Santa Compana

      Отец в своем письме, доставленном спустя еще полмесяца после приезда Минхо, писал, что врачевание — несомненно высшее служение, но его сын выбрал непростой путь. Начинать сразу с эпидемии тифа в маленьком городке, где он единственный образованный медик — огромный риск. В таких условиях легко охладеть к своему делу или разочароваться в себе, но именно сейчас важнее всего не отступать.       Признаться честно, Минхо перечитывал это письмо несколько раз, чувствуя прилив тепла от отцовских слов. У обоих не было времени переписываться часто: у Минхо из-за работы, у отца — из-за войны, бушующей в столице, поэтому редкие строчки были на вес золота.       И Минхо не зря был сыном Торреса.       Он не сдается.       — Сеньора Бланка, вашему сыну ничего не угрожает, — заверил он слишком настойчивую женщину, которая приходила в госпиталь каждый божий день и требовала пустить ее к больному тифом ребенку.       Тот, между прочим, уже поправился, но врач оставил его еще на пару дней в отдельной палате для наблюдения. Болезнь больше не обнаруживалась, и он несколько раз повторял это матери, но…       — Вы бесчувственный, доктор! — выпалила она, со злостью ставя на лавку глиняный горшочек с овощным рагу.       Еду от посетителей Минхо, кстати, всегда честно передавал больным.       — Вчера вы сказали, что я бездушный, — невозмутимо ответил он, выгнув бровь. — Завтра скажете, что бессердечный?       — Завтра я заберу своего сына, чтобы вы не смели его мучить!       С громким возгласом женщина хлопнула дверью и яростно зашагала вниз по холму в сторону своего дома, придерживая полы сарафана.       Ничего нового.       Вздохнув, Минхо сжал пальцами переносицу и хлопнул по ладони журналом, который все это время держал в руках. Тихое эхо едва успело отскочить от ближайшей стены и тут же растворилось в пустом углу. Теперь в госпитале почти всегда было тихо, но, слава богу, не потому, что больные были настолько плохи, что не могли даже хрипеть. Просто тифозных стало меньше. Самые тяжелые пациенты либо уже умерли, либо постепенно шли на поправку.       Убедившись, что состояние больных не ухудшилось, Ли захлопнул журнал и толкнул дверь в кабинет, сразу опускаясь на стул. Он должен был чувствовать облегчение, но вместо этого внутри зудело неприятное беспокойство, которое не удавалось подавить уже третий день.       Потому что смерти продолжались. Умирали не все — в основном те, кто поздно сообщал о заражении и попадал в госпиталь уже в критическом состоянии. Вытаскивать таких людей получалось все хуже, но Минхо понимал почему. С болезнями всегда так: сначала они выкашивают всех подряд, а потом, когда остаются лишь чудом пережившие или получившие иммунитет, хватаются за самых слабых. А у тех уже нет шанса.       Для врача картина давно была ясна. И то, что за следующий месяц-полтора погибнет еще полсотни человек — тоже.       Жаль только, что болеть начали приютские дети. О них, похоже, никто не собирался сообщать, и если бы не Чонин, Минхо с Феликсом пропустили бы новый очаг заражения. Мальчишка несколько дней почти не появлялся в госпитале, а потом пришел и с виноватым видом попросил что-нибудь от температуры.       — Луа кашляет, доктор, — выдохнул он, хлюпая сопливым носом. — Я волнуюсь.       — Dios santo! — Феликс даже подскочил с койки, где перевязывал отрубленный на лесопилке палец рабочего. — Господи, не может быть, — его глаза в панике забегали по палате, не зная, за что зацепиться. — Только бы не дети. Их пронесло в прошлые годы. В приют же обычно никто не ходит.       — Это не я их заразил! — внезапно крикнул Чонин и топнул ногой, с трудом сдерживая горячий поток слез. Он хмурился, сжимал дрожащие губы, но не ломался. — Клянусь, не я.       Минхо тяжело выдохнул и подошел к нему, неловко притянув голову парнишки к своей груди. Он совсем не умел обращаться с детьми, утешать их и уж тем более останавливать слезы или истерики, но сердце все равно обливалось кровью. А ведь он столько времени пытался сделать его каменным, чтобы не страдать после каждой смерти.       — Ты не виноват, — твердо сказал Ли. — Никто бы и не подумал, чико, — голос невольно смягчился. — К больным я тебя не пускаю, руки ты с мылом или спиртом моешь чаще, чем все приютские дети за всю жизнь. И травы мои им носил, так?       Грудью он почувствовал уверенный кивок, вызвавший слабую улыбку.       — Ну вот. Наши методы профилактики тоже работают. Сынмин убедил отца в их важности, поэтому староста взял это дело под контроль и начал выходить из дома. Это что-то да значит.       — А что это тогда? — пробурчал тот, сминая пальцами ткань рубашки старшего.       Минхо оглянулся и поймал обеспокоенный взгляд Феликса, который настолько отвлекся, что почти забыл о мужчине, продолжавшем заливать их пол кровью.       К счастью, лекарь заметил, куда смотрит Минхо, и, ахнув, поспешил вернуться к делу. В любом случае рану они уже обеззаразили, остановили кровь и даже прижгли ткани, так что оставалось не так много.       — No sé, — после недолгой паузы ответил Ли. — Но мы обязательно всех вылечим. Вместе.       Тем же вечером они с Феликсом наведались в приют, где их встретила строгая смотрительница в очках и в сером, невзрачном платье. Она провела их по комнатам и показала изолированных детей с симптомами болезни. Хоть что-то здесь делали правильно. Или хотя бы прислушивались.       К счастью, малышка Луа, улыбнувшаяся обоим докторам сразу, как только их увидела, не болела тифом. Это была корь. Кашель душил ее крохотную грудную клетку, а сыпь покрывала светлую кожу, но в целом девочка выглядела бодрой. Вся в старшего брата.       В свои восемь лет она была до невозможности болтливой, задавала тысячу вопросов и хитро щурила лисьи глаза всякий раз, когда смотрела на Феликса. Тот смущенно улыбался и даже терялся от такого внимания, но ее это нисколько не смущало.       — Красивый доктор будет моим мужем, когда я вырасту, — заявила она на третьем приеме.       Тиф обнаружился лишь у троих детей. Остальные слегли с корью, гриппом и бронхитом, поэтому было решено оставить их в приюте и разделить по помещениям, не подвергая ослабленные организмы лишнему переезду.       — Virgen Santa, ayúdame, — прошептал Феликс, пытаясь сбить температуру сразу у троих мальчишек. — Сначала подрасти. Боже, ну и дети сейчас пошли.       — А другой красивый доктор будет… — Луа пропустила его возражения мимо ушей. — Тоже моим мужем!       — Луа, выбери одного, — фыркнул Чонин, стоявший с важным видом у двери. Его по-прежнему не пускали к больным, так что он перебрался в коридор и сидел там сутками, переговариваясь с сестрой через дверь. — Но я не против, бери любого.       — Я в торгах не участвую, — рассмеялся Минхо, затылком чувствуя недовольный взгляд Феликса, которого так нагло предали.       За десять дней им удалось вылечить почти всех. Луа выздоровела первой и уже вовсю играла с братом в прятки с разрешения врача, которого почему-то прозвала Большим Котом. Стоило Минхо всего один раз при ней раздраженно рыкнуть на мальчишку, обслюнявившего ему руку, как кличка тут же прилипла. И, признаться честно, она ему даже нравилась.       Глядя на эту жизнерадостную девочку, с которой судьба обошлась так жестоко, он против воли задумывался о дочери.       Ее у него никогда не будет.       Он сам учил Феликса не предавать себя. Значит, и ему однажды придется заплатить за эту честность. Отец будет убит горем.       Сейчас он стоял на кухне и неотрывно смотрел на бурлящую в кастрюле воду, почти выплескивающуюся через край. За всей суматохой Минхо напрочь забыл о процессии, которую видел две недели назад на кладбище, но вчера по дороге домой, снова слышал колокол. В воздухе пахло только сухой травой, древесной корой и болотной тиной с реки, но навязчивая сладость воска все равно свербела в носу.       Джисона он не боялся, хоть и видел его среди могил и, возможно, мертвых. Несколько раз Ли под глупыми предлогами заглядывал в библиотеку, ненавязчиво пытаясь его расспросить, и пришел к однозначному выводу: Джисон в здравом уме не бродит по ночам и уж точно не водит за собой души умерших.       А вот в здравости его рассудка Минхо временами сомневался, хотя никаких признаков безумия не видел. Джисон оказался немногословным, но не потому, что ему нечего было сказать. Скорее, он был слишком зажат и словно постоянно одергивал себя, стоило разговориться чуть больше обычного. При этом начитанный, рассудительный и совершенно не похожий на людей, которых Минхо привык встречать.       — Ты хочешь, чтобы она вся выкипела? — чужой голос за спиной заставил его резко обернуться.       Покачав головой, Феликс подошел ближе, аккуратно отодвинул старшего от плиты и переставил кастрюлю на деревянную доску.       — Задумался, — хрипло ответил Минхо, чувствуя онемение языка, который бессознательно прикусил.       — Вижу. Ты устал. Отдохни, я сам справлюсь.       — Больных меньше, но легче от этого не становится.       — Мы не можем изменить то, с чем человек приходит к нам, — лекарь отложил полотенце, служившее прихваткой, и сел напротив Минхо. — Ты разработал лучший алгоритм лечения за все время моего врачевания. В начале болезни мы побеждаем ее быстрее, чем это делал мой отец.       — У нас все еще остается стадия, на которой наступает смерть.       — Смерть победит только Господь.       — Господь не смог победить даже собственную смерть, — выдохнул Ли, закатив глаза. — Прости за эти слова. Я не против твоей веры. Просто у нее есть свое место, и это место - не госпиталь. Я готов выслушать любого священника, который убедит меня, что молитва полезнее лечения.       Сглотнув, Феликс сжал в кулаке подаренный Хенджином крест. Теперь он почти не расставался с ним, хотя с самим сеньором по-прежнему предпочитал не встречаться. Тот не настаивал и продолжал передавать через Минхо маленькие подарки, даже не подозревая, что роль почтальона уже начала его откровенно раздражать. Иногда Ли был готов просто запереть их в одной комнате и предоставить разбираться самим. Радикально — да. Но собственные нервы тоже чего-то стоили.       — Ты говоришь почти как Сынмин.       — Он иногда бывает очень умным, — фыркнул Минхо, поправляя загнувшийся воротник. — И когда-нибудь станет великим ученым. Или его назовут еретиком и сожгут на костре.       — Инквизиции больше нет.       — Тем лучше для Сынмина.       Продолжать этот разговор Минхо не стал. С каждым днем, проведенным в городе, где люди остались даже без церкви, он разочаровывался в вере все сильнее. Но Феликс был искренне предан своему богу, и спорить с ним казалось неправильным.       Он повернулся к маленькому зеркалу, которое зачем-то повесили на кухонный шкаф, и пригладил слегка растрепавшиеся волосы. На мгновение мелькнула досадная мысль: в госпитале не осталось ни приличной сменной одежды, ни даже бальзама для губ.       Поймав в отражении собственный рассеянный взгляд, Минхо замер и удивленно моргнул.       — Ты опять в библиотеку? — спросил Феликс, внимательно наблюдая, как старший продолжает приглаживать торчащие на макушке волоски.       Минхо кивнул и быстро сунул руки в карманы, выбрасывая из головы все эти недопустимые мысли. Зачем ему вообще беспокоиться о том, как он выглядит в библиотеке? Выглядеть прилично он обязан всегда, но жители Los Errados видели его и промокшим под дождем, и перепачканным в грязи.       А в библиотеке никого нет, кроме… Джисона.       — Мне нужно сверить архивные записи о прошлогодней эпидемии, — наконец сказал он, отходя от зеркала. — Хочу понять, был ли тогда такой же спад перед второй волной. Не хочу выдыхать раньше времени.       — Понятно.       — И для документации это тоже важно. В Мадриде будут ждать мой отчет.       — Почему ты говоришь таким тоном, будто я отказываюсь тебе верить? Por Dios, иди. Я, наоборот, рад, что ты сменил обстановку и работаешь там.       — Хорошо, — Минхо выдохнул с непонятным облегчением.       И зачем он вообще начал оправдываться? В госпитале сейчас не было необходимости в его присутствии. Сегодня дежурил Феликс. К Джисону… в библиотеку он никогда не ходил в ущерб работе.       — Как там Джисон? — спросил лекарь, словно прочитав его мысли.       Минхо застегнул сумку с писчим набором.       — Выглядит скверно. Почти не ест, мало спит, кашляет. Я не могу исключить начальную стадию тифа, хотя симптомы не совсем типичные. В прошлый раз приносил ему отвары. Говорит, пьет.       — Он пускает тебя к себе?       — В каком смысле?       — В том смысле, — Феликс щелкнул пальцами, подбирая слова. — Принимает помощь? Кто-то из больных рассказывал мне, что библиотекарь почти немой и держится от людей подальше, как от прокаженных.       — Это неправда.       Ответ прозвучал резче, чем следовало. Минхо тут же осекся и глубоко вдохнул.       В последние дни Джисон слишком часто занимал его мысли, и дело было уже не только в кладбище или Святой Процессии. Что странно, ответы о той ночи он будто намеренно перестал искать, отмахиваясь тем, что еще успеет понаблюдать за младшим издалека и заодно понять, чем тот болеет.       Только интерес с каждым днем все дальше выходил за пределы обычного врачебного любопытства, а Минхо понятия не имел, что с этим делать.       Когда-то он твердо решил не искать душевной близости ни среди коллег, ни среди пациентов, ни тем более среди религиозных людей. Жаль только, что подобные решения редко работают так, как хотелось бы.       — Ему просто… — он попытался продолжить, но не знал, как объяснить то, чего сам до конца не понимал. — Он привык, что я прихожу. Мы поладили.       Он мысленно скривился от собственных слов.       К счастью, Феликс не нашел в них ничего странного. Поднявшись, он направился к разложенным на столе инструментам, собираясь по привычке их прокипятить.       — Ему, должно быть, легко с тобой. Мы почти не общались, но… — лекарь прервался, осторожно собирая острые инструменты в одну руку. — Город маленький. Отец Джисона лет в четырнадцать приводил его к позапрошлому падре на «воспитание». Не знаю, что именно это значило, но явно не подготовку к священству.       От услышанного по спине пробежал неприятный холодок.       Минхо замер не смог решить, стоит ли спрашивать дальше или лучше уйти, пока не узнал лишнего. Ибо церковное «воспитание» редко означало что-то хорошее. Туда обычно попадали дети, которых считали испорченными: за жестокость, содомию, извращения, одержимость или любое другое поведение, которое взрослые не могли принять.       Образ местами резкого, но одновременно робкого парня с его тихой заботой и удивительной чуткостью совершенно не вязался с тем, что тут же начинало рисовать воображение. Хотя что он вообще знал о Джисоне? Они сидели в одном читальном зале, иногда пили кофе, иногда обсуждали прочитанное. Пару раз говорили о политике — и на этом все.       Ближе тот его не подпускал.       Но Минхо все чаще ловил себя на желании узнать о нем больше. И предпочитал не задумываться, почему.       — Я иду за документами, — повторил он, забирая сумку. — Если что-то случится, делай так, как я учил.       — Хорошо, — все так же невозмутимо согласился Феликс.       Минхо вышел в коридор, на ходу натянул пиджак и плечом толкнул входную дверь. На улице было тепло, пахло свежей травой после недавнего дождя. По дороге к библиотеке он старательно думал только об архивных записях. Проблема заключалась в том, что они были нужны ему куда меньше, чем человек, сидящий среди книг.

