проветривать комнаты, выносить грязные тряпки и изолировать больных друг от друга.       Местные женщины спорили с ним почти ежедневно.       — Вы хотите приблизить его смерть, доктор?! — возмущалась жена старика Бенито, когда Минхо в очередной раз распахнул окно. — От холода он помрет!       — От вони и грязи помрет быстрее, — устало бросил Минхо, даже не оборачиваясь. — Сеньора Альба, это диарея, а не чума. Ваш муж уже идет на поправку. Через пару дней вернется домой.       Женщина недовольно поджала губы.       — Вы, мадридские сеньоры, о простых людях никогда не думаете. Вам все равно, если здесь все вымрут.       Слухи о новом враче быстро расползлись по Los Errados. Кто-то наконец увидел в этом надежду, другие же смотрели на Минхо с подозрением: чужак из столицы знатного происхождения с первых дней стал менять уклад, по которому город жил десятилетиями.       — Откройте второе окно, — ответил Ли, убирая в шкаф чистые бинты, которые привез с собой.       Иногда ему казалось, что он спорит не с людьми, а с упертым стадом.       Феликс поначалу наблюдал за его работой с настороженностью. Особенно, когда Минхо без колебаний выбросил половину старых повязок и приказал кипятить инструменты после каждого пациента, но быстро привык. Он и сам понимал важность чистоты, просто в одиночку на все не хватало ни времени, ни сил.       В один из пасмурных дней они вместе протирали пыльные колбы и столы спиртовым раствором в общем кабинете. Тогда Минхо впервые заметил странности, которые раньше списывал на усталость: инструменты иногда оказывались не там, где он их оставлял, выстиранное белье само появлялось в шкафах, а приготовленная еда исчезала без его ведома.       Феликс каждый раз уверял, что ни при чем, но при этом странно отводил взгляд и заметно напрягался.       Правды он пока не добился.       И все сильнее раздражался от того, как часто в этом городе говорили о духах и мертвецах. Даже сеньора Альба, с которой они со временем поладили, шепотом просила разрешения принести икону.       — Перекись водорода? — тихо спросил Минхо, сдувая пыль со старой книги.       Младший поднял на него непонимающий взгляд.       — Ваши волосы. Они светлые.       — А… вы об этом, — щеки Феликса почему-то тут же порозовели, и он поспешно отвернулся к шкафу, снова начиная протирать уже чистую полку. — Да. Мне однажды сказали, что так будет лучше. Вот я и решился.       Его голос внезапно стал мягким, почти робким. Минхо дернул уголком губ. Наверняка какая-нибудь сеньора вскружила парню голову.       — Слышу в вашем голосе настоящее обожание, — поддел он, позволяя шутке сорваться с губ. Рядом с Феликсом напряжение постепенно отпускало, и Ли все реже ловил себя на необходимости следить за каждым словом. — Первая любовь?       Лекарь мгновенно выпрямился и смял пальцами подол старой рубашки. Взгляд судорожно заметался по комнате так нервно, что у Минхо тут же пропало всякое желание шутить. Он заметил на лице младшего промелькнувший испуг, будто его поймали на преступлении.       — Феликс, я не серьезно, — Ли сразу отложил тряпку. — Простите. Я не хотел…       Иногда он забывал, что уже не во Франции среди компаньонов, рядом с которыми можно было не следить за границами.       Феликс вздрогнул, словно очнувшись, и натянул тонкую виноватую улыбку.       — Не беспокойтесь, сеньор. Я просто задумался, — он заправил за ухо выбившуюся из ленты прядь. — Это не любовь. В медицине для нее нет места.       Ах, вот она причина.       Минхо облегченно выдохнул и подошел ближе, опершись бедром о край стола.       — Когда-то я тоже так думал, — признался он, скрестив руки на груди. — Но любовь редко подчиняется правилам или приличиям. Верьте своему сердцу, а не чужим взглядам.       Ответа не последовало, но Минхо его и не ждал. Он сам не понял, почему решил этим поделиться. Слова те были не его — Лукаса. Именно они однажды дали повод задуматься о вещах, которые пугали больше всего.       Он первым вернулся к работе, заканчивая уборку. Вместе с Феликсом они вынесли на улицу грязные тряпки, собравшись позже их выстирать. Если, конечно, те снова не окажутся чистыми сами по себе, как уже случалось несколько раз.       Минхо по-прежнему не верил в мистику. Просто другого объяснения не нашел.       К тому времени он уже больше недели работал почти без отдыха. Усталость обрушивалась тяжелыми валунами едва не роняя на землю, но он не сдавался. Не имел права. Ходил по домам даже ночью, если узнавал о новом заболевшем.       Иногда двери захлопывались прямо перед его лицом.       — Нам не нужен врач, — бросил ему однажды старик, прижимая к груди деревянный крест. — Если Господь решил забрать моего сына, значит такова его воля.       Минхо стиснул зубы и с трудом сдержался, чтобы не вломиться, наплевав на запрет. Отец предупреждал, что так будет, однако он все равно верил, что люди будут рады шансу.       — А если Господь послал врача, чтобы спасти вашего сына? — холодно парировал он.       В глазах старика что-то мелькнуло, он долго молчал, ворчал, но все же впустил его в дом.       Так обнаружился еще один заболевший тифом, но забрать мужчину в госпиталь оказалось невозможно — семья наотрез отказалась отпускать его, позволив Минхо лишь оставить лекарства и осмотреть больного. Хорошо хоть Феликс успел договориться с аптекарем и достал почти все необходимое по новому списку. С появлением врача из Мадрида это стало куда проще.       И с каждым днем подобных случаев становилось все больше.       Кто-то шептался о проклятии, ведьмах и гневе Господа. Несколько раз Минхо слышал упоминания Santa Compaña, произнесенное шепотом, будто люди боялись произносить это вслух.       Он ничего не понимал и предпочитал не спрашивать. Еще одно суеверие, не более.       — Они скорее поверят в призраков, чем в грязную воду, — раздраженно выдохнул Минхо однажды вечером, возвращаясь после обхода.       Феликс, шедший рядом с фонарем в руке, только смиренно пожал плечами. Как раз он верил во все, о чем тайком роптали местные, но благо разделял работу и не навязывал свои взгляды.       — Галисия живет именно так, сеньор доктор. Qué le vamos a hacer, — тот поежился от холодного ветра, который впервые за несколько дней сумел хоть немного разогнать туман. — Люди благодарят бога за хорошее и винят духов за плохое. Господину вроде вас это трудно понять.       — Не называйте меня так, Феликс, — Минхо придержал перед ним дверь, пропуская внутрь госпиталя. — Я слышу, как вы говорите с горожанами, и чувствую себя неловко. Хотя бы между собой можем оставить эти формальности. Перейти на «ты», если вы не против.       Феликс удивленно поднял брови, услышав внезапную просьбу. За время совместной работы они привыкли друг к другу, но все равно держали дистанцию, соблюдая строгие социальные нормы. Хотя болтливость младшего иногда про них забывала.       Минхо снял пальто, принял у него лампу и поставил ее на лавку в прихожей.       — Пока мы будем обмениваться любезностями перед пациентами, те успеют умереть. Для тебя, если позволите, я просто Минхо.       Остановившись возле лестницы, Феликс несколько секунд молча смотрел на него, а потом вдруг шумно выдохнул, будто сбросил тяжелый груз с плеч.       — Gracias a Dios. Я уже думал, у меня язык отсохнет от этих «сеньоров» и «докторов». Никогда не любил говорить так вывернуто.       — Заметно, — усмехнулся Ли, поднимаясь рядом и слегка задев его плечом.       — Я вообще предпочитаю по-простому. Ты не представляешь, как трудно было перед тобой важничать.       Из груди старшего вырвался хрипловатый смешок.       — Тогда договорились.       Он аккуратно хлопнул лекаря по плечу и ушел к себе. Пока дом для него еще не подготовили, младший тоже оставался ночевать в госпитале, хотя Минхо не раз говорил, что справится и один. Но Феликс упрямо продолжал таскать сюда еду и самого себя, говоря, что он даже рад компании.       После того разговора общаться действительно стало легче.       По вечерам Феликс приносил ужин из дома — горячий, приготовленный его матерью, с которой Ли даже познакомился и лично поблагодарил. Сам он несколько раз пытался выбраться на рынок, но либо не успевал, либо возвращался слишком поздно.       — Не забывай есть, прошу тебя, — хмуро говорил Феликс, ставя на стол очередной завернутый в ткань сверток.       — Gracias, — каждый раз кивал тот, не отрываясь от записей, которые вел с первого дня. Потом пригодится или Феликсу, или следующему врачу. Он же здесь не навсегда.       — Я сам закончу обход. Поспи хоть немного.       — Эй, Феликс! — окликнул его Минхо, когда тот уже закрывал дверь, но сразу остановился и вопросительно дернул подбородком. — Я должен платить за еду. Сколько?       — Тебе бы поменьше говорить ерунду. Не думал, что во Франции учат дураков.       И дверь захлопнулась, оставив Минхо сидеть с приоткрытым ртом и тусклым пламенем свечи. Через секунду на губах появилась улыбка. К этой простой, чуть грубоватой манере общения он начинал привыкать. И, к собственному удивлению, она ему нравилась.       Но Феликс давал еду не всегда. Иногда Минхо готовил сам из продуктов, которые тот приносил. Выходило неидеально, потому что кухня в госпитале была тесной и неудобной, но вкус еды это не портило. Пациенты хвалили, пусть и съедали всего по паре ложек от бессилия.       — Во Франции правда учат вскрывать тела прямо в учебных залах? — как-то спросил Феликс, когда Ли разделывал курицу.       Нож чуть не выпал из рук, зависнув над деревянной доской в опасной близости от пальцев.       — Очень своевременный вопрос, — сухо хмыкнул он. — Да, правда.       — Madre de Dios…       — Тебе не приходилось?       — Хвала Господу, нет.       Минхо коротко усмехнулся и вернулся к мясу, теперь уже осторожнее отделяя кости.       — Это помогает понять болезнь. Иногда она прячется глубже, чем думается и лечится только изнутри. Хотя с тифом подобное бесполезно. Тебе разве не рассказывали об этом во время обучения?       Феликс долго молчал, медленно нарезая морковь на старом облупившемся столе.       — У меня нет образования, — произнес он наконец. — Отец просто учил меня сам. А потом умер и оставил госпиталь мне.       Минхо перевел на него взгляд.       — Ты хорошо справлялся. Тебе нужно в университет, чтобы стать врачом по-настоящему. Я преподавал в Мадриде, могу замолвить слово.       — Да что вы, сеньор Ли, — фыркнул младший, резко вернувшись к официальному тону. Он всегда так делал, если вспоминал, кто именно находится рядом с ним. — Мое место здесь. Кому я нужен в столице?       — Именно поэтому тебе и нужно учиться. Чтобы потом вернуться и помочь этим людям.       — С тифом бы сперва справиться. Хорошо, что ты вообще появился в Los Errados.       Постепенно через Феликса Минхо узнавал и сам город.       Про старосту Los Errados — молчаливого, жесткого человека, почти переставшего выходить из дома после смерти жены. Про его сына Сынмина, молодого аптекаря с образованием, который вернулся из Сантьяго незадолго до эпидемии и теперь спорил с половиной города не хуже самого Минхо.       — Он умный, но характер отвратительный, — говорил Феликс. — Вы точно поладите. Нам как раз скоро в аптеку идти надо. Tan bueno es Pedro como su compañero.       — Хорошего ты обо мне мнения.       — Просто правду говорю. Ты иногда бываешь резким, но людям это даже полезно.       Еще Феликс рассказал про семью Хван — местных богачей и почти единственное подобие высшего общества в Los Errados. Поговаривали, что глава семьи связан с карлистами, но доказательств никто не видел. Хваны владели лесами, мельницей и большей частью окрестных земель, где до эпидемии работали горожане. Теперь работников почти не осталось, и дела шли все хуже.       Именно поэтому семья продолжала финансировать госпиталь.       — Без них город бы давно вымер, — признался лекарь, помогая менять повязки одному из пациентов. — Сеньор Хван дает деньги, лекарства, иногда еду. А его сын… Хенджин сам все привозит, несмотря на заразу.       Феликс запнулся и отвел взгляд, промывая руки спиртом. После наставлений Минхо это уже вошло у него в привычку, хотя раньше он часто пренебрегал собственной безопасностью просто потому, что не оставалось сил думать о себе.       — Я говорил ему не приезжать, но…       — Верит, что болезнь его не коснется?       Тот хмыкнул и покачал головой.       — Верит, что я смогу его спасти.       Почему-то эти слова тронули Минхо до глубины души.       Тем же вечером, уже на кухне за остывающим чаем, разговор впервые зашел о слишком личном.       — Твой отец тоже врач? — осторожно спросил Феликс. Видно было, что этот вопрос давно вертелся у него в голове, но он не знал, как подступиться.       Сделав глоток, Минхо откинулся на скрипучую спинку стула и посмотрел ему прямо в глаза, устало вытягивая ноги.       — Да. Но он мне не кровный отец.       Младший прикусил губу, видимо жалея, что полез не в свое дело, однако Минхо продолжил сам:       — Я почти ничего не помню из детства. Меня нашли на улице с лихорадкой и переломом ноги. Какая-то сеньора приказала отвезти меня к врачу, который лечил ее семью. Мануэль Торрес, ты явно слышал. Он забрал меня к себе и дал все, что у меня есть сейчас.       — Не может быть… — Феликс даже подался вперед. — Доктор Мануэль Торрес? Отец рассказывал про него, встречал его в Мадриде. Это же лучший врач во всей Испании, про него книги пишут, — слова посыпались быстро, без пауз. — Так ты Минхо Торрес? Es increíble. Значит, человек он тоже хороший.       Покрутив на столе кружку за ручку, Минхо молча смотрел, как в темной чайной жиже дрожит отражение лампы.       Об отце он в последнее время вспоминал все чаще, но написать так и не находил времени. Да и не ждал ответа. Тот наверняка все еще зол из-за его отъезда, хотя должен понимать — сам ведь воспитал его именно таким.       — Да, — выдохнул он, вставая из-за стола. — Очень хороший.       О церкви Минхо как-то спросил сам, потому что все чаще слышал ропот горожан. Даже ему, человеку не особенно верующему, непривычно было жить без утреннего звона и редких служб. Он же тоже иногда ходил в церковь, чтобы хоть ненадолго сбросить с плеч тяжесть чужой боли. Хотя в глубине души давно сомневался, что бог вообще слышит таких, как он.       Через неделю Феликс наконец сообщил, что дом почти готов.       — Крыша текла, пол пришлось менять, — объяснял он, натачивая иглы. — Но я договорился с твоим будущим соседом. Он уже заканчивает. Правда, дом раньше принадлежал церковному сторожу и стоит рядом с кладбищем…       — Не продолжай. Я все еще не верю в ваши легенды, — устало перебил Минхо. — Сколько я должен заплатить?       Услышав вопрос, лекарь посмотрел на него так, будто старший его лично оскорбил. Причем грубее, чем пьяницы в таверне.       — Большая плата уже то, что ты здесь.       Минхо недовольно нахмурился. Он расстегнул жилет и осторожно стянул испачканную травяным настоем рубашку.       — Я просто делаю то, что должен, — он выдохнул и понизил голос, говоря почти шепотом. — К сожалению, этого недостаточно. Temo no poder con esto. Больных слишком много.       — Минхо, — Феликс впервые произнес его имя так строго и одновременно естественно. — Люди начали приходить в госпиталь только потому, что увидели, как ты ходишь по домам даже ночью. Ты даешь им надежду после всего, что здесь случилось. Хватит уже ругать себя за то, что не можешь победить смерть в одиночку.       Несколько секунд Минхо молчал, а потом тихо рассмеялся.       — Ты говоришь, как мой отец.       — Мой отец говорил мне то же самое.

⸸━━✞━━⸸

      К концу второй недели своего пребывания в городе, Минхо уже начал всерьез думать, что медленно сходит с ума. И дело было даже не в количестве работы, больных и бессонных ночей — к этому он привык, научившись не замечать усталость. Но все остальное…       Плевать на чистое белье, перестановку вещей и пропавшую еду, хотя последнее все же настораживало, потому что после нее неизменно оставались пустые вымытые миски, аккуратно поставленные сушиться. Это он еще мог списать либо на собственный недосып, либо на Феликса, который просто не хотел признаваться в своей заботе. Но когда в госпитале начали появляться новые больные и старые пустующие комнаты пришлось спешно очищать от пыли и просить местных мужиков сколачивать дополнительные койки, странности стали слишком заметными.       Некоторые пациенты оказывались уже перевязанными еще до того, как Минхо просыпался и шел на обход. Язвы были обработаны лекарствами из закрытой комнаты, окна распахнуты для проветривания, а гнойные участки кожи очищены. Работа выполнялась старательно, но неловко и криво, что точно нельзя было списать на Феликса. Минхо уже хорошо изучил его работу. Тот перевязывал быстро, уверенно и почти идеально, а здесь бинты сползали набок, затянуты слабо, вынуждая все переделывать. К тому же, Феликс теперь иногда уходил ночевать домой к матери и возвращался уже после пробуждения старшего.       Хуже всего было то, что никто ничего не объяснял. На вопросы больные молчали, Феликс делал вид, будто вообще не понимает, о чем речь, а один старик и вовсе перекрестился, пробормотав что-то про «добрую душу».       Минхо тогда едва не выругался вслух и просто ушел к себе, несколько минут простояв у окна с руками в карманах и пытаясь надышаться влажным воздухом после дождя. Верить в местную чушь про призраков, святых или нечисть, таскающую бинты по ночам, он не собирался.       Поэтому на третий день этих странностей решил наконец поймать загадочного помощника за руку.       Получилось почти случайно и среди бела дня. Минхо возвращался из дальней комнаты с ворохом тяжелых штор, с которых во все стороны летела пыль, забивая нос и вызывая непрекращающееся чихание. Сбросив искусанный молью хлам прямо посреди коридора, он стряхнул пыль с волос и рукавов и направился в кладовку за спиртовым раствором для обработки ран, который быстро заканчивался.       Но возле двери шаг сам собой замедлился.       Феликс ушел на рынок, а сам врач прекрасно помнил, как утром ее запирал. Теперь дверь стояла чуть приоткрытой, а изнутри доносилось тихое копошение, будто кто-то рылся в шкафах.       По спине сразу пробежали мурашки. Плечи машинально напряглись, дыхание стало тише. В голове мелькнула мысль о воре, который пробрался сюда за лекарствами для кого-то из домашних. На такое у местных ума хватало.       Он осторожно подошел ближе, стараясь не наступать на скрипучие половицы, но у самой двери запоздало понял, что под рукой нет ничего, чем можно было бы защититься. Впрочем, а толку? В драках он никогда не участвовал и вряд ли смог бы удержать взрослого мужчину. Оставалось надеяться только на разговор.       Медленно выдохнув, Минхо заглянул внутрь. Но там оказался вовсе не взрослый вор.       Спиной к нему на корточках у нижнего шкафа сидел мальчишка — худой, сутулый, в слишком большой серой рубахе, скрывавшей острые лопатки. Растрепанные вороньи волосы торчали в разные стороны настоящим птичьим гнездом и падали на лицо, пока тот хмуро разглядывал этикетки на склянках, будто умел читать.       Внутренне хмыкнув, Минхо ощутил облегчение от того, что все-таки не сошел с ума.       Он бесшумно приоткрыл дверь шире, шагнул вперед и резко схватил мальчишку за запястье, дернув наверх. Тело оказалось таким легким, что он без труда поставил его на ноги и развернул к себе, продолжая удерживать руку, чтобы тот не вырвался.       Большие вытянутые глаза с лисьим разрезом расширились от ужаса. Худое бледное лицо побелело еще сильнее, а сам мальчишка беспорядочно замотал головой, не издав при этом ни звука.       — Virgen Santa, стой спокойно, а не то руку себе вывернешь, — нахмурился Минхо, чувствуя, как под пальцами дергается слишком тонкое запястье. — Я тебе не наврежу. Слышишь? Я доктор. У тебя что-то болит? Я могу по-       Договорить он не успел, потому что мальчишка вдруг задергался с такой яростью, словно его собирались выпороть. Извивался, царапался, пытался вырваться, но быстро понял, что против взрослого мужчины с крепкой комплекцией это бесполезно. Тогда резко нагнулся и со всей силы впился зубами Минхо в запястье.       — Вот же… mierda, — прошипел врач раньше, чем успел сдержать неприличное ругательство. — Прекрати кусаться, — выплюнул сквозь зубы, но хватку не ослабил.       Мальчишка его будто вовсе не слышал. Выпустив чужую кожу из зубов, он тут же попытался укусить снова, но теперь Минхо успел перехватить его запястье и вывернул так, чтобы прижать руку к спине.       Терпение закончилось окончательно.       