Случайная встреча

"Захаживания" Хуа Чэна продолжались две с половиной недели. В понедельник он пришёл с "мигренью". В среду с "подозрением на сотрясение" (якобы упала гитара на голову). В пятницу — с "острой болью в пальце", потому что порезал струной. Се Лянь уже не пытался его выгонять. Он просто вздыхал, мерил давление, проверял пульс, слушал лёгкие и вписывал в карточку "Жалоб нет. Симуляция". Хуа Чэн читал это через плечо и улыбался с видом кота, объевшегося сметаны. Но между этими визитами происходило кое-что ещё. Они разговаривали. Сначала осторожно: о погоде, о сменах, о дурацких пациентах. Потом смелее. Се Лянь, заваривая себе чай в ординаторской, вдруг ловил себя на том, что рассказывает Хуа Чэну про сложный вызов ночью, а тот слушает - серьёзно, не перебивая, и смотрит так, будто каждое слово было важным. — Гэгэ, тебя хороший почерк, — заметил как-то Хуа Чэн, заглядывая в журнал. — Врачи так не пишут. — Я фельдшер, — поправил Се Лянь, не обращая внимание на то, как его начали называть,. — И я стараюсь. — Милый. — Сань Лан. — Что? Комплимент. Се Лянь краснел. Хуа Чэн улыбался. К концу первой недели они перешли на «ты». К концу второй - Се Лянь перестал вздрагивать, когда Хуа Чэн неожиданно оказывался рядом. К концу третьей - он начал замечать, что смотрит на дверь чаще, чем на кардиомонитор. Это было тревожным признаком. Се Лянь узнал что Хуа Чен играет на гитаре. Не просто «балуется», а профессионально — у него дома целая стена инструментов, и иногда он пишет музыку. Се Лянь однажды застал его в коридоре с наушниками, где тот тихонько наигрывал что-то пальцами по колену. — Ты где учился? — спросил Се Лянь. — Нигде, — Хуа Чэн пожал плечом. — Самоучка. У меня абсолютный слух. — И скромность тоже абсолютная, — усмехнулся Се Лянь. — Это комплимент? — Это констатация факта. Хуа Чэн тогда рассмеялся: громко, открыто, запрокинув голову. Се Лянь смотрел на его кадык, на родинку под глазом, на улыбку — и чувствовал, что земля уходит из-под ног. Ещё Хуа Чэн оказался мотоциклистом. Чёрный байк с красными вставками стоял обычно за углом больницы, и иногда Се Лянь видел, как Хуа Чэн уезжает — ветер треплет его волосы, одежда развевается, а он даже не надевает шлем. — Ты убьёшься, — сказал Се Лянь в первый раз, когда это увидел. — Не убьюсь, — отмахнулся Хуа Чэн. — Ты же меня вылечишь. — Фельдшер не лечит идиотизм. — А жаль. Хуа Чэн обожал ночные улицы, дождь ("он чистит воздух"), острый кофе и сладкие пирожки с грибами — эту странную комбинацию Се Лянь запомнил сразу. Ещё он ненавидел, когда его жалели, и терпеть не мог говорить о прошлом. Се Лянь не настаивал. Вместо этого он просто слушал, как Хуа Чэн рассказывает о своих поездках, о закатах на набережной, о том, как однажды его байк заглох посреди трассы и ему пришлось толкать его три километра. — Это было ужасно, — сказал Хуа Чэн. — Я чуть не умер от скуки. — Ты всегда умираешь от скуки, — заметил Се Лянь. — Это твой главный диагноз. — Нет, — Хуа Чэн посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Мой главный диагноз — это ты. Се Лянь подавился чаем. ————— Хуа Чен же в свою очередь узнал что Се Лянь обожал порядок. Его стол в ординаторской всегда был идеально чистым — ручки по одной стороне, бланки по другой, градусник строго на салфетке. Хуа Чэн специально двигал что-нибудь на пару сантиметров, чтобы посмотреть, как Се Лянь будет возвращать всё на место (и возвращал, с каменным лицом и сердитым взлядом). Се Лянь жил один, в маленькой квартире на окраине, и готовить почти не умел. Поэтому питался печеньем, растворимым кофе и тем, что приносили сердобольные медсёстры. — У тебя цинга будет, — сказал Хуа Чэн после того, как узнал. — У фельдшеров не бывает цинги, — парировал Се Лянь. — Это профессиональная деформация или просто упрямство? — И то, и другое. Хуа Чэн тогда вздохнул и на следующий день притащил термос с горячим супом. Се Лянь пил его в обед, чувствуя, как тепло разливается по груди, и почему-то