⸸━━✞━━⸸

      Как обычно, библиотека встречала глухой тишиной и тяжелым запахом пыльных страниц, смешанным со сладковатым ароматом воска. Свечи здесь всегда пахли особенно — ненавязчиво и тепло, будто в них добавляли что-то пряное перед застыванием, но Джисон так и не признался, в чем секрет. Каждый раз, когда Минхо спрашивал, тот лишь смущенно перебирал кончики темных прядей и отводил взгляд.       Минхо поставил сумку с писчим набором на стол у окна — тот негласно стал их общим — и огляделся.       Джисона не было.       Черная книга в кожаном переплете без какого-либо названия аккуратно лежала на столе рядом с длинным черным пером, а пустая кружка одиноко высыхала на подоконнике среди кофейных разводов. Минхо знал, что квартира библиотекаря на втором этаже, но тот к себе никогда не приглашал, лишь просил звонить в колокольчик у стойки.       Он медленно прошел между стеллажами. Пальцы скользили по выступающим корешкам, просто чтобы почувствовать шероховатость старых переплетов. Ноги сами понесли в конец читального зала.       По мере приближения стали различимы тихие шорохи, а затем в полумраке коридора раздался приглушенный чих.       Дверь архива была слегка приоткрыта. Из-под нее тянулась тонкая полоска теплого света, ложась на деревянные доски. Он толкнул ее плечом и оказался в плотной, спертой духоте, пропитанной пылью и влажной затхлостью.       Глазам потребовалось еще немного времени, чтобы привыкнуть к яркому свету: несколько ламп стояли по углам, еще с десяток свечей горели на столе, поглощая любой намек на привычную этому месту тьму.       — Valgame Dios, — шепотом выдохнул Минхо, оставляя дверь открытой. Иначе здесь и задохнуться можно.       Все пространство было завалено коробками и бумагами. Узкие проходы между ними позволяли двигаться лишь боком. А посреди этого лабиринта, стоя на второй ступеньке лестницы и придерживая коленом таз с водой, работал Джисон.       Рукавов у темно-зеленой рубашки либо не было, либо они были срезаны. Взгляд сразу цеплялся за открытые смуглые предплечья и влажные от пота плечи. Темные пряди спадали на виски, прилипая к щекам. Чуть наклонившись, Джисон быстрым движением убрал одну из них тыльной стороной запястья, не отрываясь от дела и тихо напевая что-то себе под нос.       Ли не узнал мотив, но невольно заслушался, прислонившись к косяку двери. Песня была простой, незнакомой и удивительно уютной, слишком личной.       Голос Джисона вообще творил с ним странные вещи. Глубокий, живой, с неожиданной мягкостью, которую тот не показывал в разговорах. Он врезался в память и оставался где-то под кожей. А еще грело то, что кроме Минхо его почти никто не слышал.       — Ты прекрасно поешь, — сказал он, не успев остановить себя.       Джисон вздрогнул так сильно, что едва не потерял равновесие. В последний момент он схватился за перегородку и резко обернулся. В черных глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с растерянностью, когда он обнаружил Ли за своей спиной.       Стало немного стыдно. Но это не помешало Минхо пройтись по нему профессиональным взглядом, отмечая почти незаметные улучшения. Джисон все еще не выглядел здоровым, и протирать архивные полки — явно не то занятие, которым он должен заниматься.       — Вроде бы я говорил насчет нагрузок, — с укором напомнил Минхо, нарушая повисшую тишину. — Ты весь потный. Если потом сядешь у открытого окна, тебя продует.       У Джисона в голове будто что-то щелкнуло, возвращая телу способность двигаться. Он моргнул, скинул тряпку прямо на пол и вытер влажные ладони друг о друга.       — Подслушивать нехорошо, — севшим голосом бросил он, пытаясь прикрыть волосами покрасневшие уши. — И неплохо было бы постучать.       — Дверь была открыта.       — Боюсь, доктор, это не оправдание. No te lo tomes a mal.       — Я запомню, — старший скрестил руки. — Слезай. Я буду помогать, чтобы ты тут не свалился в обморок. У меня даже нашатыря с собой нет.       — Не начинай снова.       — Джисон, у тебя волосы мокрые.       Тот помолчал секунду, но все же осторожно спустился, переступая через коробки. Обернувшись, он окинул Минхо прищуренным взглядом, в котором было примерно поровну усталости и упрямого достоинства.       — Я в порядке.       — Не сомневаюсь, — хмыкнул Ли, подходя ближе. — Можешь стоять рядом и петь. Мне понравилось.       Он добавил это без задней мысли и только потом ощутил, как в груди что-то довольно отозвалось. Смутно знакомый трепет, который ему удалось испытать лишь однажды во Франции. Теперь он ощущался острее, почти щекотно.       Это необходимо пресечь.       — Пытаешься меня задобрить, — парировал Джисон, позволив себе короткую улыбку.       — Дай тряпку. До верхних полок ты все равно не дотянешься. Я выше.       — Всего немного! — выпалил младший и тут же захлопнул рот. Иногда из него вырывались такие почти детские возгласы, но он неизменно давил их. Даже сейчас голос стал заметно тише. — И ты запачкаешься.       — Если хочешь, могу тоже отрезать рукава, — фыркнул тот.       Джисон покраснел еще сильнее.       И господи боже. Минхо хотелось хлопнуть себя по щекам и запретить языку шевелиться. Он совершенно терял власть над собственными словами, когда рядом был Джисон.       «Мило», — мелькнула мысль, и он тут же сжал челюсть.       Непозволительно, жестко по отношению и к младшему, и к самому себе. Особенно в этом городе, где даже тень неправильности могла стоить всего. Здесь он чужой. Его скорее утопят в святой воде, чем попытаются принять таким.       Хотя сам он никогда не считал себя грязнее или хуже любого другого человека.       — Bueno, — после короткой паузы согласился библиотекарь, не отводя взгляда, а затем протянул вторую тряпку с края полки.       Их пальцы почти соприкоснулись.       Около получаса они работали в молчании, нарушаемом только скрипом дерева и шелестом бумаг. Сквозняк из открытой двери едва шевелил воздух, но все равно приносил небольшое облегчение.       Когда Джисон в очередной раз вытер лоб подолом рубашки, Минхо настоял, чтобы тот сходил переодеться. Он ушел, а Минхо остался стоять, глядя на оставленный таз и пытаясь унять странное беспокойство в груди.       — Болезнь уходит? — спросил младший после возвращения. — Я замечаю по тому, сколько записей делаю. В прошлом месяце было больше смертей.       — Эпидемия стала тише, — подтвердил Ли. — Но это не значит, что все закончилось. Есть шанс второй волны.       — Думаешь, будет?       — Не знаю. Поэтому и смотрю архивные записи, — он смахнул тряпкой очередной слой пыли с верхней полки и скосил взгляд вниз. — Как у тебя с посетителями? Неужели до сих пор никто не приходит за книгами?       — Благодарю за это бога. Есть свои преимущества у необразованных людей. Приходят в основном сообщить о смерти родственника или о рождении ребенка, чтобы я внес записи в журналы, — Джисон аккуратно развязал тесемки на одной из коробок и заглянул внутрь. — Я привык к тишине. Чувствую себя собой.       Последняя фраза заставила Минхо резко замереть с приподнятой над полкой тряпкой. Он несколько секунд смотрел в потрескавшуюся стену перед собой, не понимая, почему вдруг стало так неуютно.       — А со… — он запнулся и сглотнул. — Со мной тебе тоже некомфортно?       Сердце застучало где-то в ушах. Он даже перестал дышать, боясь пропустить ответ. Если младшему неприятно его общество, он просто примет это и перестанет навязываться. Будет переживать молча, не создавая новых проблем.       Пауза затянулась.       За это время воздух успел сгуститься и тяжело осесть на плечи вместе с запахом пыли, старой бумаги и мыльной воды.       — Нет, — наконец выдохнул Джисон и поднял на него взгляд, полный чего-то сложного. У Минхо екнуло сердце. — Ты кажешься мне другим. Немного необычным и странным. Но, возможно, все столичные сеньоры такие.       — Я не…       — Странности - это хорошо, — младший не дал ему договорить. — Мне нравится. No hay rosa sin espinas.       Сказав это, он сразу отвернулся и присел на корточки, поднося к свету листы документов, чтобы отделить нужное от мусора. Но уши у него были красными так же, как несколько минут назад.       А Минхо просто не знал, что ответить. Все это было слишком. Он не смел ничего предполагать и давать себе даже малейшую надежду, но внутри все отзывалось на каждое слово.       Это сводило с ума. Потому что Джисон не мог быть таким же.       Чудес не бывает.       Работа возобновилась, но уже в ускоренном темпе. Разговор снова стих, и теперь молчание заполнилось только скрипом старого дерева, шелестом и необходимостью чем-то занять руки, чтобы не прислушиваться к собственным мыслям. Закончив со стеллажами, Минхо перешел к закрытому шкафу, где, судя по всему, хранился десятилетний запас свечей.       Спустя какое-то время Джисон спросил, как там дети. Врач уже рассказывал ему об этом в позапрошлый визит, и тогда библиотекарь заметно встревожился — даже передал через Минхо несколько старых книг со сказками, которые сам любил в детстве.       Они обсуждали болезнь, капризных горожан, которые сводили Минхо с ума нелепыми угрозами и суевериями. Затронули Феликса, даже Сынмина, хотя Джисон видел аптекаря всего однажды и очень давно. Поговорили о погоде. Минхо, сам не понимая зачем, предложил как-нибудь прогуляться вместе и подышать свежим воздухом. Младший лишь буркнул, что занят.       Это было неправдой. Он мог позволить себе день отдыха, даже два, но почему-то продолжал запирать себя в этих стенах, словно боялся выйти наружу.       От этой мысли у Минхо неприятно сжималось сердце.       Когда основной объем работы был закончен, они не сговариваясь опустились на стулья рядом, чтобы перевести дух. Окна в архиве не было, но по ощущениям на город давно опустился вечер. Суставы ныли, горло пересохло и забилось пылью, глаза щипало от света, но на губах обоих лежали усталые улыбки.       — А призраков ночью больше не видел? — внезапно спросил Джисон, лениво повернув голову. Его взгляд был усталым и слегка расфокусированным.       — Что? — усмехнулся Минхо.       — Ты как-то раз спрашивал, выхожу ли я ночью на кладбище.       Позвоночник внезапно прошибло холодом.       — Нет. Почему ты спрашиваешь?       Тот пожал плечами и отвернулся к стене, прикрыв глаза.       — Оно мне снится уже несколько дней, — тихо произнес он в наступившей тишине. — Кладбище. Будто я куда-то иду… а кто-то дышит мне в спину. А по утрам иногда чудится, что руки пахнут воском.       Минхо не решился вдохнуть.       Он только недавно заставил себя отпустить ту ночь, убедил себя, что всему можно найти разумное объяснение. Но стоило Джисону заговорить, как воспоминания вспыхнули с новой силой.       — Джисон… — наконец выдохнул он.       — Не беспокойся, — криво усмехнулся библиотекарь и тут же прикусил язык, сжимая пальцами ткань брюк на бедре. — С твоим появлением я почему-то начал… терять покой. Не пойми неправильно. Я не был серьезен, когда говорил про проклятие. Но это не отменяет того, что я…       Он замолчал. Потом посмотрел на Минхо с таким тихим сожалением, что продолжения уже не хотелось слышать.       — Я мерзкий больной человек, с которым нельзя водиться хорошему человеку. А ты хороший.       Дернувшись, как от удара, Минхо стиснул зубы. Это нужно было прекратить немедленно.       — Не смей говорить о том, чего не знаешь, — почти процедил он, не сумев удержать раздражение. Он злился не на Джисона, а на всех тех, кто когда-то заставил его так о себе думать. — Никто не идеален. И на суде перед богом нет тех, кем он был бы доволен.       Джисон ничего не ответил, только тихо хмыкнул. Минхо почти физически чувствовал, насколько тот напряжен.       Расстояние между ними было небольшим — меньше, чем обычно. Осознав это, Джисон подался чуть в сторону, освобождая между ними лишние вершки пространства. Он делал так всегда, будто близость причиняла ему боль.       — Про дьявола, — начал Минхо, сцепив руки в замок. — Клянусь своей честью, что не буду в тебе разочарован. Если ты… если ты не против поделиться своей историей-       — Там нет никакой истории, — жестко перебил Джисон. — Отец был очень религиозным человеком и считал, что все, чего он не понимал, исходит от дьявола. Это исчерпывающее объяснение.       — А ты с ним согласен?       — Согласен со своим уродством. Но он был еще большим скотиной, хотя пытался сделать из меня человека.       Поднявшись, он зачесал назад влажные волосы и оперся спиной на стеллаж. Теперь он стоял напротив Минхо и смотрел сверху вниз, хотя сам выглядел загнанным в угол. Черные глаза бегали по лицу врача, выискивая любой повод отступить.       — Хан, — тихо сказал Джисон.       Минхо поднял голову.       — Это моя фамилия. Дед был корейским послом… — дальше он говорил сухо, почти через силу. О приезде его предка в Испанию, о дружбе с королем, о предательстве Кореи, о том, как отец перенес всю строгость на него. — В любом случае, я разочаровал целую династию. Такой позор. Это все, что я могу рассказать. Иначе… — он сделал глубокий вдох. — Иначе ты тоже меня возненавидишь.       — Хан, — медленно повторил Ли и вдруг осознал, что Джисон никогда и нигде ее не упоминал. Последние слова младшего дошли до него не сразу. — Нет, Джисон. Я-       — Минхо, — очень тихо перебил тот. — Не надо тебе это.       — Хорошо, — помедлив, Минхо опустил взгляд. А потом, не думая, сказал: — Ли. Моя фамилия. Хотя я не могу сказать наверняка, что это действительно так.       — A qué te refieres?       — Я не знаю, откуда она, — ровно ответил тот. Этой истории он никогда не стыдился и не скрывал, хотя и рассказывал далеко не каждому. — В детстве меня нашли прохожие с лихорадкой и переломом где-то на дороге, и единственное, что я мог сказать - это имя и фамилию. Может, это мое, может, нет, — он пожал плечами.       Тяжесть тишины стала ощущаться почти физически.       — Это жестоко, — с хрипом выдохнул Хан. — Мне жаль, что ты это испытал.       — Не стоит. Главное, кем я стал и кем еще могу стать. Понимаешь, о чем я? — врач поймал взгляд младшего в полумраке догорающей свечи и впервые заметил там что-то похожее на доверие. — Не ставь на себе крест.       — Мне это все равно не нужно.       — А мне нужно, — отчеканил Минхо и неожиданно встал, вцепившись ладонями в край стола, лишь бы не сократить расстояние. — Нужно, чтобы ты перестал так относиться к себе и увидел то, что вижу я. Тебя. Без проклятия и всего остального. Передо мной умный, воспитанный человек, хотя и с бескостным языком. Отпусти себя.       Около минуты или чуть больше Джисон просто смотрел на него. Минхо не мог прочитать этот взгляд до конца, но и слабину не давал — стоял твердо, с серьезным лицом.       — Зачем тебе это? — вдруг спросил Хан. — Все это, — он коротко обвел рукой помещение и указал на себя. — Зная, откуда ты и кто твой отец… Да даже здесь есть люди тебе по статусу. Зачем тебе я? Не позволил лечить тело и ты полез в душу, потому что хочешь от чего-то спасти?       — Я не знаю, — честно ответил Минхо, сжав пальцами переносицу. — Не знаю почему, но постоянно о тебе думаю. Мне приятно общаться с тобой. Ты всех своих друзей спрашиваешь, зачем ты им нужен?       Молчание вышло долгим. Хан отвел взгляд сначала в сторону, а потом почему-то стал разглядывать открытую шею старшего.       — У меня нет друзей, — наконец сказал он без сожаления, вытирая ладонями влажные покрасневшие щеки. — Были когда-то, в школе, а потом отец забрал меня оттуда. По его воле я ее не закончил.       — Почему?       — Потому что так решил отец.       Минхо смотрел на него и чувствовал что-то неудобное внутри — сложнее злости. Он хотел узнать больше, но увидел, как плечи Джисона чуть поднялись, и тот снова замкнулся.       — Откуда тогда ты столько знаешь? — спросил он вместо этого. — Ты разбираешься в науках, в медицине, грамотно говоришь… Половина богатых сеньоров, которых я знаю, растерялись бы рядом с тобой.       Похвала явно смутила. Хан даже опешил, расширил глаза, а потом мотнул головой и сел, будто ноги больше не держали.       — Читал много, — кашлем он прочистил пересохшее горло. — Отец заставлял читать религиозные книги и науки… а в промежутках я брался за все остальное. Тайком. Мне хотелось знать как можно больше о мире, который не приготовил для меня места.       — Знаешь, где для кого-то места готовят?       — На кладбище? — попытался отшутиться Джисон, но встретился с совершенно серьезным взглядом Минхо.       — Именно. А в остальном свое место человек определяет сам.       — Опять нравоучения?       — Скорее наставления.       — Ты так и не ответил зачем, — Хан бросил ему вызов.       Но Минхо лишь ухмыльнулся и чуть наклонил голову.       — Хочу.       Услышав этот легкий, ленивый ответ, Джисон понял, что большего от него не добиться. Прикусив губу, он нахмурился и тихо цокнул.       — Мне нужно закончить эту комнату до вечера, — он встал и отряхнул колени от невидимой пыли.       — Уверен, что уже вечер, но я помогу.       — Ты уже помог, — он взял таз и посмотрел на Минхо. — Тебе нужны твои архивные записи. Можешь взять их и идти в зал или… забрать к себе. На сутки.       — Какая щедрость, великий хранитель истории, но откажусь, — фыркнул тот, поднимаясь и едва ощутимо задевая его плечом. Под кожей пробежал ток. — А то ты же спать не будешь и переживать за свои драгоценные документы.       — Минхо.       — Слышу, — ответил Ли. — Я уйду, когда закончим. Меньше слов, больше дела. Иначе отправлю тебя наверх отлеживаться. Ты все еще выглядишь больным и моли бога, чтобы это был не тиф.       — Да какая разница? — буркнул Джисон, но все же принялся за работу, то и дело бросая на старшего быстрые взгляды.       А Минхо все это чувствовал. Делать вид, что это ничего не значит, больше невозможно.