Минхо просто потащил его по коридору в кабинет, собираясь сначала обработать собственную руку спиртом, а уже потом выяснять, чей это дикий ребенок и что он вообще делает в госпитале.       Резко распахнув дверь, он сразу бросил короткий взгляд на Феликса, который успел когда-то вернуться и уже разбирал на столе сушеные травы. Услышав шум, тот сразу вскинул голову и мгновенно побледнел. Глаза заметались между ними, рот приоткрылся, а на лице отразился тихий страх, смешанный с обреченностью.       — Господи… Святая Дева Мария, — почти прошептал лекарь, вцепившись пальцами в край стола. — Минхо, ты… О нет.       Именно в этот момент мальчишка с силой наступил пяткой старшему на ботинок и вырвался.       Минхо не успел даже моргнуть, как тот уже метнулся через кабинет и спрятался за спиной Феликса, вцепившись худыми руками ему в плечи. Из-за чужой спины выглядывали только растрепанная макушка и настороженные, испуганные глаза.       Феликс медленно прикрыл лицо ладонью, боясь даже смотреть на коллегу и видеть ледяное раздражение в его глазах.       — Боже, Чонин… — выдохнул он, не глядя на ребенка. — Я же тебя просил.       — Ты его знаешь? — бросил Ли, захлопывая дверь и сразу направляясь к шкафу с медикаментами. — Чем болеет этот дикий сопляк? Он меня укусил.       В доказательство он повернул руку, показывая след, а затем достал чистую ткань и спирт и быстро обработал след от укуса. Кожа уже покраснела, на запястье остались глубокие вмятины от зубов. Минхо прекрасно понимал, что спирт не спасет от серьезной заразы, если та есть, но университет приучил хотя бы не пренебрегать мерами предосторожности. Движения были чисто механическими, а голова холодной.       Хотя этот ребенок все равно сумел его взбудоражить.       — Но вы меня схватили, сеньор медико! — вдруг выпалил мальчишка, впервые подав голос. Тоненький, но к удивлению мелодичный.       — Ты воровал лекарства, — сухо отозвался врач, затягивая зубами бинт на запястье. — И пытался сбежать.       Закончив, он подошел ближе, но все равно оставил между ними безопасную дистанцию. Раз на Феликса не бросается, значит, пусть там и остается.       — Я ничего не крал, — тут же запротестовал тот, уже смелее выглядывая из-за чужого плеча. — Просто испугался. Вы страшный.       Брови Минхо медленно поползли вверх. Он едва не поперхнулся воздухом, когда скрестил руки на груди и поджал губы.       — Я? Страшный? — переспросил он уже без прежнего раздражения, скорее с искренним изумлением. — Ты вломился в госпиталь, укусил врача и еще смеешь меня оскорблять? Кто тебя воспитывал?       Мальчишка сразу потупился, медленно опустил руки, а потом сам покорно шагнул вперед с опущенной головой, будто заранее принимал любое наказание.       — Lo siento, что напугал вас, сеньор, — тихо пробормотал он, неожиданно вежливо для беспризорника. — Вы хороший доктор… просто жуткий. Я боялся вам показаться, — он поднял свои блестящие, но упрямые глаза без единой слезы. — Меня зовут Чонин. Я тут иногда… к Феликсу прихожу.       После этих слов в кабинете зазвенела тишина, которую не нарушил даже дождь за окном.       Резкий запах спирта внезапно начал душить. Минхо медленно перевел взгляд на мальчишку, отмечая болезненную худобу, острые колени под длинной рубахой, тонкие запястья и слишком бледную кожу.       Потом посмотрел на Феликса. Он, конечно, догадывался, что лекарь что-то скрывает, но… ребенка? Немыслимо.       — Будь добр объяснить, кто этот Чонин и почему он шляется по госпиталю во время эпидемии, — сдержанно попросил Ли, сталкиваясь глазами с Феликсом.       Тот уже успел немного расслабиться, но, услышав этот жесткий тон, мгновенно выпрямил спину.       — Он живет в приюте. Dios mío, я правда пытался его выгнать. Это бесполезно. Но Чонин помогает и до сегодняшнего дня проблем не доставлял.       — И сегодня не доставлял, — буркнул мальчишка, выпятив нижнюю губу.       — Сколько тебе лет? — Минхо обратился уже к нему и потер переносицу.       — Тринадцать, — без колебаний ответил Чонин и расправил плечи, будто хотел казаться старше.       — Тогда ты достаточно взрослый, чтобы понимать, насколько опасен тиф. Ты можешь заразиться.       — Но мне все равно умирать когда-нибудь скоро, — Чонин спокойно пожал плечами. — Зато я могу успеть сделать что-то хорошее и помочь Феликсу.       На губах лекаря мелькнула короткая, почти незаметная нежная улыбка.       — Для этого не обязательно искать смерть самому, — не унимался Минхо, чувствуя, как внутри поднимается уже порядком надоевшее раздражение на эту местную обреченность.       Кажется, чем-то это справедливое замечание оскорбило мальчишку, и он тут же вскинул голову.       — Феликс хороший. Он дает мне еду, — горячо выпалил он и даже ткнул Минхо пальцем в локоть. — Но сказал не показываться важному господину доктору из Мадрида.       Ли медленно повернулся к Феликсу.       Тот виновато отвел взгляд и нервно зацепил пальцем прядь волос за ухом.       — В первые дни ты выглядел слишком строгим, — признался он. — Я решил, что ты запретишь ему сюда приходить.       — Потому что так и есть.       — Он все равно приходит, — безнадежно вздохнул лекарь, вяло потерев лицо ладонью. — Я знал, что Чонин здесь, но поймать его не мог. А если бы рассказал тебе, ты начал бы запирать двери. И что тогда? Он бы ночевал под ними, а на улице сырость и холод. Заболеет же.       — Феликс, это не… — попытался перебить Минхо, собираясь снова объяснить, что ребенку опасно не только ночевать на улице, но и болтаться по госпиталю, полному заразных больных, однако тот не дал ему закончить.       — Чонин помогает. Сам стирает белье, таскает воду, выносит мусор… а взамен берет еду. Без него мы бы уставали еще больше.       — Конечно. Зато без него бинты оставались бы на месте, — мрачно заметил Минхо. — Видел, сколько пропало?       Чонин тут же сжался, втянув голову в плечи.       — Я не для себя, — буркнул он и все-таки поднял взгляд, глядя прямо врачу в глаза.       Для мальчишки из приюта такая прямота рядом с уважаемым сеньором уже казалась дерзостью, но Минхо понял — это не наглость, а честность.       Помедлив и убедившись, что его пока не собираются выгонять, Чонин продолжил:       — В приюте дети часто колени разбивают о камни. Я перевязываю.       Это прозвучало так искренне и по-взрослому, что Минхо невольно прижал язык к нёбу. Бедные дети взрослели рано, но обычно едва могли позаботиться о себе. А этот таскал бинты для других. Цепляло до душевной боли.       Раздражение медленно схлынуло, оставив после себя только смиренную усталость. Он посмотрел на тонкие запястья, босые ноги, огромные рукава рубахи и тяжело выдохнул, стараясь задавить подступившую жалость, которой в медицине, как его учили, места не было.       — Иди сюда, — позвал Ли, кивнув на стул рядом с Феликсом.       Чонин подозрительно прищурился.       — Вы меня не побьете?       — Если еще раз укусишь - возможно выпорю.       Феликс тихо фыркнул в кулак, пряча улыбку. Уж он-то понимал, насколько пустой была эта угроза. Его коллега не так воспитан.       Мальчишка осторожно подошел и сразу замер, когда теплые ладони легли ему на плечи. Старший не сжимал, только чуть развернул его к свету и мягко усадил на стул, после чего сразу убрал руки в карманы. Чонин машинально поежился, будто вместе с прикосновением исчезло и секундное тепло.       Ничего не объясняя, Минхо вышел из кабинета. Через пару минут он вернулся с подносом, на котором стояли кружка молока, хлеб и оставшееся со вчерашнего ужина запеченное мясо.       В кабинете все это время стояла почти неподвижная тишина.       — Вот поешь, — он пододвинул поднос к младшему и сразу отошел.       Едва Чонин уловил запах давно остывшей еды, как тут же схватил хлеб и жадно вцепился зубами в мясо, будто боялся, что у него отнимут. Молоко потекло по подбородку и закапало на рубаху, но он только торопливо вытирал рот рукавом.       Минхо заставил себя проглотить новую волну жалости и молча встал рядом с Феликсом, который тут же вскочил, освобождая ему место.       — Gracias, сеньор, — пробубнил Чонин с набитым ртом.       — К больным больше не подходишь, — спустя пару минут спокойно сказал врач, дождавшись, пока тот хоть немного прожует. — Чтобы я тебя возле палат даже не видел. Это не обсуждается.       Мальчишка сразу надулся, отвлекаясь от еды.       — Тогда чем мне заниматься? Я хочу приходить.       — Будешь кипятить воду, мыть полы, помогать Феликсу с лекарствами. За это получишь еду и бинты, если опять понадобятся.       Решение Минхо принял еще на кухне. Всех голодных не спасешь, это он понимал слишком хорошо, но лишние руки госпиталю сейчас были нужны. Тем более Чонин уже умудрялся здесь работать так, что его почти никто не замечал. Причем, хорошо работать.       Немного подумав, мальчишка неохотно кивнул и притих, исподтишка разглядывая молодого врача из Мадрида уже без прежнего страха. Минхо тем временем вернулся к бумагам, тихо бормоча что-то себе под нос и время от времени передавая листы Феликсу.       Запихнув в рот последний кусок хлеба, Чонин вдруг спросил:       — А правда, что во Франции был случай, когда мертвеца уже собрались хоронить, а он ожил?       Сжав переносицу, Феликс тихо простонал:       — Dios te ampare…       Дернув бровью, Минхо усмехнулся, опуская кончик пера в чернильницу.       — Не ожил. Это была мнимая смерть. Иногда сердце перестает биться, а потом запускается снова.       Глаза парнишки стали огромными.       — И вы не боитесь?       — Мертвых или мнимой смерти?       — Мертвых, — шепотом уточнил Чонин, наклоняясь ближе, и быстро покосился через плечо, словно опасался, что кто-то рядом подслушивает.       — Нет, — привыкший к подобному поведению местных, старший лишь глубоко вдохнул. — Мертвые обычно безобиднее живых.       Сначала Чонин замер, а потом неожиданно прыснул со смеху.       — Это если они не захотят тебя обидеть, Минхо.       Услышав эту дерзкую фамильярность, Ли на секунду окаменел. Рука с пером застыла над бумагой, и капля чернил медленно расползлась кляксой по краю страницы.       Цокнув языком, он промокнул пятно тряпкой и решил, что не имеет ничего против нового обращения. Во всяком случае, лучше уж «Минхо», чем «страшный доктор из Мадрида».