хотелось плакать. Ещё Се Лянь оказался до ужаса заботливым. Даже к тем, кто этого не заслуживал. Как-то в приёмный покой привезли пьяного мужчину, который матерился и размахивал руками. Се Лянь обработал ему ссадину на лбу — аккуратно, нежно, словно тому было семь лет, а не сорок с плюсом. — Ты святой, — сказал тогда Хуа Чэн, наблюдая из-за угла. — Нет, — ответил Се Лянь, вытирая руки. — Просто устал. — От чего? — От того, что люди не берегут себя. Он сказал это таким усталым, тихим голосом, что у Хуа Чэна что-то сжалось в груди. И он пообещал себе, что будет беречься. Ну, хотя бы чуть-чуть. Ближе к концу второй недели Се Лянь заметил, что перестал воспринимать визиты Хуа Чэна как помеху. Он начал их ждать. Это случилось не в один момент. Просто однажды вечером, когда дежурство подходило к концу, а Хуа Чэн всё не появлялся, Се Лянь поймал себя на том, что смотрит на дверь каждые пять минут. — Кого-то ждёте? — лукаво спросила медсестра. — Нет, — слишком быстро ответил Се Лянь. — Никого. — Конечно-конечно. Он отвернулся к монитору и попытался убедить себя, что это просто привычка. Всего лишь привычка. Привычка видеть каждый день в приёмном покое высокого парня (Хуа Чен был выше Се Ляня на пол головы, даже несмотря его на ввсокий рост) в чёрном с серьгой-бабочкой, который улыбается так, будто Се Лянь - единственное, ради чего стоит просыпаться. Это не сработало. Через десять минут дверь открылась. Вошёл Хуа Чэн — с мокрыми волосами (опять дождь), с пакетом свежих маньтоу и с виноватой улыбкой. — Прости, задержался, — сказал он, как будто они договаривались. — Концерт был. — Какой концерт? — Я выступал в баре. Народ требовал на бис. — Ты играешь в барах? — Иногда. Когда хочется внимания. Се Лянь хотел сказать что-то едкое, но вместо этого просто улыбнулся. — Сань Лан, я думал, ты не придёшь, — сказал он тихо. Хуа Чэн замер. Потом на его лице расцвела улыбка, и он шагнул ближе, положил пакет на стол и спросил голосом, в котором не было ни капли привычной насмешки: — Скучал? Се Лянь отвернулся к чайнику. — Чай будешь? — спросил он вместо ответа. — Буду, — Хуа Чэн сел на привычный стул у стены. — С сахаром. Два куска. — Знаю. — Вот как. — У тебя всегда два куска. Хуа Чэн улыбнулся той улыбкой, от которой у Се Ляня слабели колени. И тихо сказал: — Ты запомнил. Се Лянь молча насыпал сахар. Два куска. Как всегда. ————— Когда прошёл месяц с их первой встречи, Се Лянь уже не мог представить своих смен без Хуа Чэна. Это пугало. Это было неправильно. Фельдшер не должен ждать постоянного, хитрого клиента, который придумывает себе болячки только ради того, чтобы увидеть его. Но он ждал. Он ждал, когда откроется дверь. Когда в приёмный покой ворвётся запах дождя и табака. Когда Хуа Чэн устанет притворяться больным и просто сядет на свой стул с чашкой чая, два куска сахара, и начнёт рассказывать, как написал новую мелодию или как чуть не упал с мотоцикла на повороте. Он ждал. И это было самым страшным и самым прекрасным, что случалось с ним за последние годы. Однажды ночью, когда Хуа Чэн ушёл — снова с лисьей, снова с "до завтра", снова с этим взглядом, от которого хотелось то ли бежать, то ли остаться навсегда, — медсестра посмотрела на Се Ляня и сказала: — Ты влюбился в своего симулянта. — Нет, — сказал Се Лянь. — Я просто… Он замолчал. Потому что отрицать это было глупо. Даже танометр не требовался — пульс зашкаливал каждый раз, когда Хуа Чэн входил в дверь. — Он не симулянт, — тихо сказал Се Лянь, глядя в окно, где в темноте уже мелькнула красная точка хвостового огня мотоцикла. — Он… постоянный. Медсестра улыбнулась и ушла. А Се Лянь остался один в ординаторской, прижал ладони к горящим щекам и подумал: "Что же ты делаешь со мной, Сань Лан?" Ответа он не получил. Только в кармане халата нашёл оставленную Хуа Чэно м записку: «Завтра в семь. Чай с меня. И маньтоу. И кое-что ещё. Не скучай, гэгэ». Се Лянь спрятал записку в нагрудный карман - туда, где сердце. И улыбнулся.