⸸━━✞━━⸸

      — Ты, вижу, сегодня в хорошем настроении, — пробурчал Джисон, хмуро глядя на старшего из-под челки. Кружка с уже остывшим кофе замерла возле губ. — Тебя лишили работы или ты наконец всех вылечил и возвращаешься в Мадрид?       Недовольным он не выглядел, но смотрел с подозрением. Вполне обоснованным, если учесть, что Минхо пришел в библиотеку в самом разгаре дня совершенно без повода. А ведь они виделись буквально вчера.       И это еще не говоря о непривычной улыбке, с которой врач стягивал жилет. Повесив его на спинку соседнего стула, он сел рядом, оставляя между ними небольшое расстояние, расправил плечи и тихо выдохнул, почти нараспев.       Джисона аж мурашками пробрало.       — Пока что никакого Мадрида, — Минхо вяло качнул головой. — И я тоже рад тебя видеть.       — Я не говорил, что рад.       — Будем считать, что ты так подумал.       Улыбка растянулась по губам Ли, заставляя глаза сузиться до щелочек с лучиками морщинок в уголках. Он вдруг поймал себя на том, что сейчас чем-то напоминает Хенджина рядом с Феликсом, но тут же отмахнулся от этой мысли. Дурные привычки быстро перенимаются.       Прищурившись, Джисон отставил кружку на подоконник, заправил вьющиеся волосы за уши и шумно выдохнул.       — Так что случилось? — он поставил локти на стол и начал расстегивать пуговицы на рукавах рубашки. — Есть повод для радости?       — Один из моих пациентов, который еще неделю назад был почти при смерти, окончательно пошел на поправку. Температуры нет уже три дня, организм восстанавливается. Сегодня он съел две порции завтрака и даже нагрубил мне, — Минхо поморщился, вспоминая утреннюю сцену. — Не буду пересказывать, как именно он оскорблял нашу еду и сравнивал ее с диареей.       В этот момент Джисон замер. На его лице медленно проступило искреннее удивление, почти детское из-за округлившихся щек. Он приподнялся со стула и наклонился ближе, протянув руку, будто хотел схватить Минхо за запястье, но в последний момент резко отдернул пальцы. На скулах вспыхнул неровный румянец, и он поспешно сел обратно, неловко сцепив ладони на бедрах.       В воздухе остался шлейф пряного меда и того же сладковатого воска, запах которого иногда расползался по читальному залу. Втянув его полной грудью, Ли едва заметно прикрыл веки и с трудом подавил желание податься вперед, чтобы почувствовать этот аромат, смешанный с теплом его кожи.       Какое-то наваждение.       — Это… хорошо, — тихо сказал Хан, опустив взгляд. — Очень хорошо. Gracias a Dios. Ты… ты молодец. Из столицы прислали лучшего врача, я и не сомневался.       Минхо заметил, как он сжал пальцы в кулак до боли и спрятал руку под стол. Будто прикоснуться к другому мужчине было чем-то постыдным.       Если только не…       Вдавив лопатки в жесткую спинку стула, Ли почти насильно выдворил из головы эту слишком наивную мысль.       Об этом он думал уже давно. Цеплялся за случайные взгляды, жесты, интонации, но каждый раз упирался в ту же непробиваемую стену. С Хенджином все стало понятно почти сразу, с Феликсом — немногим позже, а вот Джисон оставался загадкой. Его невозможно было прочитать до конца, и одна неосторожная попытка могла разрушить то хрупкое доверие, которое между ними только начало появляться.       Нет. К такому он не готов.       Не сейчас, когда одного присутствия Хана рядом хватает, чтобы внутри становилось удивительно спокойно и тепло.       — Ты ничего не ел сегодня? — спросил Минхо, меняя тему.       Джисон слегка нахмурился.       — Откуда ты знаешь? — он покосился на него и дернул плечом. — Снова решил меня полечить? Или просто ткнул пальцем в небо?       — А ты бываешь в настроении? — закатив глаза, фыркнул старший. Хотя сам мало чем отличался. — Я просто смотрю на тебя почти каждый день. Все-таки я врач и хочу убедиться, что ты в порядке.       Резкий выдох Хана прозвучал отчетливо.       Ему до сих пор не нравилось, что Минхо всегда оставался врачом: спрашивал о самочувствии, приносил травы, давал советы. Джисон честно кивал и даже прислушивался, но, кажется, по-прежнему не видел особого смысла так о себе заботиться. Ноги ведь пока держат.       Хотя чувствовать себя он действительно стал лучше после настоев, которые Минхо почти ежедневно заносил утром или вечером.       — Днем у меня нет аппетита, — наконец признался он и машинально напряг живот, не почувствовав ровным счетом ничего. — Только рано утром есть хочется. Будто я всю ночь работал.       — Чонин бы сказал, что тебя изматывают демоны, — невольно пошутил Ли и тут же нервно усмехнулся.       — No te hagas el gracioso, сеньор Ли.       — Прошу прощения, сеньор Хан.       От этого официального обращения Джисон заметно подобрался и плотно сжал губы, но вспыхнувшие щеки скрыть уже не смог. И как ни старался изобразить пренебрежение, выходило у него откровенно плохо.       — Объяснишь мне, почему не ешь? — Минхо вернулся к теме. — У тебя вообще есть продукты?       — Есть, — тут же отозвался Джисон, облизывая сухие потрескавшиеся губы. — Просто я… мало ем.       — Покажи.       — А?       — Кухню. Раз ты питаешься, покажи где и чем.       Помолчав пару минут, Джисон взял с подоконника свою кружку и неожиданно поднялся на ноги, глядя на Минхо с усталым смирением и готовностью в очередной раз уступить. Не хочет, но по какой-то причине все равно идет навстречу.       — Пошли.       Он вышел из-за стола и, не оглянувшись, направился к выходу из читального зала. Спину держал ровно, шагал размеренно и уверенно, словно таким образом пытался сохранить остатки гордости.       Джисон уже почти скрылся за дверью, когда Минхо наконец заставил себя двинуться следом. Он нагнал его в холле, ощущая нервозность и легкую влажность ладоней. Пришлось сунуть руки в карманы брюк. Каждый стук подошв о каменные ступени отдавался внутри каким-то странным гулом.       Будь он сейчас с женщиной, которая без сопровождения ведет его в свою комнату, это считалось бы верхом неприличия. Но они оба мужчины. Почему-то от этой мысли становилось только хуже.       На втором этаже оказалось заметно светлее, чем внизу. Большие чистые окна, кажется, никогда не закрывались шторами. Узкий коридор выводил в просторную, уютную гостиную с камином и парой кресел с потертой обивкой.       Минхо молча отметил, как здесь чисто — ни пылинки, и все же гостиная казалась холодной и заброшенной, будто ею давно перестали пользоваться.       Джисон толкнул следующую дверь, судя по всему в свою комнату. И стоило Минхо переступить порог, как он сразу почувствовал разницу. Здесь жизнь все еще оставалась.       Воздух был теплым, пропитанным запахом меда и сладковатого воска, который Ли уже не раз чувствовал рядом с Ханом. Аккуратно застеленная кровать стояла у стены, а у изголовья, на подоконнике, на столе и даже прямо на полу теснились стопки книг.       Осмотреться как следует Хан ему не дал, почти сразу открыв дверь на кухню, попасть в которую можно было только через спальню.       Минхо невольно поежился и замер на пороге, стараясь не задеть его плечом в тесном проходе.       Кухней назвать это было сложно: минимум мебели, открытые шкафы, пара небольших мешков с крупой и картофелем на полу, кофе, кусок сыра и миска уже подсохшего вяленого мяса. От каменной печи веяло лишь холодом и тяжелым запахом неубранной золы.       В желудке от этого вида скрутилось что-то горьковатое и тугое.       — И что ты здесь ешь? — собственный голос показался Минхо сухим эхом. — Ты не готовишь? Просто покупаешь мясо и хлеб?       Он перевел взгляд на стол. В отличие от остального, тот был заставлен почти свежей выпечкой.       Джисон пожал плечами, не поднимая глаз.       — Раньше готовила мама. Отец считал, что это женское дело и мужчине в фартуке позор. Всегда говорил, что сначала тебе готовит мать, потом будет жена. Но… — он коротко усмехнулся. — Жены, как видишь, нет.       Минхо почувствовал, как напряглась челюсть.       — И что? — почти выплюнул он. — Я мужчина и умею готовить. Значит, по его логике, могу считаться чьей-то женой?       Прозвучало довольно резко, но Хан даже не дернулся. Наоборот, его влажные от болезненного блеска глаза удивленно расширились, а рот слегка приоткрылся, будто Минхо только что сказал нечто совершенно непотребное.       Столкнувшись со старшим взглядами, он поспешно собрался, прокашлялся в кулак и пошел к столу, налив себе воды из графина.       — Прости, я не хотел тебя оскорбить, — тихо прозвучало между глотками. — Я тоже готовлю. Просто… в книгах есть инструкции, но нет примера того, как все должно выглядеть. У меня плохо получается.       Ли прислонился спиной к стене.       — Когда-нибудь научу.       Вырвалось без задней мысли.       На мгновение Хан замер.       — Хватит пытаться меня спасти, — устало выдохнул он и отвернулся к окну.       Солнце скрылось за облаками, но воздух по-прежнему хранил дневное тепло, позволяя людям спокойно заниматься своими делами. Кто-то колол дрова возле дома в одних брюках, чтобы не обливать потом чистую рубаху. Дети наперегонки носились по дороге, заливаясь здоровым смехом. Жизнь постепенно возвращалась в Los Errados, и это было видно даже отсюда. Но внутри самой библиотеки время словно остановилось.       Краем уха Джисон слышал, что Минхо что-то говорил. Кажется, звал его по имени. Но шум крови в голове заглушал слова, превращая их в невнятный гул. Хан лишь машинально кивал, соглашаясь неизвестно с чем, одновременно пытаясь справиться с подкатывающей тошнотой и неприятным головокружением.       Когда стало немного легче, он все же обернулся. Минхо уже не было. Ушел. Наверное, так даже лучше.       Через сорок минут в дверь спальни раздался короткий стук.       Джисон лежал на кровати с раскрытой книгой, но уже давно не мог осилить и нескольких строк. Буквы расплывались перед глазами, путались между собой, а взгляд постоянно соскальзывал со страницы. Впрочем, дело было даже не в самочувствии. Просто не хотелось ничего. Ни возвращаться в читальный зал, ни читать, ни заниматься хоть чем-то.       Отложив потрепанный том на пол, он приподнялся на локтях и посмотрел на дверь, которая открылась сразу после стука. На пороге появился Минхо с большим свертком в руках.       Коротко улыбнувшись, он молча отодвинул все лишнее на столе, выставил глиняный горшок с горячим, свежий хлеб, сыр и небольшой пирог с вареньем. Легкий пар разнес по комнате аромат тушеного мяса с картофелем.       Желудок предательски заурчал, а рот тут же наполнился слюной, хотя еще совсем недавно Хан был уверен, что не голоден. На еду он смотрел почти растерянно, словно перед ним возникло что-то невозможное.       — Не сиди там, — мягко сказал Минхо, обернувшись через плечо. — Иди есть, пока горячее. Тут столько всего.       К Джисону наконец вернулся дар речи.       — Ты вернулся, — растерянно произнес он, сползая с кровати. — Почему? Я думал… ты совсем ушел.       Что-то в его голосе неприятно кольнуло Минхо куда-то в грудь.       Отодвинув стул, он жестом пригласил его сесть и сам устроился рядом. Ел Джисон медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек мяса, будто пытался продлить удовольствие, и время от времени украдкой поглядывал на Минхо.       Старший незаметно подвинул к нему кусок пирога.       — Вкусно?       — М-м, — Джисон кивнул с полным ртом. — Но это очень дорого. Тут бульон… — он зачерпнул ложкой немного наваристой жидкости. — На хорошей кости. И мясо совсем без жира. Ты купил это в таверне?       Минхо качнул головой.       — В фонде. Они уже работают, хотя посетителей пока мало.       Услышав ответ, младший неудачно сглотнул и закашлялся, прижимая ладонь к груди. Минхо тут же вскочил и через секунду уже сидел рядом на корточках, придерживая стакан с водой у его губ.       Джисон вслепую сделал несколько глотков и наконец глубоко вдохнул, чувствуя только жар в лице и бешено колотящееся сердце.       — Нормально, — прохрипел он, держась за горло.       Еще несколько секунд Минхо оставался рядом, внимательно рассматривая его раскрасневшееся лицо, а затем облегченно выдохнул и вернулся на свой стул, проведя ладонями по волосам.       — Что же ты так неосторожно…       — Не ожидал, — шмыгнув носом, Хан вытер рукавом глаза и снова взялся за ложку. — Это очень дорогое место. Очень, Минхо. Без особого повода тратить такие деньги - настоящее кощунство.       — А у нас особый повод, — фыркнул Ли, отломив себе кусочек пирога. На губах появилась едва заметная теплая улыбка. — Мы празднуем выздоровление моего пациента.       На самом деле он праздновал совсем другое. То, что Джисон наконец ел нормально, сидя напротив него с чуть порозовевшими щеками. По какой-то причине именно это казалось маленьким праздником.       Когда с едой было покончено, Джисон поднял взгляд. В нем было столько всего — неловкость, подозрение, стыд и благодарность, которую он не смог бы произнести вслух.       Минхо отвел глаза первым. Потому что руку вдруг закололо от совершенно неуместного желания коснуться его щеки.