⸸━━✞━━⸸

      Нахождение Чонина в госпитале быстро стало чем-то привычным. Он больше не прятался и совершенно спокойно заходил через главную дверь, первым делом здороваясь с Минхо, а потом уже заглядывая в щели палат, проверяя больных. Обещание не приближаться к тифозным он выполнял, хотя всю неделю продолжал ежедневно ворчать и не понимать, почему ему нельзя помогать «по-настоящему».       — Что делать? — спрашивал он каждое утро, просовывая в кабинет свою вечно растрепанную голову.       — Сначала поешь, — неизменно отвечал Минхо, прежде чем вручить ему очередное поручение.       Теперь, когда мальчишка перестал бояться быть пойманным и знал, чем может быть полезен, толку от него стало куда больше. У старших хотя бы появлялось время нормально пообедать, а иногда даже выпить чаю, если день выдавался не слишком тяжелым.       От еды Чонин никогда не отказывался. К несчастью, рот его тоже не закрывался даже с кашей внутри. Болтливостью он мало уступал Феликсу, и Минхо довольно быстро понял, почему эти двое так странно сошлись. Даже редких разговоров наедине хватило, чтобы узнать и про городские слухи, и про приют.       Дети там спали по несколько человек на одной кровати, мерзли, часто болели и постоянно недоедали. Их старались кормить, но эпидемия в Los Errados развалила все: торговлю, хозяйство, поставки. Кто мог, давно уехал, кто не смог — умер, а оставшиеся теперь тянули на себе десятки сирот, переживших родителей и каким-то чудом не заразившихся тифом.       Сам Чонин смерти будто не боялся вовсе.       Отца он никогда не знал, а мать умерла при родах младшей сестры, когда ему было пять. Ее лицо он почти не помнил, и Минхо знал это слишком хорошо. О собственных родителях у него тоже не осталось ничего — ни голосов, ни лиц. Родным человеком для него всегда был только отец, который его вырастил.       — А сестренку зовут Луа, — рассказывал Чонин, пока они вместе развешивали белье во дворе госпиталя. Влажная ткань пахла мылом и лекарственными травами, которые Феликс на них просыпал. — Мама сама имя выбрала перед смертью.       Минхо забрал у него тяжелое мокрое одеяло. А то этими худыми ручонками его просто не выжать.       — Испанское имя?       — Наверное, — Чонин пожал плечами и потянулся к корзине за полотенцем. — Не знаю. Она после смерти еще несколько дней по дому ходила, пока ее не похоронили. Я когда умру, тоже так буду?       Минхо устало прикрыл глаза.       За последние недели он слишком часто слышал разговоры о смерти. Надоело. Она и так в затылок дышит каждому в городе.       — Откуда у тебя вообще такие мысли? — тихо спросил он, уже жалея, что открыл рот. — Почему ты постоянно говоришь, что умрешь? Тебе рано о таком думать.       Мальчишка на удивление ответил не сразу. Некоторое время сосредоточенно выжимал мокрую ткань, глядя куда-то в землю.       — Если скажу, ты расстроишься… и больше не пустишь меня сюда, — сказал он наконец, а после неожиданно притих и остаток работы делал молча.       Минхо не стал расспрашивать дальше. Ребенок просто слишком много насмотрелся на больных и смерть.       Господи, ему всего тринадцать.       В этом возрасте сам Минхо занимался с учителями, ездил с отцом на приемы и даже не думал о смерти. А здешние дети учились бояться ее раньше, чем читать. Если их вообще кто-то учил.

⸸━━✞━━⸸

      Минхо проснулся раньше обычного. Снился какой-то жуткий сон — будто он куда-то бежит, сердце заходится не от страха за себя, а за кого-то другого, кого нужно спасти, но он все равно не успевает.       Распахнув глаза, он резко сел на кровати и уткнулся лицом в ладони, стирая липкие остатки сна. Дышалось тяжело, словно воздух застревал в груди, а горло саднило, как после долгого бега.       Списав все на духоту и жар от камина, Минхо спустил ноги на холодный пол и подошел к окну. За стеклом стояла почти ночь. Туман густо лежал над холмом, скрывая под собой весь Los Errados так, будто вокруг осталась одна бесконечная белая пустота.       Влажный воздух приятно остудил лицо, дыхание выровнялось, но все равно казалось слишком громким для этого глухого часа.       Уснуть он уже не смог бы.       Выйдя в коридор, он почти сразу заметил Чонина, спящего на лавке. Тот свернулся калачиком на жестком дереве, поджав под себя острые колени.       Часто засыпал где придется. Иногда даже не возвращался в приют, и, как понял Минхо, там давно перестали удивляться его исчезновениям и просто знали, где искать.       Ли молча вернулся в комнату за старым шерстяным покрывалом и осторожно накрыл мальчишку. Тот даже не проснулся.       После этого Минхо ушел на кухню кипятить воду, чтобы согреться хоть чем-то. Когда чай уже стоял на столе рядом с вчерашней булкой, в коридоре послышались тихие шаги.       Бесшумно, почти как мышь, Чонин прокрался внутрь, сонно потирая глаза. В тусклом свете лампы его кожа казалась почти белой, а сам он — маленьким привидением в огромной рубахе или скелетом, обтянутым кожей.       Каждый раз, глядя на него, Минхо чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Он ненавидел то, что может помочь ребенку только едой да теплыми одеялами.       — Опять ты здесь, — без упрека бросил он, вставая, чтобы сделать чай и своему маленькому компаньону.       Чонин кивнул и тут же забрался с ногами на стул, обхватив колени руками.       — Сегодня приедет Señorito Хенджин. Привезет что-нибудь вкусное. Я боюсь пропустить.       — Ты только ради еды его ждешь?       — Нет. Он красивый. И пахнет вкусно… сладким вином.       Младший наклонил голову, внимательно следя, как Минхо добавляет в кружку сливочное масло и мед. Когда-то он уже спрашивал зачем, и врач ответил, что это помогает от истощения.       Чонин верил, что он не тощий.       — Ты тоже красивый, — добавил он, с наслаждением вдыхая сладкий аромат, осевший на кухне. — Но от тебя пахнет спиртом и лекарствами.       Минхо не удержался от тихого смешка.       Он подвинул к нему кружку и повернулся к шкафу, проверяя, чем еще можно накормить мальчишку до прихода Феликса. Тот опять ночевал у матери, а значит, наверняка принесет что-нибудь домашнее.       Несколько минут они сидели молча. Чонин жевал хлеб и яблоко, которое стащил в чьем-то саду, а Минхо пытался вспомнить, что именно нужно сделать за утро, потому что днем к ним прибудет гость. Сам приезд сеньора Хвана его мало интересовал. Куда больше хотелось увидеть обещанные лекарства и провизию. Этого всегда было мало и заканчивалось все слишком быстро.       — Сегодня прокипяти воду и протри окна в дальних комнатах, — врач лениво провел рукой по отросшим волосам, уже почти достающим до губ. Отец бы пришел в ужас от такого вида, но на стрижку времени не было. — И поверхности тоже не забудь. Из-за сырости пыль оседает через пару часов после уборки.       — Хорошо, — невозмутимо кивнул Чонин, устроив подбородок на колене.       — Ты хоть ел вчера?       — Хлеб.       Минхо тяжело вздохнул.       — Феликс скоро принесет что-нибудь нормальное.       На это младший только кивнул, но потом вдруг заерзал и начал кусать потрескавшиеся губы. Явно хотел что-то сказать, но пока не решился.       Мельком взглянув на него, Минхо молча собирал посуду.       — Я слышал, тебе скоро отдадут новый дом, — наконец проговорил мальчишка ему в спину. Видимо, так говорить было легче. — Он возле кладбища. Лучше не ходи там ночью. И… если увидишь кого-то, в глаза не смотри. Даже если они со светом идут.       — Чонин, — выдохнул Ли и, развернувшись, прислонился бедром к столу. — Хватит. Такими сказками взрослые пугают детей, чтобы те не шатались по лесу ночью. Мертвые не ходят, и никакая bruja меня не утащит.       Он сделал вид, что не заметил, как мальчишка быстро перекрестился и что-то шепнул себе под нос.       Сам Минхо не был грешным неверующим и когда-то тоже молился. Но здесь, в городе без церкви, полном болезни, страха и смертей, оставалось надеяться только на собственные руки, а не уповать на помощь бога.       Но Чонин упрямо замотал головой так быстро, будто хотел, чтобы она слетела с его тонкой шеи.       — Я видел, — он снова говорил шепотом, как делал всегда, когда речь заходила о смерти.       — Кого? — тон Минхо же остался прежним.       — Они иногда ходят там.       — Мертвые не ходят по улицам, Чонин.       — Но я видел, — неуступчиво повторил тот, глядя исподлобья. — И Феликс верит. Другие тоже знают, просто боятся и молчат.       Старший некоторое время смотрел на него, раздумывая, стоит ли начать спор, но потом все-таки вздохнул и потрепал по спутанным волосам.       — Я, к сожалению, тоже видел мертвых, чико. И еще немало увижу.       — Не таких.       В груди снова знакомо потяжелело — не из-за духов, ведьм или местных суеверий, а из-за самой смерти. Той, что каждый день стояла за дверями палат и терпеливо ждала, кого сможет забрать следующим.       — От нее никуда не деться, — тихо выдохнул Минхо.       Он поднялся из-за стола и направился в кабинет, уже заранее понимая, что сегодняшний день снова пройдет в борьбе. За тех, кого еще можно успеть вытащить.