⸸━━✞━━⸸

      Из библиотеки Минхо ушел, когда за окнами читального зала окончательно стемнело и в соседних домах уже зажглись лампы. Он и сам не ожидал, что задержится так долго. После обеда они с Джисоном вернулись в зал: он к архивным записям, младший — к каким-то важным земельным бумагам, и время пролетело незаметно. Больше они почти не разговаривали, в тишине работая рядом друг с другом. Теперь она не казалась напряженной, как в их первую встречу, а наоборот, стала уютной и спокойной, почти домашней.       Дважды Джисон без единого слова ставил перед ним кружку свежего чая, а когда Минхо невольно вздрогнул от вечерней прохлады, тихо поднялся из-за стола, разжег камин и принес старый, но чистый плед. Все это делалось молча, с осторожностью, будто Джисон до сих пор не был уверен, что его заботу примут. Каждый раз он украдкой посматривал на старшего и замирал в ожидании реакции, а потом заметно расслаблялся, когда тот коротко улыбался и шептал тихую благодарность.       Это робкое беспокойство грело сильнее пламени в камине, а из мыслей никак не выходили щеки Джисона, розовеющие от смущения. Их почти здоровый цвет на фоне темных кругов под глазами неприятно царапал сердце.       Наверное, поэтому домой Минхо шел гораздо медленнее обычного, перебирая в голове все известные ему болезни. Но ни одна не подходила. Кроме истощения.       Он почти прошел мимо аптеки, когда заметил в маленьком окне под вывеской слабый огонек лампы. Карманные часы показывали почти полночь, а значит, Сынмин снова собирался просидеть до утра за своими опытами. Несмотря на поздний час, он толкнул незапертую дверь.       Сразу с порога в ноздри ударил резкий запах лекарств вперемешку с чем-то травянисто-горьким. Выдохнув, Минхо прижал к лицу рукав и подошел к прилавку.       Сынмин стоял над несколькими пузырьками и разливал по ним прозрачную жидкость, запах которой неприятной пленкой оседал в горле. Очки в массивной оправе почти съехали с кончика его носа, грозясь разбиться об пол, но тот был слишком сосредоточен на измерении нужного объема, чтобы это заметить.       Услышав шаги, он поднял голову. Во взгляде не мелькнуло ни капли удивления, только спокойное принятие, будто он заранее знал, что ему помешают.       — Просто поразительная привычка заявляться ровно тогда, когда я занят, — вместо приветствия выдохнул аптекарь, стягивая с рук кожаные перчатки и убирая колбы под стойку. — Давно не виделись, доктор. Я уж грешным делом подумал, что ты сбежал в Мадрид.       Фыркнув, Минхо наконец убрал руку от лица и вдохнул полной грудью. Воздух все еще оставался неприятным и густым, но после того как Сынмин закупорил свои загадочные жидкости, дышать стало легче.       — Меня не было три недели. Даже меньше, — он расстегнул пару пуговиц на куртке и прислонился боком к деревянной перегородке. — Ты все-таки понял, что единомышленники лучше одиночества, и начал тосковать по мне?       Сынмин закатил глаза.       — Это было бы унизительно.       Одним движением он поднял лакированную доску. Петли недовольно скрипнули, открывая проход за прилавок, чем Минхо тут же воспользовался.       — Но я даже рад, что за все это время Феликс только дважды забирал у меня заказы. Значит, нужды нет. Следовательно, больных тоже стало меньше.       — Верная логика, — Минхо кивнул и нагнулся к полкам, рассматривая результаты очередного ночного эксперимента. — Ты тут не создаешь новую болезнь?       Сынмин цокнул и лениво опустился на стул, закинув ногу на ногу. Даже посреди полумрака и дурных запахов он выглядел, как аристократ. Серый костюм сидел безупречно, правда мода на такие фасоны прошла лет тридцать назад.       — Готовлю раствор мышьяковистого ангидрида. Для припадков будет самое то, но нужно угадать с пропорциями. Крысы дохнут быстрее, чем я успеваю поднести им пахучую тряпку.       Минхо передернул плечами. Он уже пожалел, что спросил. Речи этого невероятного аптекаря всегда балансировали где-то между безумием и гениальностью. Сам врач знал о таком растворе, наука ему доверяла, а значит, доверял и он. Но полностью довериться Сынмину было куда сложнее.       — Когда закончишь, отправь сначала в Мадрид или хотя бы в Сантьяго на экспертизу. Я не хочу случайно убить половину госпиталя.       — Teme a Dios, hombre. Зачем зашел так поздно? Портить мне настроение? — Сынмин провел пальцем по столешнице, собирая какую-то пыль, к которой Минхо и приближаться бы не рискнул. — Поздно. Оно пострадало еще утром, когда мне продали червивые яблоки.       Стула с этой стороны не оказалось, поэтому Ли без лишних раздумий устроился на пустом ящике из-под инструментов, оказавшись значительно ниже собеседника.       — Попрошу Чонина, он тебе нормальных наворует.       — Se lo agradeceré.       — Можешь отплатить тем, что поможешь, — ответил Минхо, наконец вспомнив, зачем вообще сюда зашел. — Есть что-нибудь от постоянной усталости, головных болей и бессонницы? Что-нибудь сильное, но чтобы днем не валило с ног. И от нервов тоже, только не радикальное, Сынмин.       Последнее он произнес с особым нажимом.       Сынмин замер, внимательно оглядывая его с головы до ног, затем сцепил пальцы в замок и чуть вздернул подбородок. Тщеславно. Каким-то образом он всегда оставался расслабленным, уверенным и чересчур возвышенным для захудалой аптеки.       — Ты врач, — сухо заметил он, выгнув бровь. — Зачем ты свалил на меня симптомы и попросил «что-нибудь от чего-нибудь»? Говори конкретно. Я аптекарь, а не практикующий доктор и уж тем более не гадалка.       Минхо тяжело выдохнул       — Ты знаешь, что отличает аптекаря от продавца на рынке? Понимать такие запросы - твоя работа.       — Ты такой занудный, доктор, — Сынмин цокнул и хлопнул ладонью по колену, поднимаясь. — Иногда я об этом забываю.       — Кто бы говорил. Ты как ворчливый колдун из детских сказок.       — Сеньор, вы вступаете в дискуссию, недостойную вашего статуса, — усмехнулся тот, не упустив возможности уколоть Минхо его положением.       Врач лишь закатил глаза. Не потому, что ему было неловко, а потому, что спорить с этим человеком бесполезно. Сынмин умел вывернуть разговор так, что дураком в итоге оставался кто угодно, кроме него самого.       — Какие симптомы? — уточнил аптекарь, уже перебирая баночки и мешочки на полках. Их было столько, что любой другой человек искал бы нужное до утра.       Минхо коротко перечислил все, что замечал у Джисона в последнее время. И чем дольше говорил, тем сильнее его это тревожило. При первой встрече младший выглядел изможденным, потом начал понемногу оживать: на щеках появлялся румянец, взгляд становился яснее. Но природу этой странной болезни Минхо по-прежнему не понимал. Она приходила волнами и так же отступала. И если сейчас было затишье, что придет следом?       Больше это не походило на обычное истощение.       — Валериана, пассифлора, немного белладонны в малых дозах. Настой пить на ночь, не больше двадцати капель на стакан воды, — Сынмин выставил пузырьки на прилавок и, записав последнюю цифру, поднял взгляд. — Это ты наконец решил о себе позаботиться?       Минхо молча положил на стол несколько монет. Почти в полтора раза больше, чем стоила покупка.       Аптекарь нахмурился, покосившись на деньги.       — Расходы на госпиталь сейчас покрывает город и частично семья Хван. Зачем ты даешь деньги?       — Это не для меня. И не для госпиталя.       Своего удивления Сынмин не показал, но взгляд стал заметно внимательнее.       Молчание тянулось до тех пор, пока Ли не убрал все пузырьки в карман и не встал напротив, собираясь прощаться. Время позднее.       — А для кого? — вопрос был вполне ожидаем.       — Для Джисона, — выдохнул Минхо, засовывая руки в карманы. — Он работает в библиотеке. Я… прихожу туда работать с архивными записями.       Сынмин кивнул, спокойно принимая такой ответ.       — Хан Джисон?       — Ты знаешь его?       Это не должно было удивлять. Город был маленьким, но… Джисон порой казался ему почти ненастоящим. Он всегда находился в своей пустой библиотеке, редко выбирался на рынок, а в самом городе Минхо почти никогда его не видел. Будто существовал только тогда, когда он приходил.       — Ага. Не лично, — аптекарь откинулся на спинку стула и сделал запись в журнале. — Когда я только открыл аптеку, приходил его отец и просил что-нибудь от… — он ненадолго замолчал. — От дурных наклонностей. Говорил, что сын болен. На вопрос ответил: «Извращенные помыслы, грешная одержимость и слабый характер». Хотел вывести это, как выводят заразу. Спрашивал, нет ли такого снадобья.       Минхо замер, так и не сделав шага к двери.       — И что ты ему сказал?       — Что я аптекарь, а не священник. — Сынмин неопределенно махнул рукой. — Он ушел и больше не возвращался.       — Тебя это не забеспокоило? — вырвалось прежде, чем Минхо успел остановить себя. — Какой-то сумасшедший собирался пичкать ребенка лекарствами от несуществующей болезни. Ты же образованный человек. Почему хотя бы не рассказал отцу? Он староста, он-       — Минхо, — голос аптекаря стал ледяным. — Мне все равно на чужие беды. Mea culpa. Но у меня нет ни права, ни желания лезть в чужую семью со своей библией.       Ответ отбил любое желание спорить.       Некоторое время Минхо просто стоял у прилавка, глядя куда-то в пол.       Каждый раз, когда ему удавалось узнать о Джисоне что-то новое, это оказывалось битым стеклом. Сколько еще скрывалось за его колкими ответами, вечной усталостью и безразличием к собственной жизни? И сколько всего произошло до того, как Минхо его нашел? Не слишком ли поздно?       — Доброй ночи, — наконец выдохнул он. — Не сиди до утра.       — И тебе того же, доктор.       Минхо не оглянулся, когда закрыл за собой дверь.       На улице было темно и так тихо, что собственное дыхание казалось почти криком. Он шел домой, по памяти находя дорогу и сжимая ладонью потяжелевший карман.       Недавнее хорошее настроение стерлось несколькими словами Сынмина, оказавшимися одинаково ужасными и ценными. Года три назад он слышал нечто похожее в полутьме парижской квартиры, лежа под тонкой влажной простыней рядом с горячим телом.       Воспоминание больше не заставляло сердце сбиваться с ритма, но все равно оставалось дорогим. Лукас рассказал свою историю лишь однажды, но Минхо запомнил каждое слово.       Он сбежал из деревни, узнавшей о его «грехе» и решившей высечь розгами из него всю срамоту. Двоюродная тетя приняла его в Париже, а на гневное письмо отца ответила еще более гневным и оставила племянника у себя.       «Ты не заслуживаешь смерти за свои чувства», — прошептал он тогда, выводя кончиком пальца невидимые узоры на коже Минхо.       До встречи с Лукасом тот месяцами пытался понять, что с ним происходит. Искал у себя диагноз, подозревал сумасшествие лишь потому, что один французский студент, появлявшийся по вечерам в библиотеке, заставлял сердце биться слишком быстро.       «Это они ограниченные. Любовь не может быть грехом, mon chéri».       Позже Минхо признался, что впервые столкнулся с подобным только во Франции. Страх был, непонимание тоже. Был ужас от мысли, что однажды все узнают правду. Но желания ломать себя ради чужого представления о нормальности не возникало никогда. Так болезни не лечатся. А не болезни — тем более.       Они нашли друг друга вопреки вере и закону, но слишком по-разному представляли будущее. Лукас любил Париж, сиял среди роскоши. Минхо же хотел спасать людей в загнивающей Испании. Рано или поздно они все равно бы расстались.       Сейчас Минхо вспоминал его тепло, без сожалений и боли. Скучал и желал счастья, как дорогому другу.       Но то, что он чувствовал к Джисону, было совсем другим. Не то смущение, трепет или робкая нежность с горячим желанием и страстью. Хана хотелось защищать, заставить его спать по ночам, нормально есть. Хотелось уберечь от прошлого, о котором Минхо до сих пор почти ничего не знал.       За него болело сердце.       Если это любовь, то совсем не такая, какую он знал раньше.       А если не любовь, то Минхо уже не понимал, что именно сделал с ним этот загадочный библиотекарь.       О Святой Процессии он почти забыл. Вернее, заставил себя забыть.

⸸━━✞━━⸸

      После дождя воздух был особенно чистым. С гор спускалась прохлада, из леса тянуло хвоей и душистыми травами, и Минхо не мог не признать, что Los Errados по-своему лечил. Родниковая вода, чистейший воздух, изобилие полезных растений и ягод — всего этого так не хватало в Мадриде.       Он советовал пациентам почаще бывать на улице и сам не хотел засиживаться в пропахшем горечью госпитале, тем более теперь, когда там оставалось всего несколько больных. Но дело было не только в этом.       — Нельзя дышать этой пылью. Вдохни, — Минхо уже устал объяснять очевидное, стоя над столом Джисона, который невозмутимо что-то записывал и только качал головой. — Воздух спертый. Сколько ты уже не выходил на улицу? Как в склепе заперся и иссыхаешь тут.       Когда утром он собирался на рынок, ему пришло в голову взять Джисона с собой, купить ему нормальной еды и просто вытащить из дома. Но Минхо никак не ожидал, что уговаривать будет настолько сложно.       — Легко мне дышится, — буркнул Хан, подняв на него усталые, но упрямые глаза. — Я недавно выходил к… — он осекся и снова уткнулся в записи. — По делам.       Последние слова прозвучали совсем тихо.       — В любом случае тебе нужна нормальная еда.       — Это не твое дело и не твои заботы.       — Вот именно, что мои! — вырвалось бездумно. — Maldición.       Услышав ругательство из уст порядочного сеньора, Джисон резко выпрямился и застыл. Его взгляд заметался по лицу, которое сейчас было далеко не таким спокойным и мягким, как обычно.       — Я…       Минхо покачал головой, не давая договорить, и закрыл его блокнот, отложив на край стола. Хан не сопротивлялся. Более того, он больше не шарахался от близости и не прятал руки. Только смотрел с каким-то растерянным удивлением, будто впервые видел старшего таким.       — Джисон, — уже тише сказал Минхо, глядя ему в глаза. — Perdóname, por favor, что влез в твою жизнь без спроса. Но я не могу спокойно смотреть, как ты себя изводишь. Это забота. Если ты к ней не привык, я пойму. Но не отталкивай людей, которые искренне хотят тебе помочь. Хотя бы об этом я могу попросить?       С каждой секундой молчания надежды становилось все меньше. Взгляд Джисона был долгим, прямым, но в то же время стеклянным. Невозможно было понять, что творится внутри человека, который давно привык держать все в себе.       — Хорошо, — наконец едва слышно выдохнул Хан и поднялся из-за стола. — Если тебе так нужно.       Это был совсем не тот ответ, на который рассчитывал Минхо. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать облегчение.       Рынок в Los Errados был небольшим и шумным, живущим своей жизнью несмотря ни на что. Под навесами теснились прилавки, отовсюду доносились крики и смех, пахло свежей выпечкой, морской рыбой, медом и древесной стружкой. По булыжной мостовой, цокая копытами, проехала тяжелая повозка. Торговля шла неспешно, многие лавки закрылись из-за эпидемии, но люди все равно улыбались, а продавцы зазывали прохожих хотя бы ради нескольких монет.       Джисон шел на полшага позади, щурясь от солнца и пряча глаза за волнистыми прядями. Люди приветствовали Минхо, спрашивали о больных, торговцы предлагали товары почти за бесценок. Ли отвечал каждому с одинаковой вежливостью, время от времени оглядываясь на своего спутника.       Сам Джисон тоже не был невидимкой. Некоторые старики окликали его по имени и спрашивали, как он поживает, но после отрешенного: «Estoy bien, gracias» разговор сразу затухал.       — Ты же здесь родился? — спросил Минхо, внимательно разглядывая спелые томаты на прилавке.       — Родился, вырос, живу, — фыркнул Хан.       Он стоял рядом, засунув руки в карманы черного пальто. Несмотря на теплый день, он оделся во все темное и выглядел почти как собственная тень.       — И нравится?       — Выбирать не пришлось, — младший пожал плечами. — Но не все так плохо. Народу мало и погода хорошая.       — Дожди почти полгода.       — Я люблю дождь.       Расплатившись за овощи, Минхо договорился оставить покупки у торговца до вечера, а потом подозвал знакомого извозчика, который согласился отвезти все в библиотеку.       Они пошли дальше мимо лавки с посудой и тряпичными куклами. Две девочки громко спорили из-за одной игрушки так, что закладывало уши, пока их мать спокойно беседовала со знакомой.       Детские крики перебил тихий свистящий кашель.       Минхо сразу остановился.       Джисон прикрыл рот рукавом, переждал приступ и поднял свои покрасневшие глаза.       — Мне просто душно, — он оттянул ворот пальто.       — Верю, — сухо кивнул Минхо. — Обязательно было так одеваться?       — Я все время мерзну.       — Это может быть жар. Простуда не может тянуться так долго, Джисон.       Тот провел ладонью по влажным волосам и шагнул вперед, пряча руки в карманах.       — Не знаю, что со мной, — после кашля голос звучал особенно хрипло и низко. — Может, и правда кара Господа, как говорил отец. Но я не хочу никого собой обременять. Тебя тоже, Минхо, — имя он произнес едва слышным шепотом. — Это тоже забота.       Сказав это, Джисон обошел его и пошел вперед, не поднимая глаз на прилавки и прохожих.       У маленькой лавки с церковными товарами он вдруг остановился и медленно подошел к открытой полке. Разного рода кресты из дешевых металлов и таких же медных подсвечников были выполнены удивительно искусно и блестели на солнце.       Минхо подошел следом, но не успел сказать ни слова, почувствовав, как перехватывает дыхание. Один взгляд на Джисона — и холод сковал позвонки.       Младший стоял неподвижно, будто забыл, где находится. Не отрываясь, он смотрел на деревянный крест, висевший на стене. Пламя зажженной рядом свечи плясало в его черных зрачках яркими точками.       На мгновение перед глазами снова всплыла та ночь: капюшоны, свечи, колокольный звон, фигура с крестом во главе процессии. Лицо Джисона.       Ли резко выдохнул.       — Джисон.       Тот сразу повернулся, отвел глаза от прилавка и чуть нахмурился, словно сам не понимал, почему остановился.       — Джисон, ты…       — Минхо!       Звонкий голос Чанбина резанул слух прежде, чем он успел договорить.       Могильщик уже пробирался к ним между прилавками с набитой сумкой на плече и широкой улыбкой. Старая серая рубашка держалась всего на нескольких пуговицах, открывая загорелую грудь, блестевшую от пота.       — Вот это встреча! На кладбище не приходишь, так хоть в гости бы заглядывал! Se le ha subido a la cabeza, señorito, — фыркнул он собственной шутке и протянул руку. — Mamá недавно спрашивала, когда ты снова зайдешь. Говорит, пирогом угостить хочет, раз тебе так понравился в прошлый раз.       — У нее золотые руки, — улыбнулся Минхо, отвечая на рукопожатие и едва сдерживая гримасу от крепкой хватки.       — А с кем ты? — Чанбин заглянул ему за спину и заметил Джисона, который стоял чуть поодаль, словно предпочел бы остаться незамеченным.       — А это-       Минхо не успел ответить.       — Джисон, ты что ли? — Чанбин тут же потерял к нему интерес и в два шага оказался рядом с библиотекарем, внимательно вглядываясь в его лицо. — Точно ты. Но выглядишь неважно. Приболел, вот доктор за тобой и таскается?       — Спасибо за беспокойство, но со мной все в порядке, — буркнул тот, делая шаг назад.       Чанбин только почесал бритый затылок и поправил сползающую с плеча сумку.       — Ну ладно. Вон, прикупи тогда, — он махнул рукой на церковную лавку. — Это мои изделия продаются. В свободное время делаю. Крестик красивый хочешь?       — Вы знакомы? — вмешался Минхо, заметив, что Хан уже явно тяготится таким вниманием.       — А? — мужчина обернулся. — Да, знакомы. Я родителям его могилы копал. Господи… — он тут же хлопнул себя по губам. — Прости, Джисон. Ну и… к другу моему он иногда заходит. Пару раз чай вместе пили. Неразговорчивый малость, но парень хороший. Правда, хилый совсем.       Чанбин продолжал говорить так, будто самого Джисона рядом не было. А тот неотрывно смотрел на Минхо.       — К другу?.. — тихо переспросил Ли.       Внутри что-то болезненно сжалось.       После слов Сынмина он уже начал подозревать, что не ошибся. Если отец называл сына неправильным и говорил о «извращенных помыслах», причина могла быть той же, что когда-то заставляла самого Минхо искать свою болезнь.       Но что, если у Джисона уже есть кто-то тайный? Тогда становились понятнее его отстраненность, осторожность и страх прикосновений. И тогда Минхо действительно не имел права позволять себе даже надежды.       — Эй, доктор. Ты меня вообще слушаешь?       Щелчок пальцев перед носом заставил его моргнуть.       — Слушаю, — с опозданием ответил Ли. Взгляд тут же снова нашел Джисона.       — Заходи в выходные. Посидим, вина хоть выпьем.       — Хорошо, зайду.       — Ну, бывайте тогда.       Чанбин ушел, забрав с собой легкость, с которой началась эта прогулка.       Рынок по-прежнему шумел вокруг, но звуки будто отдалились. Минхо не двигался, смотрел на Джисона и не понимал, почему так трудно заставить себя улыбнуться.       Первым не выдержал Хан.       — Пройдемся? Там… — он нервно облизнул губы и обернулся через плечо. — Там сладко пахнет. Может, посмотрим, что продают?       Голос звучал неуверенно, словно он предлагал это не потому, что сам хотел, а потому что чувствовал необходимость что-то исправить.       Почему-то это подействовало.       — Конечно, Джисон-и.       Он не заметил, как ласковая форма имени сорвалась с языка.       Зато заметил Джисон.       Резко выдохнув, он прикрыл глаза, а затем развернулся на пятках и пошел вперед.       Они купили фруктовые эмпанады у смуглого мальчишки лет пятнадцати, который продавал их почти за бесценок. Кто-то из богатых горожан решил поддержать Los Errados после эпидемии и заказал для рынка несколько десятков вкуснейших пирожков.       Горячие, завернутые в бумагу, они обжигали пальцы, а сладкий аромат мгновенно заставил рот наполниться слюной. Засмотревшись на выпечку, по которой успел соскучиться за время жизни в Los Errados, Минхо не заметил, как Джисон быстро расплатился за них обоих и протянул ему его порцию.       — Gracias, — тихо сказал Ли, осторожно принимая горячий сверток.       Джисон смущенно улыбнулся.       — De nada.       Они нашли свободную скамейку чуть в стороне от основного шума. Было тепло, солнце приятно грело кожу, легкий ветер шевелил волосы. Джисон сидел рядом уже в расстегнутом пальто и ел эмпанаду, лениво покачивая ногой.       — Вкусно? — спросил Минхо, откусив первый кусок.       — М-м, — Джисон кивнул, не открывая рта. — А тебе?       — Очень даже. Все-таки приятнее делить еду с кем-то, чем есть одному.       Минхо снова поймал себя на том, что смотрит.       Несмотря на болезненную худобу и усталость в каждом движении, Хан казался ему особенным. Заметным только для него. Как огоньки десятков свечей среди темноты старого кладбища.       Доев последний кусочек, Джисон едва заметно усмехнулся, увидев крошки на его щеке.       Не задумываясь, Ли достал из кулька еще одну эмпанаду и положил в его раскрытую ладонь.       Младший опустил взгляд. Пальцы Минхо почти коснулись его собственных и на мгновение задержались, будто было еще не поздно. Джисон не убрал руку. Только замер, почти не дыша, и медленно поднял глаза.       Ли почувствовал, как сердце стукнуло где-то у ног.       — Семьдесят реалов за сапоги?! — рявкнул кто-то рядом, размахивая руками перед продавцом обувной лавки. — Ты чертов bribón, Лоренсо!       Оба одновременно вздрогнули.       Но если Минхо просто выпрямился, то Хан сразу отдернул ладонь и незаметно отодвинулся дальше, оставив между ними пустое место на скамье.       Тихо выдохнув, Минхо выругался сквозь зубы. Только так и не понял, на кого именно: на себя за эту вольность и глупую надежду, на Джисона, который снова отступил, или на мужчину с торговцем Лоренсо, решивших устроить ссору именно сейчас.

⸸━━✞━━⸸

      В библиотеку они вернулись уже под вечер, когда солнце начало скрываться за вершинами гор, окрашивая серый камень кроваво-алым. Та же повозка, которую Минхо нанял на рынке, довезла их прямо до двери. Корзины и ящики с овощами, свежим и сушеным мясом, крупами и молоком пришлось заносить наверх в два захода.       Джисон сначала отнекивался, уверяя, что продукты все равно пропадут и он только испортит их, но Минхо настоял.       Теперь они стояли на кухне у Джисона, убирая и одновременно расставляя покупки по полкам так, чтобы они дольше хранились. Джисон большую часть времени молчал, но не прогонял его, а иногда тихо подсказывал, куда лучше положить то или иное. Незаметно для себя он втянулся и даже начал спорить из-за старой, давно дырявой, но ценной кастрюли, которую старший посмел предложить выбросить.       — На рынке сегодня было больше народу, чем я ожидал, — между делом бросил Минхо, укладывая картофель в самый темный и прохладный угол. — Рад, что болезнь потихоньку отступает и люди возвращаются к жизни.       — Ты же ждешь второй волны.       — Не жду, а предполагаю, — поправил старший и выпрямился, придерживаясь за ноющую поясницу. — Не хочу загадывать, но по моим прогнозам, если сейчас не расслабляться, через месяц мы, может быть, окончательно снизим смертность до одной на десять больных.       Джисон хмыкнул.       — Дай бог. Кого нужно было, он уже забрал. Пора бы отступить.       — Кого нужно?       — Не слушай меня. — Хан тряхнул головой, и тяжелые кудри, скрутившиеся от вечерней влаги, упали на лицо. — Дурости говорю. Все еще под впечатлением от такого количества людей.       Задержав на нем взгляд, Минхо наклонился за тряпкой и протер опустевший ящик.       — Я заметил, что тебя многие знают.       — Писаря должны знать, — небрежно пожал плечами Джисон, переливая молоко в глиняный горшок. — Я записываю рождения, смерти, важные даты, храню документы. Только поэтому.       В этих словах не было ни крупицы жалости к себе. Он воспринимал это как должное: быть функцией для людей. Инструментом, но не живым человеком.       Работа продолжилась в привычной тишине. Минхо разобрал мясо, объяснил, что нужно съесть быстрее, а что оставить на потом. Ответил на вопросы Джисона о хранении, с удовлетворением отмечая, что младший и правда собирается воспользоваться его советами. Пусть хотя бы из чувства ответственности перед продуктами, но лучше так, чем голодные обмороки в будущем.       Закончив с полками и расставив почти все по своим местам, Минхо оглянулся и ощутил жизнь в этой кухне. Не холод и запустение, как раньше, а уют и домашнее тепло с запахом еды.       — Помнится, ты говорил, что у тебя нет друзей, — внезапно сказал он, вспомнив встречу с Чанбином на рынке.       Эти слова не выходили у него из головы.       — Так и есть, — Джисон вытирал стол, не поднимая головы, но вдруг замер, сжав пальцы на влажной ткани. — Минхо… — он медленно повернулся и посмотрел ему в глаза с такой явной тревогой и виной, словно только что что-то понял. — Прости меня.       — За что?       Ли нахмурился.       — За то… — Джисон дернул пуговицу на рукаве. — Ты столько всего сделал для меня. Ты хочешь быть… то есть относишься ко мне как к другу. Я не против, правда, но просто не понимаю зачем. Ты мог бы…       Он не договорил.       Стыд в этом тихом голосе и без того врезался в уши.       Джисон не умел принимать простую дружбу без подозрения, что за ней скрывается что-то еще. А может, наоборот, хотел, чтобы скрывалось. Но слишком долго ему твердили, что подобное греховно. Ли невольно вспомнил Феликса. Тот хотя бы признавал собственные чувства. Джисон не позволял себе даже этого.       И как бы сильно Минхо ни хотелось сказать, что иногда он думает о нем больше, чем о друге, он промолчал. Возможно, сердце этого библиотекаря занято кем-то другим. Но этот другой обращается с ним небрежно.       — Конечно, я считаю тебя другом, — сказал он после короткой паузы. — Не нужно извиняться, Джисон. Я буду на твоей стороне, пока ты позволяешь. Не обязательно иметь для этого причину.       Напряжение в теле младшего немного отпустило. Плечи опустились вместе с долгим выдохом.       — Хорошо.       — Хорошо, — эхом повторил Минхо и замялся, решая, стоит ли задавать следующий вопрос. — Я спросил про друзей потому что… Помнишь, Чанбин на рынке сказал, что ты приходишь к его другу? Это…       — Это не совсем друг, — перебил его Хан, устало опускаясь на стул и сдавливая пальцами переносицу. — Он… Чан. Просто Чан.       Этого было мало. Так мало, что мысли Минхо тут же заметались одна за другой: от «ты не имеешь права лезть в его сердце» до «если Джисон неравнодушен к мужчинам, этот Чан не имел права позволять ему так страдать».       Но Джисон не стал надолго затягивать. Набрав побольше воздуха, он заговорил сам:       — Он помогал мне в детстве, когда было совсем плохо… — взгляд ушел в окно, за которым уже опустилась ночь. — Он единственный, кто знал о моей черной душе, но не отвернулся, хотя даже бог был против. Иногда я прихожу к нему, чтобы он почитал молитву. Может, тогда это пройдет. Со временем.       Вопреки словам, надежды в нем не было. Будто младший давно смирился и просто ждал, когда сможет покинуть этот мир, где ему не было места.       Минхо не знал, как поддержать его, не раскрыв себя и не дав понять, что уже все понял, поэтому молча потянулся с мешочком муки к верхнему шкафу, оттягивая время. Дверца скрипнула и сорвалась с верхней петли, повиснув на нижней. Уже поднятый кверху мешок в тот же миг накренился и рухнул прямо на старшего.       В воздух взметнулось плотное белое облако. Мука забилась в нос, осела на языке, покрыла волосы, плечи и одежду. Несколько секунд Минхо просто стоял, моргая и пытаясь осознать весь масштаб произошедшего.       На кухне повисла тишина.       — Que diable… — выдохнул он, машинально перейдя на французский. — Putain de merde. C’est le désordre complet.       Джисон не выдержал и засмеялся.       Запрокинув голову и зажав рот ладонью, он старался быть тише, но не смог. Глаза сощурились и блестели от влаги, плечи подрагивали вместе с растрепанными после уборки волосами, а глубокий теплый смех наполнил маленькую кухню.       Минхо замер.       Он впервые видел его таким.       И впервые услышал этот смех.       Он даже не предполагал, что смех младшего окажется таким красивым. Мелодичным, как музыка.       — Над старшими смеяться неприлично, — проворчал он уже по-испански, пытаясь отряхнуться и выглядеть серьезным, хотя улыбку скрывать даже не пытался.       — Tu as l’air ridicule et adorable, — все еще смеясь, отозвался Хан, убирая руку от лица. — Je ne peux pas garder mon sérieux.       — Merci, c’est très réconfortant, — фыркнул Ли и только через пару секунд понял, что они говорят не на испанском. — Откуда ты знаешь французский?       Резко смутившись, Джисон отвел глаза и стряхнул муку с плеча.       — Несколько лет назад торговцы из столицы привозили книги на ярмарку. То, что не продалось, отдали библиотеке. Книги были на французском. Мне было… интересно.       — Ты восхитительный. Я не перестаю тебе поражаться.       От такого неожиданного и совершенно честного комплимента у Хана покраснели уши. Он кашлянул, больше пряча реакцию, мельком посмотрел на старшего и опустил взгляд.       Пол почти полностью скрылся под плотным слоем муки.       — Давай убираться, — буркнул он, хватая со стола тряпку.       Минхо проследил за его взглядом, оттянул прядь волос, рассматривая налипшую муку, и тихо фыркнул.       Да уж. Зрелище было выдающееся.       — Можно сначала где-нибудь помыться? — он поморщился. — И есть во что переодеться?       Джисон снова посмотрел на него и прыснул в ладонь, но кивнул.       — Пошли.