⸸━━✞━━⸸

      К сожалению, спокойствие раннего утра быстро сменилось привычной суетой. Феликс примчался почти на час раньше обычного и сразу исчез в кладовой, собираясь разобрать шкафы и освободить место для новых коробок и банок, которые обещали привезти. Чонин тоже закончил со своей работой подозрительно быстро, будто не спал полночи на холодной лавке, а потому Минхо отправил его мыть полы внизу, предварительно спросив, как тот себя чувствует. В ответ получил только широкую улыбку и уверенное: «Хорошо».       Едва Минхо закончил обход, госпиталь сотряс шум голосов и тяжелых шагов с первого этажа. В этих хлипких, местами подгнивших стенах еще никогда с его приезда не было так громко. Даже больные тревожно оживились, с трудом поворачивая головы.       В конце коридора хлопнула дверь, следом послышались быстрые шаги. Деревянные половицы жалобно скрипели, заглушая мужскую ругань и глухие удары снизу, заставив Минхо насторожиться.       Он как раз дописывал в журнале изменения состояния одного из пациентов, когда в проеме появился растрепанный Чонин. На нем была чистая рубаха и слишком большие штаны, явно одолженные у Феликса. На худом теле одежда висела мешком, но хотя бы была сухой и теплой.       — Señorito Хенджин приехал! — восторженно выпалил мальчишка, едва не подпрыгнув от радости, будто госпиталь посетил сам король. — Спускайся!       Не дожидаясь ответа, он тут же умчался вниз, чуть не впечатавшись носом в дверной косяк.       — Осторожнее! — крикнул ему вслед Минхо и нехотя поднялся, откладывая журнал в сторону.       — Не умру! — донеслось уже с лестницы.       — Будь добр постараться.       Если честно, Минхо не разделял всеобщего волнения из-за приезда местного богача. Благодаря отцу он знал людей куда влиятельнее семьи Хван, но пренебрежение здесь было бы неуместно. Причем не из-за титулов или этикета — просто эти люди помогали госпиталю выживать. Сам Минхо тоже помогал бы деньгами, если бы мог, но просить у отца больше, чем тот уже дал на полгода жизни в Los Errados, не собирался. Не каждый врач способен содержать лечебницу, но каждый обязан спасать людей, чем бы ни располагал.       Шум внизу стал еще громче с появлением там Чонина. Тот что-то тараторил на весь госпиталь и несколько раз особенно громко упомянул имя Минхо. Нужно было спуститься хотя бы ради приличия. И, желательно, вовремя заткнуть мальчишку, пока он не свел с ума всех больных.       Но Ли не торопился. Сначала вернулся в комнату и мельком взглянул в зеркало. Синева под глазами никуда не исчезла, несмотря на холодные компрессы. Отец бы уже сделал замечание за пренебрежение к своему здоровью. Быстро пригладив волосы, Минхо проверил чистоту рукавов, протер носки ботинок и только после этого спустился вниз, решив, что выглядит достаточно прилично.       Стоило ему миновать последнюю ступеньку, как мимо пронесся грузный мужчина и, даже не посмотрев, задел плечом. Минхо качнулся, схватившись за перила. Еще двое таких же крепких мужиков в насквозь промокшей одежде таскали ящики и мешки из повозки у крыльца. Где-то звякнуло стекло со спиртом, в воздух ударил запах мокрой земли, чистой ткани и свежей выпечки. Вдоль стены уже стояли мешки с крупами и овощами.       Не ко всем больным приходили родственники с едой. У кого-то самих не было куска хлеба, у кого-то вообще никого не осталось, поэтому Минхо с Феликсом готовили сами, заранее понимая, что тифозные не осилят и нескольких ложек. Теперь хотя бы можно попробовать дать им что-то получше жидкой каши.       — Señorito, не стойте под дождем! — крикнул Чонин, стоя у распахнутой двери в конце коридора. — Заходите внутрь!       Его босые ноги уже промокли от холодных капель, которые ветер задувал внутрь вместе с сыростью. Рубаха липла к худому телу от ледяных порывов, пробирающих до костей.       Минхо стиснул зубы и быстрым шагом подошел к нему, крепко, но осторожно ухватив мальчишку за запястье. Он еще помнил, как больно этот ребенок кусается.       Чонин тут же обернулся и нахмурил брови, уже готовый возмутиться, но заметил старшего и расплылся в улыбке.       — Минхо, смотри! Там Señorito Хенджин! — он высунул руку под ливень, указывая куда-то во двор, но старший даже не стал смотреть.       Молча утянул мальчишку обратно внутрь и отпустил только тогда, когда тот обеими ногами встал на сухой ковер.       — Да хоть сам Господь спустился с небес, ты не выйдешь на улицу босиком, — строго произнес он, скрестив руки на груди. — Если ты заболеешь по своей глупости, я не буду тебя лечить. У меня и без того хватает умирающих. Имей уважение хотя бы к чужому труду.       — Diabólico, — буркнул Чонин себе под нос, уверенный, что говорит достаточно тихо.       Но Минхо его услышал. И не только он.       — Что за сквернословие в таком месте? — раздался за спиной мягкий, но четкий голос. — Еще раз услышу, увезу тебя в Сантьяго и отдам падре на воспитание.       Чонин мгновенно притих и выпрямился, беззвучно замотав головой.       Минхо обернулся на голос, стараясь не выдать удивления такой простой манере речи, но, увидев стоящего в дверях мужчину, все же невольно дернул бровями.       Слишком красивый для этого места.       Сеньор Хван выглядел безупречно даже в такую сырую и мрачную погоду. Светлое дорогое пальто идеально сидело по фигуре, почти не пострадав от дождя, а кожаные перчатки и лакированные туфли сверкали чистотой. Длинные темные волосы, слегка завившиеся от влаги, были аккуратно убраны назад и перетянуты красной шелковой лентой. Лишь несколько прядей упали на лицо, касаясь полных алых губ.       Внимательный взгляд темных глаз скользнул по Чонину с легкой усмешкой, будто его забавляло, как быстро мальчишка притих после пары слов.       Было в нем что-то непростое. Минхо нутром это почувствовал, хотя сам не понял почему.       Он машинально оглянулся через плечо, ожидая увидеть Феликса. Последние дни лекарь слишком часто упоминал Хван Хенджина и явно ждал его приезда, но рядом никого не оказалось.       Странно.       Гость здесь, а Феликс сидел наверху с книгами, которые врач специально для него отобрал. Негласно он уже взял на себя ответственность учить его дальше, используя преподавательский опыт, чтобы после отъезда оставить в Los Errados хотя бы одного действительно подготовленного лекаря.       — Señorito Хенджин, только не к падре, — взмолился Чонин, выдернув своим голосом Минхо из мыслей. — Там детей плетью бьют за непослушание. А я Минхо слушаюсь почти всегда, — поспешно добавил он. — Вы привезли сладкое?       Каким-то образом мальчишка уже оказался рядом с Хваном и дергал его за рукав.       Тот тихо рассмеялся и мягко отстранил его ладонью — без брезгливости, скорее просто чтобы не мешал.       — Dios mío, дай хоть войти спокойно.       Из внутреннего кармана он достал бумажный сверток с вафельными трубочками, а потом еще один — с миндальным пирогом, пахнущим лимонной цедрой, и сунул все это Чонину.       Парнишка просиял так ярко, что затмил бы солнце, если бы то осмелилось показаться из-за туч хоть на секунду.       — Gracias!       — Ради бога, чико, — фыркнул Хенджин и наконец перевел взгляд на Минхо, который молча наблюдал за сценой, тихо разделяя детскую радость. — Приветствую, сеньор Торрес. Полагаю, тот самый молодой врач из Мадрида?       Он первым шагнул навстречу, и только тогда Минхо двинулся тоже, следуя вбитым в голову правилам высшего общества: человек ниже статусом подходит первым.       — Рад знакомству, сеньор Хван, — кивнул Ли и протянул руку. — И прошу, не называйте меня по фамилии. Здесь я просто Минхо. Мы же с вами не в Мадриде.       — Тогда ко мне можно просто Хенджин, — широко улыбнулся тот, пожимая ладонь в ответ. — Наслышан о вас.       — И о моем отце, полагаю.       — Весьма, — Хван отпустил его руку и бегло оглядел полутемный госпиталь. — А где Феликс? Не вышел встречать?       Ответить Минхо не успел. Между ними тут же вклинился Чонин, громко хрустя вафельной трубочкой. От сладостей потянуло ванилью и корицей, на мгновение перебив застоявшийся запах спирта и сушеных трав.       — Феликс наверху, — сообщил мальчишка, указывая на лестницу. — Идем, Señorito Хенджин!       И первым рванул вверх по ступенькам, топая так, что наверняка перебудил половину больных.       Хенджин же остался стоять неподвижно, глядя прямо на Минхо.       — Могу подняться?       — Конечно, — кивнул Ли, невольно удивившись этой непривычной для местных вежливости. — Могу забрать ваше пальто.       Последнее произнес едва ли не сквозь зубы. Подобным должны заниматься лакеи, а не врач госпиталя, хотя впускать в кабинет человека в верхней одежде еще хуже.       Но Хенджин только качнул головой. Он сбросил с плеч тяжелое пальто и небрежно передал одному из рабочих. Под ним оказался роскошный голубой сюртук и серебристый шелковый жилет с жемчужной булавкой. Будь сейчас рядом зеркало, оно бы засветилось.       Тщеславно. Минхо подобная вычурность не впечатлила. Кажется, это все-таки мелькнуло у него на лице, пусть он и был уверен, что держал под контролем каждый мускул.       — Что-то не так? — спокойно уточнил Хенджин.       — Все в порядке, сеньор.       — Я же просил просто Хенджин, — преувеличенно тяжело вздохнул тот и вдруг по-свойски хлопнул Ли по спине, будто они знакомы много лет. — Пойдем без этих формальностей. Я здесь почти свой.       — Именно что почти, — еле слышно пробормотал Минхо, закатив глаза, и направился следом.       Половицы скрипели особенно громко рядом с расслабленно шагающим Хенджином. Минхо старался не пялиться, но тот выглядел подозрительно довольным для человека, приехавшего в госпиталь, полный заразы. И не боялся же.       Это врач нехотя отметил как плюс.       Когда они дошли до кабинета, дверь уже была распахнута Чонином. Стоило переступить порог, как мальчишка тут же вскочил с пола, где рассматривал свои сладости, и подлетел к столу, дернув Феликса за локоть, заставляя обернуться.       — Феликс! Смотри кто-       — Феликс, — перебил его Хенджин, растягивая гласные и улыбаясь почти хищно, но при этом мягко склоняя голову набок. — Почему ты спрятался в этой душной комнате? Господи, открой окно.       В несколько шагов он пересек кабинет и сам распахнул створку возле стола, впуская внутрь сырую прохладу и промозглую сырость. Феликс за это время успел только приоткрыть рот, но тут же опустил взгляд обратно в журнал и сделал вид, что дописывает строку.       Пройдя в комнату, Минхо нахмурился, внимательно всматриваясь в его сгорбленные плечи. Еще час назад все было в порядке. Тогда почему человек, который последние дни только и говорил о приезде сеньора Хвана, теперь выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь пол?       — Привет, — уже тише сказал Хенджин и наклонился ближе, касаясь дыханием его виска.       Замерев, Феликс медленно выдохнул, отложил перо и осторожно отстранился, чтобы случайно не столкнуться с Хенджином носами.       — Вы… ты… так быстро приехали, — пробормотал он. Голос почему-то стал еще ниже обычного.       Хван негромко усмехнулся.       — Быстро? Я писал тебе неделю назад, а сюда не заглядывал почти месяц. Признаюсь, успел соскучиться.       Сказано было легко, практически небрежно, но при его положении звучало слишком лично.       Минхо отвел взгляд. Если они близкие друзья — это многое объясняло, хотя Феликс ни разу прямо об этом не говорил. Не желая смущать его еще сильнее, Ли прошел к шкафу, достал чистые тряпки и смочил их спиртом.       — Señorito Хенджин хороший, правда? — рядом послышался радостный детский шепот. — И смотрит на Феликса, как голодный кот. Ну правильно, Феликс всегда приносит вкусную еду.       — Чонин, — сквозь зубы прошипел старший и опустил голову, стараясь передать предупреждение одним взглядом.       Этого хватило. Мальчишка мгновенно захлопнул рот и попятился в другой конец кабинета, однако Ли еще недолго смотрел ему вслед, чувствуя неприятный холодок по плечам.       Детская болтовня редко имела вес, но законы были достаточно жестоки, чтобы превратить даже случайную шутку в приговор. Чонин этого не понимал, а вот Минхо — слишком хорошо.       Он убрал бутылку обратно за стекло, подошел к Хенджину и молча протянул ему тряпку со спиртом прямо в руки. Тот благодарно кивнул и тщательно вытер ладони, а потом бросил ткань в ведро, не сводя глаз с Феликса.       — Почему ты ни разу не улыбнулся? — неожиданно мягко спросил он. — Я хотел это увидеть.       Лекарь сухо сглотнул, но взгляд на себе выдержал, только щеки заметно порозовели.       — А я должен сиять при вашем появлении, сеньор? — резко ответил он. — Ваше положение пока не обязывает меня к улыбкам.       Услышав явно грубый ответ, Минхо уже ожидал раздражения или хотя бы уколотой гордости, но Хенджин лишь улыбнулся шире, будто его это только развеселило, и оперся ладонью о край стола, незаметно сокращая расстояние.       — Мне нравится, что ты остр на язык. Но я не имел в виду ничего дурного.       — Ваши мысли редко бывают не дурными, — не сдаваясь, буркнул Феликс.       — Dios mío… какой же ты упрямый.       Не выдержав дистанции, Феликс резко поднялся, хлопнув ладонями по столу, но дальнейших действий, кажется, не продумал. Просто застыл напротив, едва не дрожа от напряжения, глядя куда-то Хенджину в грудь. Поджатые губы удерживали слова, которые лучше было не произносить вслух.       В кабинете стало совсем тихо, если не считать дождя за окном. Несколько долгих секунд Хенджин изучал его взглядом, потом тяжело выдохнул и отступил к окну. Руки исчезли в карманах, а взгляд ушел на мутные ручьи, бегущие по дороге.       — Возьми, — хрипло сказал он, доставая из кармана маленький стеклянный флакон. — Тот же холодный крем, что и в прошлый раз. Ты говорил, без него ладони быстро сохнут.       Феликс на мгновение замер, но все-таки взял флакон, осторожно сжав его в пальцах.       — Не обязательно было… — голос теперь был пристыженным.       — Я хотел, — ровно ответил Хенджин.       Их взгляды встретились всего на секунду, но и этого оказалось слишком много. Лекарь отвел глаза первым.       Прислонившись спиной к шкафу, Минхо чуть прищурился. О его присутствии, похоже, давно забыли, но сейчас это не ощущалось оскорбительным. Ему не нужно внимание, но и уйти почему-то не получалось.       В желудке будто что-то перевернулось от осознания. Эти взгляды, они… были слишком красноречивыми, чтобы оказаться случайностью. Нет, он не позволял себе делать выводы или судить. Даже думать об этом не хотел, но мысли все равно лезли в голову вместе с собственными воспоминаниями, от которых по затылку пробежала мелкая дрожь.       Страх. Но не за себя, а за…       Чонину быстро надоело сидеть в углу и жевать сахарные трубочки. Поднявшись с пола, он подошел к столу и потянул за край один из листов, оставаясь незамеченным для Хенджина и Феликса, которые будто забыли о существовании кого-либо вокруг, но не для Минхо, следившего за всем сразу.       Увидев, как мальчишка масляными пальцами хватается за бумаги, собираясь их читать, Ли громко щелкнул языком. До сих пор не укладывалось в голове, что этот ребенок сам попросил учить его грамоте, а одна из учительниц приюта тратила на это свое редкое свободное время.       — Чонин, выйди и не путайся под ногами.       — Но я только пришел! — возмутился тот, тут же пряча руку за спину, хотя на бумаге уже проступили жирные следы от пальцев.       — И уже мешаешь, — отрезал Минхо и указал на дверь, но мальчишка и не подумал сдаться.       — Ты злой, потому что Señorito Хенджин пахнет лучше тебя?       Минхо едва не усмехнулся, но сдержался, заметив, как Хван наконец повернулся к ним.       — Чонин.       — Уже ухожу, — буркнул тот и вылетел из кабинета, гулко затопав по коридору.       Проводив его взглядом, Хенджин фальшиво прокашлялся и провел языком по губам, пытаясь скрыть неловкость от понимания, что все это время у них были свидетели. Страха, впрочем, в нем не было.       — Как продвигается работа, доктор? — буднично спросил он уже совсем другим тоном: формальным, выверенным, которым говорил лишь тогда, когда того требовали обязательства.       — Не настолько плохо, чтобы бить тревогу, — честно ответил Минхо. — Но настроение в городе мне не нравится. Люди перестают верить в выздоровление.       — Их можно понять. Здесь вокруг такой мрак, что проще лечь в могилу и попросить закопать себя заживо.       — Хенджин! — вдруг вскинулся Феликс, обратив на себя все внимание. — Не смей говорить такие вещи. В следующий раз потащу тебя на похороны, чтобы увидел, к чему стремишься.       На губах Хвана снова мелькнула улыбка, но уже совсем другая — до боли мягкая, почти незаметная.       — Я бы никогда, — выдохнул он и только потом вернул взгляд к Минхо. — Наоборот, хочу, чтобы все это скорее закончилось. Я даже заходил в церковь в Сантьяго и молился, но, кажется, бог меня не услышал. Может, нагрешил в прошлой жизни.       — Или будешь грешить в следующей, — сухо добавил Ли.       Хван на это лишь криво усмехнулся.       — Не хотелось бы, — он провел ладонью по шее, бросил короткий взгляд на дверь и наконец выпрямился. — Мне пора. Отец уже наверняка ищет меня, — сделав пару шагов, он остановился и снова повернулся к Феликсу. — Я буду писать.       Тот только коротко кивнул.       Минхо уже мысленно выдохнул, решив, что на этом странный визит наконец закончится, но, поравнявшись с ним, Хенджин вдруг остановился и шагнул ближе.       Отступать было некуда — за спиной оставался шкаф. Тонкий запах дорогого вина, крепкого табака и влажной ткани почти пьянил, ударяя в голову. Минхо машинально задержал дыхание, но не отстранился, наоборот выпрямил спину и чуть поднял подбородок, потому что Хван был выше.       Старое молчаливое правило их круга: никогда не уступать пространство первым.       Темные глаза медленно скользнули по его лицу.       — От вас пахнет Мадридом, — негромко произнес Хенджин.       Ли чуть приподнял бровь, улавливая этот формальный тон.       — Вот как?       — И статусом. Так что не слушайте этого маленького дьявола.       — А от вас пахнет вином, — хмыкнул Ли, растягивая по губам ухмылку. — Неприлично дорогим.       — Сладко? — тот прищурился и сделал еще полшага вперед, почти касаясь его грудью. — Поправьте меня, если ошибаюсь, но мне кажется, вы умеете разбираться в таких вещах.       Почему-то Минхо уверен, что они уже говорят отнюдь не о вине.       Сказав это, Хван наконец отступил и, как ни в чем не бывало, поправил манжеты рубашки.       Нет, Минхо не ошибся. Теперь все стало очевидно. Только Хенджин вел себя слишком легкомысленно, вызывая больше раздражения, чем понимания.       — Феликс, отвечай на мои письма, — бросил он уже от двери, но почему-то снова задержался на пороге.       — Я подумаю. Ты иногда не оставляешь мне слов для ответа.       — Я приму все, что позволишь, — Хенджин обворожительно улыбнулся. — Лишь бы не молчание, — с этими словами, он наконец ушел.       С уходом Хвана в кабинет будто вернулся кислород, наполнив легкие влажным дождливым воздухом. Феликс почувствовал то же самое — медленно опустился обратно на стул и почти незаметно прижал ладонь к груди, прямо над сердцем, которое наверняка билось слишком быстро.       Опустив плечи, Минхо устало провел рукой по волосам и на секунду зажмурился, пытаясь прогнать лишние мысли. Он не бежал от этого. Уже давно не бежал. Но сомнений все равно оказалось непомерно много.       Это сложно, потому что Хенджин почти не скрывал своего внимания, а Феликс, наоборот, делал это чересчур старательно. Церковь закрыта, священника в городе нет, но люди все равно знали, что Господь такого не принимает. Как и они сами.       Позже, когда часть привезенных вещей уже разобрали, Минхо столкнулся с Феликсом возле кухни. Тот слишком резко захлопнул шкаф с крупами, заставив петли жалобно скрипнуть.       — Ты сейчас сломаешь дверцу.       — Починю.       — Феликс, я… — начал Ли, но тут же осекся, вцепившись пальцами в край стола.       Он почти полдня думал, стоит ли вообще поднимать этот разговор, потому что иначе придется многое произнести вслух. Обнажиться самому, а этого он не мог. Не потому, что он не доверял Феликсу, хотя это тоже стало причиной. Просто некоторые вещи начинали болеть сильнее, когда срывались с губ.       — Минхо, — Феликс бесшумно подошел со спины и мягко сжал ладонью его плечо поверх жилета. — Тебе плохо?       Ли мотнул головой и медленно облизал пересохшие губы.       — Сеньор Хван… он… — все-таки начал, не зная, как будет заканчивать.       Но Феликс даже не дослушал.       — Он просто такой. Себе на уме, — рука быстро исчезла с плеча. — Не слушай его и не думай о нем плохо.       Минхо растерянно моргнул.       — Я не думаю о нем плохо. И о тебе тоже, что бы там ни было. Я вообще пытался сказать другое. Мне показалось…       — Ты слишком устал, — глухо перебил лекарь, морща нос от собственного тона. — Скоро начнешь видеть призраков в коридорах, а ты их, насколько помню, недолюбливаешь. Вряд ли обрадуешься.       — Уже вижу, — фыркнул старший, окончательно бросая попытки объясниться. — Один из них ворует хлеб и требует сладости.       — Я тоже его видел, — плечи Феликса заметно расслабились, и он тихо усмехнулся. — Нательный крест от него не помогает.       — Уже понял.       На этом все и закончилось.       Они снова свели разговор к шутке и продолжили разбирать коробки, мешки с крупой и лекарства, пахнущие спиртом и горькими травами. К вечеру визит Хенджина почти стерся под тяжестью привычной работы — больным все еще требовалось внимание, а по домам снова нужно было идти даже сквозь дождь.       И не важно, что именно увидел Минхо. Он не посмеет вмешиваться, потому что сам никогда не хотел бы чужого вмешательства.       В тишине всегда спокойнее.