⸸━━✞━━⸸

      Время жестоко. Оно умеет ускоряться или замедляться только для тебя одного, подчиняться полностью, а может и вовсе тебе не принадлежать. Минхо ощутил это на собственной шкуре, когда оказался добровольно заперт в госпитале на целую неделю.       Каждый день он собирался хотя бы на минуту заглянуть в библиотеку, но троим больным тифом, которые почти месяц находились в тяжелейшем состоянии, внезапно стало хуже. Их время пришло. Они с Феликсом оба это понимали, но все равно продолжали бороться.       Одного молодого парнишку каким-то чудом удалось вытащить с того света. Он все еще был плох, но вчера вечером сам попросил воды и съел несколько ложек слабого бульона. Поэтому Минхо позволил себе немного выдохнуть. В тот самый час, который они с Феликсом по очереди брали на единственную еду за сутки.       Вопреки здравому смыслу, Ли отправился в библиотеку — пообедать вместе с Джисоном и забрать книги по медицине.       Тот никак не показал, что рад его видеть, но сразу приготовил кофе и принес посуду прямо в читальный зал, даже не напомнив, что есть рядом с книгами запрещено. Молча разделил толченый картофель с мясом, поставил тарелки на стол и сел рядом, не притронувшись к своей еде, но внимательно следя за его реакцией.       — Это ты приготовил? — спросил Ли, опуская взгляд на тарелку и глубоко вдохнув аромат еды. Желудок тут же отозвался протяжным урчанием.       — По крайней, мере пытался, — тихо ответил Джисон, делая глоток кофе. — Я… не знал, что ты сегодня зайдешь. Мог приготовить что-нибудь получше.       — Выглядит потрясающе. Я уже счастлив от того, что это приготовил ты и что ты вообще начал есть. Mil gracias.       Минхо улыбнулся и попробовал еду.       Джисон задержал дыхание — то ли от сказанных слов, то ли от ожидания.       Картофель оказался чуть пересолен, мясо немного жестковатым, но все было горячим, пахло чесноком и чем-то домашним. После недели на ногах и холодной еды, которую Чонин приносил от мамы Феликса, это казалось самым вкусным блюдом в его жизни.       — Вкусно. Ты хорошо готовишь, — Минхо кивнул и как раз успел заметить легкий румянец, проступивший на шее младшего. — И выглядишь тоже гораздо лучше, — добавил он уже привычным врачебным тоном. — Как себя чувствуешь? Кашель все еще беспокоит?       — Уже меньше, — хрипло ответил Хан, наконец принимаясь за еду. — Твои лекарства, кажется, помогают. Я начал дольше спать.       — Надеюсь, что так и есть.       Когда они закончили обедать и допили кофе, Минхо сверился с часами. У него оставалось еще полчаса. Пока Джисон делал записи в своем журнале, он углубился в старую книгу по народной испанской медицине, написанную одним галисийским ученым еще в прошлом веке.       Уходить совсем не хотелось. Мысли о младшем посещали его едва ли не каждый час, но теперь, оказавшись рядом, Ли вдруг окончательно осознал, что скучал. По его черным глазам, переворачивающим нутро, глубокому голосу, безупречной осанке и этому робкому смущению.       Оправдывать все врачебной заботой больше не получалось, как и игнорировать собственное желание просто быть рядом.       — Ты только посмотри, — произнес Минхо, перелистывая сморщенную желтую страницу.       Джисон поднял голову.       — Здесь пишут, что сырой картофель нужно прикладывать к запястьям и лодыжкам. Он вытягивает жар из крови. А от гноя помогает коровий навоз, смешанный с ржаной мукой, — он нахмурился, сдерживая брезгливую гримасу. — Я о таком даже не слышал.       — У каждого народа свои методы, — фыркнул тот. — Некоторые из них довольно странные. Но раз их увековечили в книге, значит, они были действенными.       — Сомневаюсь. После каждого совета здесь просят трижды читать молитву и омывать ступни больного святой водой. Науку нельзя смешивать с религией.       — Помнится, ты сам говорил, что это можно использовать.       — Чтобы убедить людей следовать лечению, а не искренне верить в врачевание Господом.       Джисон глубоко вдохнул, закатил глаза и вновь вернулся к журналу.       — Иногда ты говоришь поистине грешные вещи. Dios santo, — пробурчал он.       «И мысли мои иногда бывают грешными», — подумал Минхо, но вслух ничего не сказал и продолжил читать.       Только он начал переписывать рецепт настоя от язвы на одолженную у библиотекаря бумагу, как дверь читального зала неожиданно распахнулась.       Оба удивленно подняли головы. Сюда почти никогда не заходили, когда они были вдвоем.       На пороге стояла женщина лет тридцати, с пышными формами в платье с глубоким, совершенно неприличным вырезом. Минхо сразу ее узнал. Она продавала козий сыр на рынке, а недавно ее сын лежал у них со скарлатиной.       — Сеньор Минхо! Как хорошо, что я вас нашла!       Она поставила корзину прямо на стол и принялась выкладывать завернутые в ткань теплые пироги. Сладкий ягодный аромат тут же перебил запах чернил.       — Я сначала зашла в госпиталь, а Феликс сказал, что вы, скорее всего, здесь. Я так вам благодарна. Dios le guarde. Мой сын уже совсем здоров, вы его спасли. Он у меня единственный, если не считать трех дочерей, но девочки только для замужества годятся. Думаю, вы понимаете.       Женщина тараторила своим противным щебечущим голосом и почти не отрывала от врача взгляда.       Минхо немного растерялся.       — Buenos días, сеньора Новия. Я рад, что ему стало лучше, но на самом деле его жизни ничего серьезно не угрожало, мы просто…       — Нет-нет, это все вы, доктор, — она даже не дала ему договорить и, отодвинув книги, наклонилась над столом. Слишком близко, даже если опустить морали. — Пироги для вас. Прошу, попробуйте. Я очень старалась.       — Спасибо… Вы очень добры.       По одному ее взгляду Минхо уже все понял. За свою жизнь он видел его уже много раз: кокетливый взмах ресниц, выпяченная грудь и уверенность, что этим можно сразить наповал.       — Вы такой скромный и… красивый, если не обидитесь. Вы женаты?       Он даже не успел ответить.       — Может быть, как-нибудь заглянете к нам на ужин? Я очень вкусно готовлю. Муж часто уезжает, так что…       Рядом вдруг раздалось громкое фырканье.       Джисон даже не пытался быть тише. Все это время он сидел рядом, делая вид, что полностью погружен в записи, хотя ловил каждое слово.       И, видимо, именно это показалось ему смешным.       — Смеешься надо мной? — холодно спросила женщина, впервые обратив на него внимание.       Минхо напрягся. Он ожидал, что Джисон сейчас замкнется, начнет извиняться или просто опустит голову. Но тот сделал совсем другое.       Медленно откинулся на спинку стула, поднял брови и постучал пальцами по столу.       — Нет, сеньора, — уголок его губ криво дернулся. — Вы можете продолжать выставлять себя как товар. За этим очень увлекательно наблюдать.       Расширив глаза, Минхо уставился на него. Такого тона от младшего он еще не слышал, и где-то глубоко внутри неожиданно вспыхнуло странное горячее чувство, почти приятный пожар.       — Не лезь не в свое дело, мальчишка, — поджав губы, бросила Новия. — Сколько тебе лет? Двенадцать?       — Двадцать один, сеньора, — Хан отложил перо и смерил ее пустым взглядом. — Я сейчас примерно в том возрасте, в котором были вы, когда похоронили своего первого мужа.       — Откуда ты…       — Я здесь писарь, если вы забыли. Некоторые вещи запоминаются. Особенно когда весь город обсуждал, как ваш муж загадочно скончался от упавшего на голову полена. А нынешний супруг, насколько я знаю, еще жив. Уже подыскиваете ему замену?       В читальном зале повисла такая тишина, что писк пролетевшего мимо комара прозвучал оглушительно.       Лицо женщины стремительно покрылось красными пятнами, становясь почти пунцовым. Поджав губы, она рывком схватила корзину и вздернула подбородок, стараясь сохранить остатки достоинства.       — Еще раз благодарю вас за работу, доктор. Пирожки с вишней и смородиной, попробуйте, — она развернулась к выходу. — Я всего лишь пригласила вас в гости. Буду ждать.       Дверь закрылась с громким хлопком.       Хан сделал глубокий вдох, сжал кулаки и резко сорвался со своего места. Подойдя к двери, он запер ее на ключ, хотя обычно даже вход в библиотеку оставлял открытым.       Минхо молча наблюдал, как тот вернулся за стол, взял перо, но не написал ни строчки. Рука едва заметно дрожала. Крупная капля скатилась с кончика и сорвалась вниз, расползаясь по бумаге рваным чернильным пятном.       Он смотрел в одну точку, будто не замечая ни испорченных записей, ни самого Минхо.       — Ты в порядке? — осторожно спросил Ли, прочистив горло.       — В полном.       — Я так не думаю. Ты только что-       — Все нормально, — перебил Джисон, откладывая перо и сминая испорченный лист. — Она была слишком назойлива, и мне показалось, что тебе некомфортно. Или я не прав?       В его глазах мелькнуло что-то резкое и определенно недоброе.       Минхо удивленно моргнул.       — Нет, ты прав. Мне действительно не понравилась ее настойчивость, и она выставила себя не в лучшем свете. Но… не слишком ли грубо вышло? Напоминать о смерти ее мужа и говорить такое в открытую. С женщинами так нельзя.       Хан вдруг выпрямился и повернул голову.       — А с кем можно? — его голос стал тверже стали.       — Ни с кем. В этом и дело. Просто это совсем на тебя не похоже.       Минхо старался говорить мягко, чтобы тот не подумал, будто его отчитывают. Он был ему даже благодарен за то, что отвадил сеньору Новию, но чувство внутри все равно не отпускало.       Словно только сейчас поняв, что именно сделал, Джисон медленно выдохнул, поставил локти на стол и поднес кулаки к губам, прикрывая глаза.       — Perdóname, — выдохнул он, проводя ладонями по лицу. — Сам не знаю, что на меня нашло. Я просто… не знаю. Разозлился из-за того, что она ворвалась сюда, начала докучать тебе, и я… — пальцы зарылись в волосы, слегка оттягивая пряди у корней. — Доктор, что со мной не так?       Джисон поднял на него взгляд.       — Боюсь, это не совсем моя область, — Минхо снисходительно улыбнулся, находя его искреннее непонимание удивительно милым. — Очень похоже на ревность.       Глаза младшего тут же расширились. Сначала в них мелькнуло короткое удивление, а затем черноту зрачков затопил настоящий страх. Не мимолетный испуг, а что-то глубокое, вязкое, будто сковавшее все его тело.       — Что? — сглотнув, еле слышно выдохнул Хан. — Нет. Этого не может быть. Мы… оба мужчины. Es imposible. Как ты можешь меня в таком обвинять? Я не… Никогда. Минхо, поверь мне. Я…       Голос начал дрожать.       Осознав, что натворил, Ли сразу поднял ладонь, останавливая его. На секунду ему захотелось сделать что-то большее: сжать его руку, погладить по спине или вовсе обнять. Просто дать понять, что рядом с ним кто-то есть. Но он не решился, боясь сделать только хуже.       — Джисон, ты неправильно понял, — тон держал ровным. — Ревность бывает и дружеской. Я сказал это не подумав, просто чтобы снять напряжение. Прости. Ты мой друг и просто пытался защитить меня от назойливой женщины. Ты не сделал ничего плохого. Хорошо?       Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза, прежде чем Джисон наконец выдохнул.       — Хорошо.       Минхо достал часы. Почти половина третьего. Он уже опоздал и оставил Феликса одного, но, взглянув на младшего, понял, что не может сейчас просто уйти. Поэтому просто открыл книгу, а пироги переставил на подоконник.       Через несколько минут напряженная тишина начала постепенно растворяться. Ли рассказал историю о том, как Чонин недавно притащил в госпиталь петуха и гордо заявил, что требует супа, а Феликс потом буквально за руку тащил его к фермерам извиняться за кражу, и те в итоге добродушно поделились с ними яйцами.       Хан начал тихо посмеиваться, а после описал, как в детстве полез за соседским виноградом, и старый винодел гнался за ним по улице, размахивая метлой. Он как раз дошел до того момента, где его все-таки поймали, но вдруг замолчал посреди фразы.       Рука словно мыслила отдельно от тела. Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу, перелистнула страницу журнала и аккуратным почерком вывела имя, сегодняшнюю дату и время на час вперед.       Опустив глаза, Минхо почувствовал, как по спине пробежал колючий холод.       «Перла Руис».       Пожилая женщина, уже три недели лежавшая в госпитале с тифом. Ее состояние было тяжелым, и Минхо давал ей не больше недели.       «14 октября 1873 г. 15:48. Галисия. Los Errados. Смерть от тифа».       — Джисон… что это? — Ли не узнал собственный голос.       Тот медленно моргнул, будто только что очнулся ото сна, гулко сглотнул и дрожащими пальцами взял журнал, поднося его ближе. Губы беззвучно зашевелились. Что бы Хан ни хотел сказать, у него не получалось. Из горла вырвался только хриплый кашель.       — Я не знаю, — прошептал он спустя несколько долгих секунд. — Клянусь, не знаю.       — Ты написал это только что.       — Да… Почерк мой, — Джисон медленно положил журнал на стол и убрал руки под бедра, будто те в любой момент могли снова начать жить собственной жизнью. — Я забыл, — он посмотрел старшему в глаза. — Возможно, вспомнил, что не записал чью-то смерть, но перепутал даты. И опять забыл.       — У тебя… — Минхо чувствовал, как сердце уже стучит где-то в горле, а мерзкое липкое ощущение расползается по телу. — Такое раньше случалось?       Джисон снова сглотнул.       — Возможно? В последние месяцы у меня сильные проблемы с памятью. Я не могу вспомнить, когда ложусь спать, а иногда просыпаюсь прямо здесь, в читальном зале, или в гостиной, хотя никогда туда не захожу. Может, я хожу во сне?       — Джисон…       Минхо смотрел на страницу, на имя, на время, которое наступит совсем скоро, и чувствовал, как поднимается страх. Не новый, а тот, который все это время сидел где-то глубоко внутри, пока он упорно пытался не замечать очевидного.       Но договорить он не успел.       В дверь резко забарабанили так быстро и настойчиво, будто человек по ту сторону пытался пробиться внутрь.       — Минхо! Минхо, открой! — снаружи раздался задыхающийся голос Чонина.       Джисон подорвался первым. Открыв дверь, он едва успел отступить, когда мальчишка ввалился внутрь, одной рукой хватаясь за косяк. Он согнулся пополам, шумно хватая воздух, а его тонкие колени дрожали после долгого бега.       Минхо тут же подхватил его под руки, усадил на ближайший стул и приложил пальцы к пульсу. Сердце стучало невозможно быстро для такого короткого расстояния.       — Что случилось, чико? За тоб            ой кто-то гонится?       Мальчишка покачал головой и тонкими пальцами вцепился в его запястье.       — Беги скорее в госпиталь… — выдохнул он. — Сеньоре Перле очень плохо. Феликс послал за тобой.       В ушах застучало. Минхо резко обернулся.       Джисон стоял бледный, как полотно, крепко обхватив себя руками, будто пытался удержать собственное тело от дрожи.       — Чонин, — тихо сказал врач, не отводя взгляда от Хана. — Посиди здесь. Отдышись.       А сам выбежал из библиотеки, даже не накинув куртки.       Адреналин грел не хуже.

⸸━━✞━━⸸

      Сеньору Перлу похоронили пятнадцатого октября, через двадцать четыре часа после смерти.       Стоя обессиленным возле ее койки, он не решался посмотреть на время, почти убежденный, что и без того его знает. Но когда Феликс озвучил:       — Три часа дня, сорок восемь минут.       Внутри все равно что-то оборвалось, будто какая-то часть его до последнего отказывалась в это верить.       Он не пошел в библиотеку ни в тот вечер, ни через день, ни через три. Каждый раз, когда в памяти вспыхивало лицо Джисона, внутри поднималась тяжелая, липкая тревога, не дающая нормально дышать. Он сам не понимал, боится именно его или того, что слова про одержимость переставали казаться бредом и начинали походить на правду. Разум отчаянно сопротивлялся, но снова и снова возвращал его к тому моменту, когда Хан собственной рукой написал то, что произошло спустя час. Это сводило с ума.       По ночам он так же настойчиво перебирал в памяти все странности, замеченные за Джисоном, и ту самую ночь на кладбище. Он уже не раз проклял себя за то, что тогда вообще пошел той дорогой. Будто именно с того вечера в нем что-то надломилось и с тех пор не отпускало, заставляя бояться. Не за себя — за Джисона.       Он понимал, что Хану сейчас, наверное, еще страшнее. Возможно, младший уже решил, что сходит с ума или действительно сотворил что-то ужасное. Минхо хотел бы его успокоить, хотя бы узнать, как он сейчас, но каждый раз проходил мимо, так и не находя в себе смелости зайти.       Этому должно было быть объяснение. Эта мысль не отпускала его уже несколько дней, но ответа по-прежнему не было.       Уже в пятый раз убираясь в палате, Ли нашел потертую серебряную сережку и сразу ее узнал. Сеньора Перла рассказывала, что это был последний подарок покойного мужа. Видимо, сережка выпала, когда омывали тело, закатилась в щель между половицами, а Феликс потом просто ее не заметил, когда мыл полы. Никто другой бы не заметил. Но в последние дни Минхо цеплялся за каждую мелочь.       Сжав холодный металл в ладони, он твердо решил вернуть ее и в тот же день отправился на кладбище. Почему-то теперь совсем не хотелось ни гневить мертвых, ни оставлять у себя принадлежащие им вещи.       Чонин увязался за ним сразу, как только узнал, куда тот собирается. Минхо не возражал. Сейчас ему везде было жутко одному.       Могила была совсем свежей, с деревянным крестом и притоптанной вокруг травой от ног тех, кто приходил проститься. Присев на корточки, Ли выкопал маленькую ямку и осторожно опустил туда завернутую в ткань серьгу, надеясь, что этого будет достаточно.       На удивление, Чонин молчал всю дорогу и даже сейчас не проронил ни слова, лишь мягко провел ладонью по краю креста, шепнув что-то тихое.       — Пусть на встрече с мужем у нее будут обе серьги, — негромко сказал Минхо, вытирая ладони платком.       — Думаю, он рад ее видеть, — тихо выдохнул мальчишка и посеменил следом, спускаясь с холма.       Холодный порыв ветра забрался под пальто, и Минхо поежился, поднимая воротник. Находиться здесь было трудно, почти страшно, до навязчивого желания прислушиваться к каждому шороху и выискивать между деревьями огни свечей, но он все равно пришел. Потому что так было нужно — ему в том числе.       Обратно они шли молча. Тяжелый туман стелился под ногами, пряча под собой опавшую желтую листву, а мелкий дождь летел прямо в лицо, ручьями стекая по шее. В воздухе пахло холодом, влажной землей и смертью, хотя их в Los Errados становилось все меньше.       — Чонин, а Santa Compaña… они приходили за сеньорой Перлой? — Минхо первым нарушил тишину, решив спросить прямо. — Или как-то предупреждали?       Тот задумался на несколько секунд и поддел ногой мокрый лист, отбрасывая его в сторону от тропинки.       — Думаешь, они со мной советуются или письма присылают? — он фыркнул, бросив на него насмешливый взгляд. — Я видел процессию несколько раз за эти месяцы, но не всегда знал, зачем они идут. Скоро все закончится так или иначе. Для всех, кто с ними столкнулся, и для того, кто их вел.       Из всего сказанного Минхо зацепился именно за последнее. Нахмурившись, он сильнее сжал кулаки в карманах.       — Что ты имеешь в виду? — голос почти дрогнул от напряжения.       — Día de Todos los Santos через две недели. Знаешь, что это за день?       — Праздник всех святых.       — Mira más allá. Днем это праздник, а ночью страшно, — Чонин поежился то ли от холода, то ли от собственных мыслей. — В эту ночь граница между живыми и мертвыми тоньше всего. Умершие ищут дорогу, их становится больше, они громче. И проводник тогда ближе к ним, чем к нам.       В его голосе послышался хрип. Последние несколько дней Чонин сильно кашлял и начинал задыхаться даже после подъема по лестнице, поэтому недавно Минхо купил ему на рынке новые ботинки, теплую куртку и шарф, надеясь уберечь мальчишку от болезни.       — Что происходит потом? — Ли сглотнул. — С проводником. Он слабеет? Начинает бредить? Лишается сна? Какие у этого… симптомы?       — Наверное, — Чонин пожал плечами. — Я слышал, что человек считается мертвым уже тогда, когда впервые ведет процессию. Но правды я не знаю.       — А кто может знать?       — Церковь.       Минхо кивнул и машинально обернулся. Они уже успели спуститься с холма, но светлое здание на вершине по-прежнему возвышалось над городом, видимое из любой его точки, как и подобало церкви. Однако эта стояла закрытая, вместе со своими знаниями и надеждой.       — А ты чего спрашиваешь? — голос мальчишки выдернул его из мыслей.       Минхо лишь выдохнул и покачал головой, прекрасно понимая, что этого явно не хватит, чтобы от него отвязаться. Любопытство Чонина не знало ни границ, ни приличий, но именно это и делало его ценным. Только к нему Минхо мог обратиться с подобными вопросами и не выглядеть в чужих глазах сумасшедшим.       — Интересуюсь, — бросил он, заметно ускоряя шаг.       — Не верю, — тот быстро его догнал.       — Да я и сам себе не верю, Чонин. Ни ушам, ни глазам, ни сердцу.       Смерив его долгим, слишком взрослым и вдумчивым для своего возраста взглядом, мальчишка все-таки отстал и больше не лез с расспросами. Лишь выражение лица осталось таким, словно он уже сделал собственные выводы.       Когда они наконец дошли до госпиталя, Минхо нахмурился, заметив перед крыльцом повозку. Вернее, почти карету — лакированную, блестящую даже под темными тучами, запряженную двумя белыми лошадьми, которые лениво перемешивали копытами грязь.       — Señorito Хенджин приехал! — Чонин тут же рванул вперед, с широкой улыбкой подбегая к лошадям, чтобы погладить их теплые морды. Те тянулись к его лицу, пытаясь языками достать до носа, вызывая звонкий детский смех.       Минхо этой радости не разделил. Наоборот, столь внезапный визит показался ему странным. Хенджин стал приезжать гораздо реже с тех пор, как больных заметно убавилось и необходимость в постоянных поставках отпала, а Феликс ни разу не упоминал, что они ждут гостей.       Одним строгим врачебным взглядом оторвав Чонина от лошадей, он вошел внутрь вслед за ним. В стоящей тишине чужие голоса оказались слышны уже с порога и сразу врезались в слух. Один принадлежал Феликсу с дрожащими, нервными нотками.       Уловив раздражение коллеги в разговоре с Хваном, Минхо тут же поймал Чонина за шкирку, останавливая буквально в шаге от того, чтобы помчаться вверх по лестнице.       — Что ты делаешь? Отпусти! — зашипел мальчишка, начиная извиваться, как лесная змея. — Я еще ничего не сделал, чтобы ругаться. А если и сделал, то сначала докажи, а потом хватай.       — Успокойся, — тихо произнес Ли и развернул его к себе за плечи. — Принеси воды из колодца.       — Но я хотел к señorito…       — Прямо сейчас, Чонин, — Минхо чуть сильнее сжал пальцы на его куртке. — Давай.       Надувшись, тот недовольно выпятил губы, но все же развернулся, схватил с лавки ведро и ушел.       Минхо лишь посмотрел, как закрылась дверь, снял пальто, повесил на вешалку и ступил на лестницу. Пронзительный скрип половицы заставил его замереть, но голоса наверху не стихли, наоборот, стали только отчетливее.       — …нет, не нужно было приезжать. Зачем ты меня мучаешь? Это больно, понимаешь? Я не хочу-       — Прости, я не думал, что причиняю тебе боль своими чувствами. Я же искренен, Феликс. Привез тебе фрукты, потому что ты писал, что хочешь…       — Спасибо, но я не просил приезжать. Что скажут люди? А твой отец? Наследник уважаемой семьи ведет себя как посыльный у какого-то лекаря.       — Не говори так о себе.       — Сеньор Хван, пожалуйста, прекратите, — судя по голосу, Феликс уже готов был сползти по стене. Его шепот неприятно отдавался где-то глубоко в груди.       — Ах вот как? Eso es lo que quieres? Снова перейдем на «сеньоров»?       Минхо зажмурился. Он больше не мог этого слушать, чувствуя мерзкий стыд от подслушивания. Правильнее было бы просто уйти, не выдавая своего присутствия, но ноги упорно отказались отступать. Феликсу явно нужно было остыть и сначала разобраться в себе, прежде чем он сгоряча сделает то, о чем потом пожалеет.       Сжав перила до побелевших костяшек, Ли специально громко прочистил горло и поднялся выше, натягивая на лицо привычное невозмутимое выражение.       Они стояли в начале коридора, недалеко от лестницы. Феликс замер, прижавшись спиной к стене. Щеки горели румянцем, а глаза подозрительно поблескивали от влаги. Хенджин стоял напротив, держа руки в карманах. Выглядел он, как всегда, безупречно: дорогой темный костюм, небрежно завязанный на шее шелковый платок и уложенные назад волосы.       — Минхо, — Хенджин обернулся с приветливой улыбкой. — Рад тебя видеть. Уже думал, не застану. Странно, что ты еще сюда не переехал.       — И тебе доброго дня, — отмахнулся тот, подходя ближе.       Воспользовавшись тем, что Хван отвлекся, Феликс тут же протиснулся между ними.       — Я на кухне, — бросил он и быстро спустился по лестнице, ни разу не оглянувшись.       Минхо проводил его усталым взглядом и снова повернулся к гостю, который в тот же момент оторвал глаза от лестницы, облокачиваясь на подоконник.       — В чем причина такого… неожиданного визита? — спросил Ли и встал рядом, глядя на серое дождливое небо за окном.       — Умею удивлять. Правда, не всегда приятно, — горько усмехнулся Хван. — Как работа? Феликс писал, что ты стал много времени проводить в библиотеке. Оттуда сейчас?       — Вы переписываетесь?       Ли удивленно приподнял брови. Ему казалось, Феликс всеми силами старается избегать Хенджина, но, видимо, это касалось только личных встреч.       Хван коротко кивнул, не став ничего объяснять, однако огонек в глазах на мгновение погас, выдавая то, что он обычно прятал за легкостью — тоску по человеку, который находится совсем рядом и одновременно остается недосягаемым.       Минхо не хотелось говорить о себе, но затянувшееся молчание показалось еще более неловким.       — Я и правда стал посещать вашу библиотеку, — он сел на подоконник. — Там много интересных старых книг и есть архивные записи, которые помогают мне в лечении пациентов.       — Разумеется, — заметив его реакцию, Хенджин тоже сел рядом и прислонился виском к деревянной раме, лениво поворачивая голову. — А как там Джисон? Один работает?       — Вы знакомы?       Он выпалил это слишком быстро, но ничего не смог с собой поделать. Стоило прозвучать этому имени, как внутри будто что-то переключилось.       Хенджин тихо рассмеялся.       — Не то чтобы близко. В детстве я гонял его и своего primo Рамиро по саду, — на губах появилась легкая улыбка. — Они срывали недоспелые вишни, потом у обоих болели животы. А еще кидались косточками. Было весело.       — И правда, — Минхо тепло улыбнулся. — Хорошо, наверное, проводить детство в маленьком городке. У меня всегда были гимназия, учителя, а в свободное время я сопровождал отца на разных мероприятиях. Не сказать, что плохо, но…       — Знаю, — Хенджин выдохнул, и улыбка сразу погасла. — Я тоже редко так веселился. Отец с десяти лет готовит меня к тому, чтобы я продолжил его дело. Но за этими двумя мне нравилось наблюдать. Правда, потом…       Почувствовав, как воздух в коридоре будто стал плотнее, Минхо невольно расправил плечи. Внутри дернулось странное предчувствие.       — Что? — он постарался спросить как можно непринужденнее.       Хван пожал плечом, ковыряя ногтем засечку на доске.       — Они перестали общаться. Джисон просто однажды перестал приходить. Рамиро очень тосковал все лето, а потом… уехал и больше не захотел возвращаться. Не знаю, что между ними произошло. Я навещал его несколько раз в Париже, — он посмотрел на Минхо. — Ты ведь там же учился?       В ответ получил кивок.       — Жаль, что мы не встретились раньше. Там даже воздух другой. Свободный, наверное.       Он тяжело выдохнул и привалился спиной к стеклу.       — Франция вообще очень красивая страна, а Париж… Именно Париж и мой брат открыли мне глаза на многие вещи, которые здесь казались невозможными. Понимаешь, о чем я?       Как и всегда в разговоре с Хенджином, Минхо чувствовал, что за простыми словами он прячет гораздо большее. Речь была вовсе не о Франции.       Разум приказывал промолчать.       — Кажется, понимаю, — спустя минуту тишины и прямого взгляда все же ответил Минхо.       Хенджин еще какое-то время смотрел на него, однако на лице не появилось ни капли удивления, словно он и без того все давно знал. Знал и молчал, потому что некоторые слова могли стоить человеку свободы или даже головы.       — Спасибо, — почти шепотом произнес он, так и не уточнив, за что именно благодарит. — Я редко встречал таких людей, как мы с тобой. Тех, кто не боится себя и не прячется за фальшивой маской.       — Для кого-то это способ выжить.       — Один выживает, убивая второго. Я не хочу быть чьей-то жертвой.       Они снова замолчали. Этого было достаточно, чтобы понять друг друга и одновременно осознать, насколько они разные, но все же объединенные одной и той же болью.       — Феликс хороший человек, — неожиданно для самого себя выдохнул Ли, глядя на стену напротив. — Но ему нужно время.       — Я знаю. Мне ничего другого и не остается, кроме как ждать.       Хван соскользнул с подоконника и заправил за уши выбившиеся пряди, не обращая внимания ни на слегка растрепанные волосы, ни на помявшийся пиджак.       — Мне пора. Рад был повидаться, доктор.       Он протянул руку, и Минхо пожал ее, вкладывая в этот жест ту небольшую поддержку, на которую был способен.       Раньше ему никогда не приходилось утешать или выслушивать чужие душевные терзания, если не считать Лукаса, но тот никогда ничего от него не требовал. Хенджин тоже, однако Минхо не мог позволить себе привычную холодность, потому что дело касалось не только Хвана. Феликс нуждался в этом гораздо сильнее и за короткое время успел стать другом, которого не хотелось оставлять одного.       Минхо проводил Хвана до выхода. На улице Чонин сидел на ступеньках, и, судя по всему, терпеливо ждал, когда его señorito наконец появится. Стоило Хенджину выйти, как мальчишка тут же оживился и принялся что-то быстро ему рассказывать, активно жестикулируя руками. Уже уходя, Ли успел заметить, как Хенджин мягко гладит его по голове.       Вернувшись на кухню, он увидел Феликса, стоящего у окна со скрещенными руками. Веки были красными, будто их несколько минут подряд усиленно терли, но само лицо не выражало абсолютно ничего.       — Он уехал, — тихо сказал Минхо, присаживаясь за стол.       — Вижу, — Феликс покачал головой и сел напротив, сложив руки в замок на бедрах. — Он зол на меня? Или обижен?       В его глазах мелькнула боль вперемешку с виной и чем-то горьким, от чего сводило зубы. Лекарь попытался натянуть усмешку, но вышло так криво и неестественно, что его становилось даже жаль.       — Ни то ни другое, — старший дернул головой. — Лучше думай не о чужих чувствах, а о своих. Ты выглядел… взволнованным.       — Я всегда взволнован, когда он рядом.       Прошептав это, Феликс поставил локти на стол и уткнулся лицом в ладони, пытаясь спрятаться от чужого взгляда после такого открытого признания. Кончики его ушей мгновенно стали алыми. В тишине кухни послышался короткий, задавленный всхлип.       Минхо не выдержал и протянул руку, осторожно сжав пальцами его плечо.       — Не кори себя. Я просил быть честным хотя бы с самим собой, — голос звучал мягко, но одновременно твердо. — Прости, я не имею права вмешиваться, но не могу смотреть, как ты угасаешь. И должен признать, что сеньор Хван правда хороший человек и действительно дорожит тобой.       — Но я не…       — Он может ждать, это правда. Но не вечно. Ты должен прямо сказать ему, что чувствуешь, даже если это его ранит. Боль будет сильной, но пройдет, в отличие от неизвестности и пустой надежды.       Видимо, Феликс больше не смог выносить этого напора. Резкий удар ладони о стол пронесся по кухне, заставив Минхо вскинуть брови и убрать руку.       Вскочив с места и едва не опрокинув стул, лекарь подошел к ведру с холодной водой, которое недавно притащил Чонин, опустил туда кружку и жадно сделал несколько глотков. Потом осушил ее полностью и сразу налил еще.       — No sabes nada, — вернувшись обратно, он с глухим стуком поставил кружку перед Минхо, расплескав воду по столу и его рукаву. — Тебе не понять, что я чувствую. Спасибо, что не отвернулся после того, как все узнал, но это не одно и то же. Ты не был в моей шкуре.       — А что, если был?       Фраза сорвалась резко и настолько неожиданно, что Феликс мгновенно замолчал, удивленно приоткрыв рот.       Минхо поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.       — Что, если я понимаю тебя как никто другой? — продолжил он, больше не смягчая тон. — Церковь, бог и люди считают это чем-то страшным, постыдным, а самого человека грязью. Но разве я, по-твоему, заслуживаю этого? А Хенджин? А ты сам?       Он замолчал, тяжело втягивая спертый воздух.       По Феликсу эти слова явно ударили хлыстом, но по самому себе еще сильнее.       Проговорив все вслух, он вдруг вспомнил, как принимал себя через страх, отрицание и разочарование, как бесконечно торговался с собственным разумом и надеялся, что это ошибка, которая однажды просто исчезнет сама собой.       — Ты никогда не… — начал Феликс и сделал крохотный шаг вперед, тут же замирая на месте. — Господи, Минхо… Я… Клянусь, я никому не скажу, — он приложил ладонь к груди, испуганно бегая взглядом по лицу напротив. — Я не считаю тебя грязным. И нет, ты не заслуживаешь осуждения. Ты буквально самый умный, самый упорный и честный человек, которого я встречал. Ты…       — Подожди, — Ли поднял ладонь и спокойно посмотрел в глаза. — Запомни все, что сейчас хотел сказать. То же самое я готов сказать и о тебе. И я тоже никому ничего не скажу. Просто надеюсь, что однажды ты позволишь себе жить. Что бы ни случилось, людям свойственно ошибаться, но лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего так и не решился сделать.       Феликс заторможенно кивнул и медленно опустился обратно на стул, запуская ладони в волосы. Его трясло. То ли от сильных эмоций, то ли от страха теперь не только за себя и Хенджина, но еще и за Минхо.       Молчание давило тяжелым грузом, сгущая даже воздух.       — Это все слишком, — едва слышно прошептал лекарь, стискивая зубы. — Прошу… Давай не сейчас, — он покачал головой и отвернулся к окну. — Мне нужно как-то… свыкнуться с этими мыслями.       Минхо понимающе кивнул.       — Так будет правильно.       Он глубоко вдохнул, возвращаясь к тому, от чего пытался отвлечься весь день.       Где-то в городе Джисон оставался совсем один и, если предположения Минхо были верны, даже не подозревал о том, что происходит с ним на самом деле. Служил чужим усопшим против собственной воли, возможно, был обречен с самого начала. Этот парень уже слишком многое пережил и продолжал прятаться за толстыми стенами. Он не заслуживал такой участи.       Кулак сам собой сжался под столом.       — Где живет ваш семинарист?       — Зачем тебе это? — Феликс резко поднял голову. Нижняя губа по-детски дрогнула.       — Это не связано с нашим разговором, Феликс, — заверил старший, не отводя взгляда. — Я пока не могу рассказать почему, но это очень важно. И касается жизни… дорогого мне человека. Confías en mí?       Судя по расширившимся глазам, вопросов у Феликса стало только больше. Но вместо того чтобы их задавать, он помолчал несколько секунд и коротко кивнул.       — Да. Да, верю. Его дом с другой стороны церкви, вниз по холму. Он там один, ставни синие, не перепутаешь.       — Спасибо, — Минхо поднялся и посмотрел на часы, понимая, что опоздал на обход уже на полчаса. — У нас обход, но ты можешь посидеть здесь. Я сам.       Он уже стоял в дверном проеме, когда Феликс внезапно окликнул его по имени.       Врач обернулся.       — Не знаю, что у тебя случилось, но береги себя. Я волнуюсь. И… его береги. Дорогого человека.       Щеки лекаря тут же покраснели, а взгляд опустился в пол.       Минхо слабо улыбнулся.       — Я справлюсь, — произнес он уверенно, потому что сейчас не имел права сомневаться. — А ты подумай о моих словах.       Не дожидаясь ответа, он вышел в коридор, чувствуя, как внутри по-прежнему тяжело переплетаются страх, усталость и странная теплая надежда.       Ему нужно было попасть к семинаристу как можно скорее.