⸸━━✞━━⸸

      Пробыв в Los Errados без малого месяц, Минхо наконец услышал от Феликса то, чего уже почти перестал ждать.       — Твой дом починили.       Сказано это было ранним утром, после бессонной ночи у койки больного в особенно тяжелом состоянии, который мог не дожить до следующего дня. Минхо уже всерьез думал о переливании крови — рискованном и почти экспериментальном методе, о котором только начали говорить во Франции. К счастью, обошлось, но сам Ли был настолько измотан, что лишь молча кивнул и ушел поспать хотя бы пару часов.       Осознание догнало его только к обеду.       Если честно, за это время он почти привык жить в госпитале.       В этом даже было свое удобство. Он всегда находился рядом с больными, мог работать до глубокой ночи и не беспокоиться, что не успеет прийти к кому-то во время очередного приступа лихорадки. Его собственная привычка держать все под контролем почти убеждала, что так правильно.       Вот только здравый смысл все чаще напоминал обратное.       Госпиталь был холодным, влажным, с бесконечными сквозняками, свистящими по коридорам даже ночью. Помещения проветривали так часто, как только могли, пытаясь не плодить заразу в спертом воздухе, и потому Минхо мерз даже под двумя одеялами. Последние дни его мучил сухой кашель, который он лечил настоями и горячей водой, лишь бы не свалиться самому. Мыться здесь тоже было почти невозможно — нагреть достаточно воды удавалось редко, а в условиях эпидемии отсутствие нормальной гигиены казалось преступлением.       Да и отдыхать от этих стен иногда все-таки стоило. Иначе можно было сойти с ума.       Поэтому решение приняли быстро. За больными по-прежнему требовался суточный уход, но они договорились дежурить по очереди с Феликсом, чтобы у каждого оставалось хотя бы несколько часов тишины, тепла и шаткого спокойствия.       За окнами уже который день бушевала непогода. Дожди лили почти без остановки, временами над городом раскатывались грозы, а по утрам висел такой густой туман, что было трудно дышать.       Собрав немногочисленные вещи Минхо в саквояж, они быстро оделись, торопясь воспользоваться коротким затишьем между ливнями, и одновременно вздохнули, глядя на важно расхаживающего по коридору Чонина.       — Вы не спешите, я тут хорошо за всем присмотрю, — уже в десятый раз повторил он, задрав нос.       Оставлять его за главного даже на час было сомнительной идеей, но другого выбора не оставалось. Минхо до сих пор плохо ориентировался в размытой дождями округе и без Феликса едва ли нашел бы дорогу.       — Por Dios, только никуда не суйся и ничего не трогай, — почти простонал Феликс, натягивая шерстяные перчатки. — Я вернусь через час и буду очень зол, если ты сожжешь кухню.       — Señorito Хенджин говорит, ты не умеешь злиться, — тут же возразил мальчишка. — Когда он три дня назад приезжал, просил за тобой присматривать. Я взрослый, мне можно доверять.       Феликс закатил глаза и прислонился к косяку, терпеливо дожидаясь, пока Минхо застегнет пальто.       — Хенджин говорит много глупостей. Не всему стоит верить.       — Неправда. Все богатые сеньоры злые, а он нет. Сладости мне привозит.       — Потому что иначе ты на людей зубами бросаешься, — вставил Минхо, приподняв запястье, на котором уже давно не осталось следа от чужого укуса.       Чонин фыркнул одновременно с Феликсом и, мгновенно потеряв интерес к спору, махнул рукой в сторону двери.       — Воду вскипяти, не забудь. Если у сеньоры Арбенс снова начнется жар, наложи холодный компресс на шею и сразу беги за Феликсом.       — Я все запомнил, — серьезно кивнул Чонин. Его лицо сразу стало слишком взрослым для тринадцатилетнего ребенка. — Идите уже, а то стемнеет.       На улице холодный воздух тут же беспощадно пробрался под одежду, царапая кожу своими острыми когтями. Небо оставалось тяжелым и серым, угрожая в любую минуту пролиться им на головы, поэтому пришлось спешить, пока снова не хлынул ливень.       Минхо шел по уже знакомым улицам, которые успел изучить за время обходов и редких вылазок на рынок, и представлял, как бы Los Errados выглядел при солнце. Феликс рассказывал, что еще месяц погода будет такой же злой и буйной, но потом небо все-таки прояснится, холмы прогреются, а люди снова начнут сидеть у домов до самой ночи. Минхо ждал этого почти с нетерпением. Вместе с солнцем приходит и надежда, а ее здесь не хватало сильнее всего.       Людей на улицах сегодня было больше обычного — все торопились закончить дела до темноты и нового ливня. Повсюду звучали голоса, ржание лошадей, стук молотка, хлопки выбиваемых ковров. Возле таверны запах сырости и грязи перебивался горьким табаком и кислой выпивкой, а изнутри доносились ругань и смех — одним словом, жизнь, к которой некогда важный сеньор из Мадрида уже почти привык.       Старик возле старого колодца с покосившейся крышей неторопливо вытаскивал ведро воды, но, заметив их, коротко кивнул.       — Buenas tardes, доктор.       Минхо даже немного растерялся, но ответил тем же.       Чуть дальше женщина с охапкой сухого сена вдруг окликнула Феликса и попросила подождать у порога. Они переглянулись, решив, что кому-то нужна помощь, но она лишь вынесла завернутые в ткань два еще теплых куска яблочного пирога и сунула лекарю в руки.       Улыбаться и благодарить пришлось Феликсу, потому что у Минхо не нашлось слов. Никакие формальные благодарности не смогли бы передать, что он почувствовал. В тот момент он понял, что все-таки находится на своем месте.       Дорога заняла около двадцати минут. Чем дальше они уходили от центра, тем тише становилось вокруг. Дома попадались все реже, холм круто поднимался вверх, заросший мокрой высокой травой, будто в эту сторону строительство резко останавливалось.       Позже Минхо понял почему.       Поднявшись на возвышенность, он сначала увидел ржавый погнутый забор с острыми штырями, а затем и само кладбище, уходящее прямо в лес. Таких он еще не встречал. Кривые кресты тонули в тумане, отмечая старые и свежие могилы, теснившиеся почти вплотную друг к другу. Ветер раскачивал высокую траву, и ее шелест напоминал осторожные шаги, будто кто-то крался в глубине между густыми деревьями.       Чуть дальше на возвышении стояла закрытая церковь. Она не выглядела заброшенной — грубая сланцевая кладка еще держалась крепко, мокрый шифер казался почти черным, а в узких полуарочных окнах отражалось серое небо. Небольшое здание окружали столетние каштаны.       Засмотревшись, Ли заметил тропинку, уходящую от церковного крыльца через кладбище прямо к дороге.       Так до госпиталя было бы гораздо ближе.       — Здесь короче, — произнес он, кивая на тропу.       Феликс сразу замедлил шаг, быстро взглянул на далекие кресты и тут же отвернулся.       — Не ходи через кладбище.       — Почему?       — Все равно слушать не станешь. Просто не ходи.       Минхо нахмурился, но спорить не стал. Списал на местные суеверия, которые уже в печенках сидели. Потом сам посмотрит и решит, как ему ходить.       До дома оставалось недалеко. Через несколько минут впереди показалось большое, немного староватое, но крепкое деревянное здание с широкой открытой верандой. Новая крыша сразу бросалась в глаза, как и свежее крыльцо, и недавно вставленные окна с идеально чистыми стеклами. За домом густо темнел лес, а перед ним раскинулось небольшое поле ромашек, прибитых к земле недавним дождем.       Пока они подходили, Минхо успел заметить, что из одного окна открывается прямой вид на церковь и кладбище. Его это не пугало, хотя приятного в таком соседстве тоже мало. Выбора не было.       Возле двери их встретил мужчина, сидевший на ступеньках и лениво жующий длинную соломинку. Тонкая грязноватая рубаха натягивалась на широченных плечах и груди, облепляя крепкий торс так, что мышцы отчетливо проступали даже сквозь ткань. На нем не было ни пальто, ни шапки, а рукава закатаны до локтей, будто он вообще не чувствовал холода. Волосы были коротко остриженные и торчали в разные стороны.       — О, это и есть наш новый доктор? — мужчина расплылся в широкой улыбке, щурясь на Минхо. — Неплохой. На рынке говорили, тощий городской господин. Немного приврали, но что господин - это сразу видно.       Он громко рассмеялся собственной шутке и хлопнул себя по колену, обтянутому сальными брюками.       — Чанбин, — Феликс покачал головой, жестом прося его подняться.       — А что такого? — тот непонимающе вскинул брови, но все же встал. — Я же не со зла. Вы сеньор, выглядите крепко. Не сломает вас Галисия.       Минхо хмыкнул.       Шутки у него были простецкие, откровенно глупые, но сам мужчина почему-то сразу показался хорошим человеком.       — Минхо, — представился он, протягивая ладонь.       Чанбин на секунду нахмурился, почесал затылок, но рукопожатие принял.       — Чанбин. Местный могильщик. Ну, вообще я кузнец, но сейчас работаю вместо отца на кладбище. Он спину сорвал. Из-за эпидемии к нам никто не приезжает, продавать мои товары некому, а совсем без хлеба тоже не проживешь.       Он вывалил все это разом и махнул рукой куда-то вниз по дороге.       — Вон там наш дом. Можете приходить, если что понадобится.       — Благодарю, — кивнул врач, стараясь не показывать удивления. К местной простоте и открытости он до сих пор привыкал с трудом.       — Может, зайдем? — рядом подал голос Феликс, дрожа, как осиновый лист. — Тут жутко холодно.       — Нечего тут стоять, неженки, — Чанбин сплюнул травинку во влажную землю и в два шага оказался у двери, дернув за металлическую ручку. — Прошу. Я даже прибрался.       Внутри оказалось неожиданно уютно и светло благодаря широким окнам и просторным комнатам. Бедно, конечно, но чисто и совсем не пусто.       В небольшом камине уже потрескивали дрова, наполняя дом долгожданным теплом и запахом смолянистой хвои. Кухня соединялась со столовой, рядом находилась спальня с аккуратно застеленной кроватью. Шторы выглядели новыми и свежевыстиранными, на полу лежал вязаный ковер, а на стенах висели две простенькие картины с пейзажами.       Поставив саквояж возле громоздкого шкафа, Минхо медленно провел ладонью по покрывалу и присел на край кровати, чувствуя, как под ним мягко прогибается матрас. Не роскошный, но и не жесткий как в госпитале. Для спины в самый раз.       — Картины от сторожа остались, — пояснил Чанбин, уперев руки в бока. — Я не стал их убирать. Уют какой-никакой, да и выглядят дорого. Их ему в церкви подарил прихожанин из столицы, гостивший тут до эпидемии.       — А где сторож сейчас?       — Без работы остался, когда церковь закрыли. Уехал куда-то. Дом-то городской был, поэтому теперь ваш.       Минхо понимающе кивнул. Он уже не раз слышал, как люди лишались заработка, но причина везде оставалась одна — тиф.       — А шторы и ковер mamá велела принести, — продолжил Чанбин уже с гордостью. — Она шитьем зарабатывает. Как узнала, что новый врач приехал, сразу сказала, что нельзя человека в пустые стены селить.       — Тогда передай ей мою благодарность, — Ли тепло улыбнулся, снова оглядывая комнату. Теперь все здесь казалось не скромным, а заботливо обжитым чужими руками.       — Сами передадите, сеньор медико, — отмахнулся мужчина. — Заходите как-нибудь на ужин. Может, осмотрите ее заодно. Годы уже не молодые, а она все шьет при свечах. Зрение подводит.       Расстегнув пальто, Феликс прошел в комнату и пробормотал что-то о том, что мать Чанбина здоровьем переплюнет самого Чанбина, а затем принялся раскладывать книги и бумаги по столу. Он тащил их от самого госпиталя, потому что Минхо просто не умел существовать без работы даже в собственном доме.       И все же здесь было удивительно легко.       Без дорогой мебели, без привычной роскоши, этот дом все равно ощущался своим, хотя Минхо не пробыл тут и часа. И люди… С ними хотелось разговаривать, несмотря на нелюбовь к пустым беседам.       — Давай без формальностей, — неожиданно для самого себя предложил он, глядя на Чанбина.       До этого первым предложить подобное он смог только Феликсу. Исключительно ради удобства в работе.       Отпираться Чанбин, конечно, не стал и тут же расплылся в довольной улыбке.       — Ну наконец-то. А то я уже устал думать, как правильно говорить с богатыми сеньорами. Язык сломаешь от вашего… э… бла-го-го-го-вения, — он нарочно заикнулся и скорчил нелепую рожу, вызвав у Минхо короткий смешок.       Феликс только покачал головой.       — Никто в здравом уме не примет тебя за приличного человека. Хоть осла в шелк одень, ослом и останется.       — No seas pesado! Дай мне фрак, и я запросто сойду за сеньора, пойду очаровывать французских дам, — Чанбин выпятил грудь, заставив пуговицы на рубашке опасно затрещать, и важной походкой прошествовал к окну.       Со стороны это выглядело, скорее как цирковое выступление, но собой он был совершенно доволен. Поклонившись под смех Феликса, Чанбин оперся бедром о подоконник и постучал пальцами по дереву.       — Минхо, я слышал, ты во Франции учился.       Тот поднял голову и кивнул, продолжая разбирать саквояж.       — А какие там девушки? — продолжил Чанбин. — Правду говорят, что некоторые могут возлежать с мужчиной до свадьбы? Это грех, конечно, но я бы…       — Как ты можешь быть таким бесчестным? — перебил его Феликс, едва не задохнувшись от возмущения. — Как женщина будет хранить себя для мужа, если ты собираешься с ней возлежать и не жениться?       — Да кто захочет возлежать с могильщиком во время тифа? — тот всплеснул руками и ткнул в него пальцем. — Найди мне такую, и я сразу женюсь после похорон.       — Нет уж, уволь. Мне уже ее жаль, — фыркнул лекарь и отвернулся обратно к полке, оценивая проделанную работу. Книги стояли ровно, по алфавиту. Минхо точно оценит.       Закончив с вещами, они решили осмотреть весь дом. Пока поднимались на чердак, спускались в подвал и проверяли каждый угол, Минхо успел расспросить Чанбина о работе. Не столько о самих похоронах, сколько о мерах предосторожности — его больше волновало, как не допустить новой вспышки болезни.       — И ты не боишься заразиться? — спросил он, услышав, что Чанбин максимум моет руки после кладбища и меняет одежду.       Тот небрежно пожал плечами, закрывая дверь в крошечную уборную.       — Отец не боялся и я не боюсь. Болезни к слабым липнут, а я не такой.       Минхо скользнул понимающим взглядом по его рукам и коротко кивнул. Да, слабым Чанбин точно не выглядел.       — Все равно будь осторожен, — попросил он, присаживаясь за стол и устало проводя рукой по волосам. Этот короткий переезд вымотал его сильнее суток в госпитале. Слишком много неспокойных мыслей в голове.       — Осторожным прошлый падре был, — хмыкнул Чанбин и отодвинул штору, взглянув на церковь. — Тифозных отпевать боялся, а без этого люди и на похороны ходить перестали. Сейчас привыкли уже, — он обернулся и чуть понизил голос. — А бывший семинарист все равно иногда собирает людей. Свечки поставить, помолиться за усопших. Службы ему проводить нельзя, не доучился, да и законы… сам понимаешь.       — Я никому не скажу, — тихо выдохнул Минхо, ощущая странное давление в груди от такого доверия. Он еще ничего не сделал для этих людей, но они уже смотрели на него так, будто верить ему было правильно.       — Вот и хорошо.       За окнами снова сгущались тучи, закрывая тусклый дневной свет почти черными облаками, нависшими над самыми верхушками деревьев. Ветер усиливался, заставляя доски на крыльце тихо поскрипывать. Чанбин нахмурился и почему-то сразу посмотрел в сторону леса, но тут же отвел взгляд, будто этот порыв был инстинктивным.       — Нам пора, — произнес он, глядя на свечу, которую недавно зажег Феликс, пока проверял посуду в кухонных шкафах. — Феликс, тебе еще в госпиталь идти. До ночи лучше успеть.       Тот сразу поднялся и снял пальто со спинки стула, торопливо набрасывая его на плечи и поглядывая в окно. Минхо только вскинул брови, наблюдая за этой странной спешкой. По темноте идти действительно неприятно, особенно после дождей, но он мог и поделиться фонарем. Не такая проблема.       — Выспись наконец, ладно? — тихо сказал Феликс, на секунду положив ладонь ему на плечо. — И не приходи завтра слишком рано. Я сам все проверю.       — Сон не может быть спокойным, если я знаю, что ты там один с десятком больных, — Минхо покачал головой и провел ладонями по лицу, глубоко вдыхая тонкий запах воска.       — Без тебя же я как-то справлялся. Обещаю, за одну ночь никто не умрет.       Попрощались они уже у двери. Где-то вдалеке глухо перекатывался гром, медленно сползая с гор к городу.       Уже выходя, Чанбин показал, как запирать дверь, и бросил через плечо:       — После заката тут лучше по лесу не шататься, доктор. Мало ли нечисти ходит.       На этот раз в его голосе не было шутливости. Захотелось фыркнуть и закатить глаза, но Минхо почему-то вспомнил кладбище за церковью.       Человеку, который каждый день хоронит мертвых, наверняка снятся кошмары похуже местных легенд. Надо будет потом дать ему какой-нибудь успокаивающий настой. Или хотя бы бутылку хорошего вина.       Когда дом окончательно опустел, тишина показалась слишком тяжелой. После госпиталя, где всегда слышались шаги, кашель, скрип половиц и завывание сквозняка, здесь было непривычно спокойно. Даже собственное дыхание звучало громко, словно чужое.       Минхо медленно разобрал одежду, разложил вещи в шкафу, приготовил простой ужин из продуктов, которые, судя по всему, тоже притащил Чанбин, а потом впервые за долгое время просто сел в кресло у камина с книгой в руках. Спина отзывалась приятной тянущей усталостью, благодаря за желанную передышку.       Поленья потрескивали, огонь мягко переливался в углях, окрашивая комнату теплым красным светом. Минхо так и не прочел ни строчки. Только смотрел на пламя и думал обо всем, что произошло за последние недели.       Люди здесь оказались удивительно добрыми. Феликс, Чанбин, Чонин со своей дикостью, даже Хенджин с раздражающей улыбкой и запахом дорогого вина. И старики, которые сначала ворчат, а потом все равно суют тебе в руки еще теплый пирог.       Вдруг стало тепло — не от камина. От мысли.       К ночи его окончательно разморило. Никакое чудовище не пробралось в дом, никакая bruja не прокляла его. Только уже сквозь сон несколько раз чудились странные звуки снаружи, будто кто-то ходил вокруг дома по мокрой земле, а потом где-то далеко раздался колокольный звон, хотя церковь была закрыта.       Кажется, тогда Минхо все-таки открыл глаза. Он уже не был уверен, сон это или нет, но будто бы на мгновение посмотрел в окно и увидел в глубине леса слабый дрожащий свет. Стоило моргнуть — и тот исчез.       Утром он списал все на усталость и бесконечные страшилки Чонина.