⸸━━✞━━⸸

      Из госпиталя Минхо вышел уже глубокой ночью. К семинаристу он так и не попал: под вечер трое лесорубов буквально внесли на руках окровавленного четвертого. Тот рубил лес, и дерево свалилось прямо на него. Минхо насчитал несколько переломов, разбитую голову и свернутую шею. Мужчина еле дышал, когда его укладывали на койку, а через несколько минут перестал вовсе.       Они с Феликсом потом еще несколько часов отмывали коридор и палату от крови, чтобы та не присохла к дереву и не впиталась намертво, но густой металлический запах все равно въелся под кожу и до сих пор стоял в ноздрях.       Холод после затяжного дождя отрезвлял рассудок и наполнял легкие чем-то землистым, вперемешку с хвоей и мокрым деревом. Запахнув пальто от неожиданного порыва ветра, Минхо поднял фонарь выше, освещая неровную, размытую дождями дорогу. Главное, чтобы снова не полило раньше, чем он доберется до дома.       Под ногами хлюпала грязь, подошвы проскальзывали на мокрой траве, из-за чего подъем на холм превращался в настоящее испытание.       Когда тропа поравнялась с кладбищем, он машинально посмотрел в ту сторону. Плотный туман вытекал из-за деревьев и плыл между могилами, поглощая покосившиеся кресты. Желудок мгновенно скрутило знакомым, леденящим чувством внезапного страха.       Минхо остановился, вслушиваясь в мертвую тишину и боясь, что сейчас снова услышит колокольный звон. Где-то глубоко в лесу ветер шевельнул листву и уронил несколько капель в лужу под деревом.       Тихо.       Облегченно выдохнув, он сделал шаг и в ту же секунду краем глаза заметил мелькнувший в темноте крохотный огонек, отчего тут же замер.       Мурашки прошли от шеи вниз по спине, забираясь под пальто, а сердце с грохотом ударило в уши. Он сощурился, вглядываясь в темноту, но других огней, как в прошлый раз, не было. Только один, медленно двигающийся к тропинке, выходящей прямо на дорогу.       Ноги будто превратились в задубевшее дерево.       Огонек, совершенно не похожий на свет фонаря, не спеша приближался. Вскоре из тумана выступила одинокая фигура.       Чанбин копал на ночь глядя могилу для сегодняшнего мертвеца или кто-то пьяный заблудился по дороге домой?       Ему отчаянно хотелось, чтобы верным оказался хотя бы один из этих вариантов, но уже через несколько секунд Минхо понял, что ошибался.       Вместо лампы человек держал небольшую свечу со слабым колышущимся пламенем, которое почему-то не гасло от ветра. Рука сжимала ее ровно, почти прижатой к груди, так, что свет падал на деревянный крест, зажатый в пальцах другой руки.       Сглотнув, Минхо посмотрел выше: темные волнистые волосы, прилипшие к вискам, спадали на знакомое бледное лицо.       Между ними оставалось всего несколько метров, и теперь он отчетливо видел открытые, но абсолютно пустые глаза, смотрящие будто сквозь него и весь окружающий мир.       — Джисон… — прошептал он, но на деле не выдавил ни звука.       Фонарь выпал из рук и тут же потух.       Младший шел прямо на него, ровно ступая босыми ногами по мокрой земле, в тонкой ночной рубашке, распахнутой почти до середины груди, и коротких льняных штанах. Выйдя на дорогу, он начал поворачивать в сторону города.       Только тогда Минхо наконец заставил себя пошевелиться.       — Джисон, ты меня слышишь?       Тот не отреагировал, продолжая идти вперед.       Сорвавшись с места, врач быстро обежал его и преградил путь собой, схватившись за плечи обеими руками.       — Джисон.       Кожа оказалась ледяной даже сквозь ткань. Под пальцами чувствовалась мелкая непрерывная дрожь замерзшего тела.       — Хан Джисон, посмотри на меня, — почти взмолился Ли, стараясь не повышать голос, чтобы не напугать его.       Просьба была бессмысленной. Джисон и так смотрел прямо на него, но, казалось, не видел совсем. В черных глазах отражался только блеклый огонь свечи, делая их пугающе похожими на тлеющие угли.       — Боже… что с тобой…       Теперь уже самого Минхо трясло от паники, которую он никогда прежде не испытывал так остро.       Дышать становилось все труднее, земля словно уходила из-под ног, вызывая головокружение, но он продолжал держаться. В мыслях лихорадочно переворачивались все накопленные за жизнь знания, но ни одно из них не подходило под происходящее. Даже то, что он знал про хождение во сне и состояние транса.       Джисон тем временем продолжал стоять напротив, даже не пытаясь его обойти или вырваться. И почему-то Минхо не сомневался: стоит ему отпустить его хоть на секунду, и тот снова направится вперед.       Что-то внутри наконец перещелкнуло. Рвано выдохнув, Ли обхватил ледяные щеки ладонями и наклонился ближе.       — Дай знак, что ты меня слышишь. Mi bien, вернись, где бы ты ни был. Ты нужен мне здесь, — он не думал ни секунды перед тем, как эти слова сорвались с губ. Это говорил уже не разум, а сердце и паника, бурлящая в крови. — Прошу, — голос сорвался на шепот. — Дай мне помочь.       Что-то изменилось.       Сначала почти незаметно, будто воздух между ними внезапно сжался в плотный комок. Потом в тишине послышался тихий, едва уловимый звук: выдох, а следом вдох. И вдруг Джисон вскрикнул, выронил свечу и тут же прижал к себе ладонь. От горячего воска на коже остался красный след.       — Чт-то?.. — хрипло выдохнул Хан, резко поднимая глаза.       Его настоящий, живой, растерянный взгляд встретился со взглядом Минхо и тут же метнулся к кресту, до сих пор зажатому в пальцах.       Лицо вытянулось от ужаса и стало еще бледнее, будто вся кровь разом схлынула. Расширив глаза, он резко отбросил крест в сторону и отступил на шаг.       — Минхо?.. — губы почти не слушались, онемевшие от холода. — Что… что происход-дит? Где… почему я…       — Gracias a Dios, — выдохнул Минхо, только сейчас осознав, что тот наконец пришел в себя. — Мы у кладбища, Джисон. Ты…       Он опустил взгляд на босые ноги младшего. По-хорошему нужно было как можно скорее увести его в тепло, но Хан сейчас был слишком шокирован, чтобы просто послушно пойти без объяснений.       — Я шел домой, увидел свет и остановился. Ты шел оттуда, не слышал меня, будто… будто тебя что-то вело.       Джисон начал дышать чаще, почти задыхаться.       — Нет, — его резко передернуло. — Нет, этого не может быть. Я л-лег сп-пать… Я был дома… Я не помню, как вышел!       — Пожалуйста, не…       Минхо уже слышал в его голосе первые истерические нотки, мгновенно усилившие и его собственную тревогу.       — Что со мной происходит?! Минхо, скажи мне, что это?! Я не понимаю, как здесь оказался. Я не помню-       — Тише, — Ли шагнул вперед и притянул его к себе, обнимая холодное дрожащее тело и зарываясь пальцами в мокрые от тумана волосы.       Он почувствовал, как Джисон на секунду напрягся, будто собирался отстраниться, но так и не сделал этого.       Минхо только крепче прижал его к себе.       — Я не знаю, Джисон-и. Я сам ничего не понимаю, но мы со всем разберемся. Хорошо? Я буду с тобой, — он на мгновение прикрыл глаза, ощущая под ладонями чужую дрожь и слишком быстрое дыхание. — Ничего больше не случится.       Похоже, эти слова окончательно добили и без того раздавленного Джисона. Коротко кивнув, он просто обмяк в руках Минхо и прижался лбом к его плечу.       Позволив этим отчаянным объятиям задержаться на несколько лишних секунд, Ли чуть отстранился, тут же пожалев об этом. Он быстро стянул с себя пальто и накинул его на плечи младшего, самостоятельно просовывая его руки в рукава и застегивая пуговицы, потому что тот совсем перестал реагировать. Шок и холод парализовали его полностью.       — Пойдем ко мне. Нельзя тебе так оставаться.       — Но…       — Джисон, пожалуйста, — Минхо взял обе его ладони в свои и поднес к губам, согревая теплым дыханием. — До библиотеки дальше идти, а ты босой. Мой дом совсем рядом. Доверься мне, умоляю.       Он посмотрел ему в глаза, стараясь найти там ответ и одновременно передать все, что чувствовал сам.       Пауза затягивалась, а Хан продолжал молчать, не выказывая ни малейшего несогласия.       Приняв это за «да», Ли потянул его за собой в сторону дома. Он почти бежал, то и дело поглядывая на голые ступни Джисона, тогда как тот безвольной куклой шагал следом, словно до сих пор не до конца понимал, где находится. Минхо лишь сильнее сжал зубы, едва не начав молиться богу, чтобы этот путь оказался короче.       Когда знакомое крыльцо наконец показалось перед глазами, он буквально затащил Хана по ступеням и быстро протолкнул внутрь, наглухо запирая дверь.       Дома Минхо схватился сразу за все. Зажег свечи и лампу на кухне, закинул растопку в камин, поставил воду греться. Он носился по дому почти в беспамятстве, пока Джисон стоял посреди комнаты в чужом пальто и неподвижно смотрел куда-то в угол.       — Сейчас станет теплее, — раздев его, старший тщательно обтер полотенцем открытые участки кожи и пододвинул стул. — Садись.       Тот послушно сел.       Пока грелась вода, Минхо порылся в шкафах, приготовил травы для успокаивающего чая и быстро переоделся, натянув первое, что попалось под руку. Все происходило почти автоматически, потому что мысли постоянно возвращались к Джисону, сидевшему сейчас у него на кухне.       Джисон лишь едва заметно вздрогнул, когда Ли опустил его ноги в таз с теплой водой, и вяло кивнул на просьбу отмыться, пока тот сходит за чистой одеждой.       После того как младший переоделся, Минхо поднес к его губам только что приготовленный настой.       — Выпей. Это поможет успокоиться.       Самому бы тоже не помешало.       В спальне все еще было прохладно. Старый дом нагревался долго, а до этой комнаты, находившейся дальше остальных, тепло добиралось особенно медленно. Другой кровати у него все равно не было, как и выбора.       Отвернув одеяло, Минхо дождался, пока Джисон ляжет, и накрыл его сверху еще и шерстяным пледом.       — Все хорошо? Болит что-нибудь? — почему-то шепотом спросил он, обеспокоенно вглядываясь в лицо младшего.       — Нет, — сипло выдохнул Хан, машинально проводя языком по трещине на губе.       — Хорошо. Я… обещаю, что утром мы поговорим.       Минхо уже собирался развернуться и уйти, решив, что младший вряд ли позволит ему оставаться рядом с постелью, но сомкнувшиеся на его запястье пальцы тут же остановили.       — Останься… — тихо попросил Джисон и сразу отвел взгляд. — Не хочу оставаться одному. Все это…       Он так и не договорил.       Ли осторожно лег рядом поверх одеяла, даже не задумываясь над этим решением.       — Хорошо. Я буду здесь.       Между ними оставалось небольшое расстояние. Они не касались друг друга, не смотрели. Одного присутствия уже хватало, чтобы не сойти с ума. По крайней мере, Минхо спасался тем, что просто слушал дыхание Джисона, ощущая, как тот постепенно перестает дрожать.       Он не знал, сколько прошло времени, но собственное сердце тоже успокоилось, перестав разрывать грудную клетку.       — Когда отец меня вылечил и решил оставить у себя, я боялся спать в одиночестве, — неожиданно начал Ли, проглотив сухой ком в горле. — У него огромный дом с высокими потолками, а моя кровать стояла прямо напротив окна. Мне было так страшно, потому что я не мог видеть сразу всю комнату. Все казалось слишком большим, темным и пугающим. Помню, как расплакался посреди ночи, приняв дверцу шкафа за чудовище.       Джисон натянул одеяло до подбородка.       — Я не боюсь темноты, — пробурчал он на удивление ровно, чем вызвал у Минхо короткую усмешку.       От этой привычной ворчливости внутри стало спокойнее.       — Не знаю, чего именно я тогда боялся, — старший тихо вздохнул. — Отец несколько раз приходил меня успокаивать и сидел рядом, пока я не засну. Детских книг у него тогда еще не было, поэтому вместо сказок на ночь я слушал научные труды по медицине, — теплая улыбка сама появилась на его губах. — Потом все прошло.       — А я сам себе сказки читал перед сном, — уже едва шевеля губами проговорил Хан и широко зевнул.       Минхо промолчал.       Еще через несколько минут дыхание Джисона стало совсем медленным и глубоким, а сам он окончательно провалился в сон. Полежав еще немного и убедившись, что тот не проснется от малейшего движения, Минхо бесшумно поднялся с кровати и подошел к рабочему столу. Сев на стул, он зажег свечу и только сейчас позволил себе по-настоящему подумать о том, что произошло.       Джисон снова шел по кладбищу — босиком, будто не чувствуя холода, с крестом и свечой, о которых даже не подозревал, и с глазами, смотрящими сквозь мир.       Это было именно то, о чем говорил Чонин, — проводник ближе к мертвым, чем к живым.       Осознание не шокировало так сильно, как должно было, потому что он уже давно это понимал. Просто раньше отказывался верить, упрямо переубеждая самого себя. В груди болезненно кольнула вина. Сколько времени он уже потерял?       Руки сами потянулись к ящику стола. Он достал ту самую книгу с легендами, которую когда-то взял в библиотеке, но так и не решился прочесть, открыл нужную главу и пропустил описание самой Santa Compaña. Глаза опустились ниже, к строкам о проводнике.       Минхо прочитал первое предложение шепотом:       — El que guía la procesión es siempre un vivo.       Дальше читал молча.       Проводника не выбирают — мертвые находят его сами. Это всегда тот, кто носит в себе вину, горе или то, что держит его на границе между мирами. Его разум слаб и уязвим, а дух сломлен и не способен сопротивляться.       Проводник не помнит своих ночей. Утром он просыпается с болью в ногах и запахом воска на руках. С каждым разом его тело слабеет, истощается, лишается сна. Те, с кем удавалось поговорить, рассказывали, что не чувствовали ничего, кроме постоянной усталости и желания покинуть этот мир. Процессия не отпускает его, пока не завершит свой путь в этом месте или пока у него не заканчиваются силы идти. Когда это происходит, он умирает.       Проводник может выжить, только если передаст свой крест другому.       Иначе смерть.       Опустив книгу на стол, Минхо медленно моргнул и посмотрел через плечо на спящего Джисона. Он выглядел так спокойно и беззащитно, что от этого болезненно сжималось сердце: темные волосы разметались по подушке, ладонь по-детски лежала под щекой.       Слишком живой, настоящий и хрупкий. Совсем не похожий на человека, которого описывала книга.       Страх за него был таким глубоким, что почти душил, но Минхо не позволил себе раствориться в этом чувстве.       И Джисону не позволит.       Это не закончится так.       — Мы справимся, — прошептал он, уводя взгляд на темное окно. — Я не дам тебе уйти.